Человек для себя

Подавление порочных побуждений представляет собой тот тип вытеснения, на который явно или скрыто полагается авторитарная этика как на самую надежную дорогу к добродетели. Хотя подавление на самом деле служит предупреждением против действия, оно гораздо менее эффективно, чем считают его защитники.

Вытеснение импульса означает устранение его из сознания, но оно не означает его уничтожения. Фрейд показал, что вытесненный импульс продолжает действовать и оказывать глубокое влияние на человека, хотя тот этого не осознает. Воздействие вытесненного импульса на человека даже не обязательно оказывается слабее, чем если бы он был осознанным; основное различие заключается в том, что вызванные им поступки носят не открытый, а замаскированный характер, так что человек, действующий в соответствии с побуждением, избавлен от знания о том, что он делает. Рассмотренный нами выше человек с садистскими наклонностями, например, может считать, что он властвует над другими людьми из заботы об их интересах или потому, что обладает сильным чувством долга.

Однако, как показал Фрейд, вытесненные влечения выражаются действием не только в виде рационализаций. У человека может развиться «реактивное формирование», прямо противоположное вытесненному устремлению, как, например, чрезмерная заботливость или доброта. Тем не менее вытесненный импульс проявляется косвенно; Фрейд называл этот феномен «возвратом вытесненного». Если говорить о рассмотренном выше примере, то человек, у которого чрезмерная заботливость развилась как реактивное формирование против его садизма, может использовать эту свою «добродетель» с тем же эффектом, какой имел бы явный садизм: проявляя власть и контролируя. Хотя такой человек чувствует себя добродетельным и превосходящим ближних, его воздействие на окружающих еще более разрушительно, поскольку трудно защищаться против чрезмерной «добродетели».

От подавления и вытеснения совершенно отличен третий тип реакции на деструктивный импульс. Если при подавлении импульс сохраняется и запретно только соответствующее действие, а при вытеснении само побуждение удаляется из сознания и выражается действием только в замаскированном виде, при третьем типе реакции жизнеутверждающие силы в человеке борются против деструктивных, порочных импульсов. Чем более человек осознает последние, тем в большей степени он способен соответственно реагировать. В этом принимают участие не только его воля и разум, но и те эмоциональные силы, которым бросает вызов его деструктивность. В человеке с садистскими наклонностями, например, такая борьба с садизмом приведет к развитию подлинной доброты, которая становится частью его характера и избавляет от необходимости постоянно быть настороже и использовать силу воли для «самоконтроля». При такой реакции внимание сосредоточивается не на чувстве греховности и раскаянии, а на наличии и использовании внутренней продуктивности человека. Таким образом, в результате продуктивного конфликта между добром и злом само зло становится источником добродетели.

Из подхода гуманистической этики следует, что этическая альтернатива существует не между подавлением зла и потворством ему. И то, и другое – и подавление, и потворство – есть лишь два аспекта рабства, и реальная этическая альтернатива имеет место не между ними, а между подавлением-потворством, с одной стороны, и продуктивностью – с другой. Целью гуманистической этики является не противоборство с человеческой порочностью (которой благоприятствует пагубное воздействие авторитарного духа), а продуктивное использование исходных врожденных способностей человека. Добродетель пропорциональна степени продуктивности, которой достиг человек. Если общество заинтересовано в том, чтобы сделать своих членов добродетельными, оно должно быть заинтересовано в том, чтобы делать их продуктивными, а значит, и создавать условия для развития продуктивности. Первое и главное из этих условий – чтобы общество ставило целью всех социальных и политических действий развитие и рост каждого индивида, чтобы человек был единственной целью, а не средством для кого-то или чего-то, кроме самого себя.

Продуктивная ориентация – основа свободы, добродетели и счастья. Бдительность есть цена добродетели, но не бдительность стража, который должен держать взаперти порочного узника, а бдительность рационально мыслящего индивида, который должен осознавать и создавать условия для собственной продуктивности и устранять факторы, ей препятствующие и тем порождающие зло, которое, раз возникнув, может быть остановлено только внешней или внутренней силой.

Авторитарная этика внушает людям идею о том, что добро требует чрезвычайных и непрестанных усилий, что человек постоянно должен бороться с собой и что любой ложный шаг может привести к ужасным последствиям. Этот взгляд вытекает из авторитарной предпосылки. Если бы человек был таким порочным существом и если бы добродетель достигалась только ценой победы над собой, тогда задача действительно казалась бы невероятно трудной. Однако если добродетель – то же, что и продуктивность, ее достижение, хоть и не простое, ни в коей мере не является непосильным и трудным делом. Как мы уже показали, стремление продуктивно использовать свои силы у человека врожденное, и его усилия состоят главным образом в удалении мешающих ему следовать собственным наклонностям препятствий в себе и в своем окружении. Если человек, ставший бесплодным и деструктивным, все более страдает от бессилия и оказывается пойман в порочный круг, то личность, осознающая собственные возможности и продуктивно их использующая, обретает все больше силы, веры и счастья, все меньше и меньше подвергается опасности разлада с собой, создав, если можно так выразиться, «добродетельный круг». Переживание радости и счастья, как мы показали, есть не только результат продуктивной жизни, но и стимул к ней. Подавление порочности может проистекать из самобичевания и печали, но нет ничего более способствующего добродетели в гуманистическом понимании, чем ощущение радости и счастья, сопутствующее продуктивной деятельности. Каждое умножение радости, которое культура обеспечивает своим представителям, дает больше для их этического воспитания, чем могли бы дать все угрозы наказания и проповеди добродетели.

в. Характер и моральные суждения

Проблема морального суждения часто связывается с проблемой свободы воли и детерминации. Одни считают, что человек полностью детерминирован обстоятельствами, которых он не может контролировать, и что представление о том, что человек свободен в своих решениях, всего лишь иллюзия. На основании этой предпосылки делается вывод о том, что человека нельзя судить за его действия, поскольку он не свободен в принятии решений. Противники этого взгляда утверждают, что человек обладает свободой воли, которой может пользоваться независимо от психологических или внешних условий и обстоятельств; следовательно, он ответствен за свои действия и может быть судим по ним.

Казалось бы, психолог вынужден придерживаться детерминизма. Изучая развитие характера, он обнаруживает, что ребенок начинает жизнь в индифферентном моральном состоянии, а его характер формируется внешними влияниями, которые наиболее сильны в ранние годы жизни, когда он еще не имеет ни знаний, ни сил для того, чтобы изменить обстоятельства, определяющие его характер. К возрасту, когда он мог бы попытаться изменить условия своей жизни, его характер уже сформирован, и человек бывает лишен стимула изучать эти условия и менять их, если необходимо. Если мы предположим, что моральные качества человека коренятся в его характере, то не следует ли заключить, что раз он не обладает свободой в формировании собственного характера, то и не может быть судим? Не следует ли заключить, что чем лучше мы понимаем условия, ответственные за формирование характера и его динамику, тем более неизбежным представляется вывод: никого нельзя судить с моральной точки зрения?

Может быть, нам удастся избежать альтернативы между психологическим пониманием и моральным суждением с помощью компромисса, который иногда предлагается сторонниками теории свободы воли. Утверждается, что в жизни людей бывают обстоятельства, которые исключают использование свободной воли и тем самым исключают моральное суждение. Современное уголовное законодательство, например, принимает эту точку зрения и не считает психически больного человека ответственным за свои действия. Сторонники модифицированной теории свободы воли делают еще один шаг дальше, считая, что человек, страдающий не психическим заболеванием, а неврозом и тем самым находящийся под воздействием импульсов, контролировать которые не может, также не должен быть судим за свои поступки. Они утверждают, впрочем, что большинство людей обладают свободой поступать правильно, если они того хотят, а потому подлежат моральным суждениям.

Однако более внимательное рассмотрение показывает, что даже такой взгляд неприемлем. Мы склонны верить в то, что действуем свободно, потому что, как предполагал Спиноза, мы осознаем свои желания, но не осознаем их мотивов. Мотивы же являются следствием определенного соотношения сил, действующих в нашем характере. Каждый раз, когда мы принимаем решение, оно определяется соответственно теми добрыми или злыми силами, которые одержали победу. У некоторых людей одна определенная сила настолько превосходит остальные, что решения представителя такой группы могут быть предсказаны любым, кто знаком с его характером и с преобладающими ценностными стандартами (хотя сам этот человек может питать иллюзию, что принимает решения «свободно»). У других деструктивные и конструктивные силы так уравновешивают друг друга, что их решения практически непредсказуемы. Когда мы говорим, что какой-то человек мог бы поступить и иначе, мы имеем в виду как раз такой случай: говоря так, мы просто имеем в виду, что не могли бы предсказать его действий. Решение, принятое этим человеком, показывает, что одна группа сил была действеннее другой и, таким образом, даже в этом случае решение определялось его характером. Следовательно, будь его характер другим, он и действовал бы иначе, но опять же в строгом соответствии со структурой своего характера. Воля не является абстрактной силой, которой человек обладает отдельно от своего характера. Напротив, воля – не что иное, как выражение характера человека. Продуктивный человек, доверяющий своему разуму и способный любить других и себя, обладает волей, позволяющей ему поступать добродетельно. Непродуктивный человек, которому не удалось развить эти качества и который остается рабом иррациональных страстей, такой воли лишен.

Взгляд, согласно которому наш характер определяет наши решения, ни в коем случае не фаталистичен. Человек хотя и остается, как все другие создания, подвластен детерминирующим силам, является единственным существом, обладающим разумом, единственным, кто способен понять те силы, которые на него действуют, и кто благодаря этому пониманию может играть активную роль в собственной судьбе и укреплять те элементы, которые стремятся к благу. Человек – единственное существо, обладающее совестью. Совесть – это голос, призывающий его обратно к себе, совесть позволяет человеку знать, что он должен сделать, чтобы стать самим собой, совесть помогает человеку осознать цели в жизни и нормы, необходимые для достижения этих целей. Таким образом, мы не беспомощные жертвы обстоятельств, мы способны меняться и влиять на силы внутри и вне нас и контролировать, по крайней мере в какой-то степени, воздействующие на нас условия. Мы можем усиливать те факторы, которые способствуют развитию стремлений к добру, и помогать их реализации. Однако хотя мы обладаем разумом и совестью, позволяющими нам быть активными строителями собственной жизни, сами разум и совесть неразрывно связаны с нашим характером. Если в нем добились преобладания деструктивные силы и иррациональные страсти, страдают и не могут функционировать должным образом наши разум и совесть. Несомненно, разум и совесть – наши самые драгоценные способности, и наша задача – их развивать и использовать, однако они не свободны, не избавлены от детерминации и не существуют отдельно от нашего практического Я; они представляют собой силы в структуре нашей целостной личности и, как любая часть структуры, определяются ею как целым и сами определяют ее.

Если мы основываем свое моральное суждение о человеке на том, мог он или нет принять другое решение, никакого морального суждения вынести нельзя. Откуда, например, можем мы знать о внутренней стойкости человека, позволяющей ему противиться силам окружения, воздействующим на него с детства и впоследствии, или об отсутствии жизнеспособности, из-за чего другой человек тем же силам подчиняется? Как можем мы знать, не повлияло ли на развитие характера индивида в определенном направлении случайное событие, такое как встреча с добрым и любящим человеком, в то время как отсутствие такой встречи могло бы направить его в противоположном направлении? Действительно, знать этого мы не можем. Даже если мы будем основывать моральное суждение на предпосылке, что человек мог бы действовать иначе, факторы его конституции и окружающей среды, влияющие на развитие характера, так многочисленны и сложны, что практически невозможно прийти к обоснованному заключению о том, могло или нет его развитие пойти другим путем. Все, что мы можем предположить, это что существовавшие обстоятельства привели к тому развитию, которое и имело место. Отсюда следует, что если бы наша способность выносить суждение о человеке зависела от наших знаний о том, что он мог бы действовать и иначе, мы как исследователи характера должны были бы признать свое поражение в том, что касается этических суждений.

Однако такой вывод необоснован, потому что исходит из неверной предпосылки и путаницы с определением суждения. Последнее может иметь два разных значения: во-первых, мысленное действие утверждения; во-вторых – деятельность «судьи» по оправданию или осуждению.

Моральное суждение второго рода основывается на идее авторитета, превосходящего человека и выносящего ему приговор. Такой авторитет обладает привилегией миловать, осуждать и наказывать. Его приговор окончателен, поскольку он выше человека и обладает недосягаемыми для него мудростью и могуществом. Даже представление о судье, который в демократическом обществе избирается и теоретически не стоит выше своих сограждан, окрашено древней концепцией судящего божества. Хотя персона судьи не обладает никакой сверхъестественной властью, его должность ею обладает (формы почтения, положенного судье, представляют собой уцелевшие пережитки преклонения перед авторитетом-сверхчеловеком, а неуважение к суду психологически тесно связано с lèse-majеsté[140]). Однако многие люди, не занимающие должности судьи, принимают на себя его роль, вынося моральное суждение, готовые осуждать или оправдывать. Их отношение нередко содержит значительную долю садизма и деструктивности. Возможно, нет другого феномена, в котором крылось бы так много деструктивного чувства, как «моральное негодование», позволяющее проявляться зависти и ненависти под маской добродетели[141]. «Негодующий» человек получает удовлетворение, в кои-то веки обливая презрением и втаптывая в грязь другого; это сочетается с чувством собственного превосходства и праведности.

Гуманистическая оценка этических ценностей имеет тот же логический характер, что и рациональное суждение вообще. Вынося ценностное суждение, человек судит о фактах; он не чувствует себя подобным божеству, превосходящим других и уполномоченным осуждать или прощать. Оценка человека как деструктивного, алчного, ревнивого, завистливого не отличается от врачебного диагноза заболевания сердца или легких. Предположим, мы должны судить убийцу, о котором известно, что он представляет собой патологический случай. Если бы мы могли узнать все о его наследственности, раннем и позднейшем окружении, мы, весьма вероятно, пришли бы к заключению, что он полностью находился под влиянием условий, над которыми не имел власти; пожалуй, это относилось бы к нему даже в большей мере, чем к мелкому воришке, было бы «понятнее». Однако это не означает, что мы не должны осудить его порочность. Мы можем понять, как и почему он стал тем, кем стал, но мы также можем вынести суждение о том, что он собой представляет. Мы можем даже предположить, что стали бы такими же, как он, живи мы под гнетом тех же обстоятельств; однако хотя такие соображения не позволяют нам принять на себя роль божества, они не препятствуют нам вынести моральное суждение. Проблема понимания в противовес суждению о характере не отличается от понимания и суждения о любом человеческом поступке. Если мне нужно оценить пару ботинок или картину, я делаю это в соответствии с определенными объективными стандартами, применимыми к данным предметам. Если предположить, что ботинки или картина – низкого качества, а кто-то указал на тот факт, что сапожник или художник очень старался, но какие-то обстоятельства помешали ему лучше выполнить работу, я не изменю своего суждения о продукции. Я могу чувствовать симпатию или сочувствие к сапожнику или художнику, я могу испытывать искушение помочь им, но нельзя сказать, что я не могу судить о работе, потому что понимаю, почему она некачественная.

Основная задача в жизни человека – произвести себя на свет, стать тем, кем он потенциально является. Самым важным продуктом его усилий является его собственная личность. Можно объективно судить о том, насколько человек в этом преуспел, до какой степени реализовал свои возможности. Если он потерпел неудачу, эту неудачу можно опознать и судить так, как она того заслуживает, – как моральное поражение. Даже если известно, что шансы на удачу были ничтожны и что любой на его месте тоже потерпел бы поражение, оценка человека останется той же. Если можно полностью понять все обстоятельства, сделавшие человека тем, кто он есть, можно испытывать к нему сочувствие, однако это сочувствие не меняет справедливости оценки. Понимание не означает попустительства, оно означает только, что вы не обвиняете человека, словно вы – божество или высший судия.

6. Абсолютная в противовес относительной, универсальная в противовес социально имманентной этике

В самом деле, мы видим, что иногда какой-либо один объект действует на людей таким образом, что, хотя он и не существует в наличности, однако они бывают уверены, что имеют его перед собой, и когда это случается с человеком бодрствующим, то мы говорим, что он сумасшествует или безумствует. Не менее безумными считаются и те, которые пылают любовью и дни и ночи мечтают только о своей любовнице или наложнице, так как они обыкновенно возбуждают смех. Но когда скупой ни о чем не думает, кроме наживы и денег, честолюбец – ни о чем, кроме славы, и т. д., то мы не признаем их безумными, так как они обыкновенно тягостны для нас и считаются достойными ненависти. На самом же деле скупость, честолюбие, разврат и т. д. составляют виды сумасшествия, хотя и не причисляются к болезням.

Спиноза[142]

Обсуждение абсолютной этики в противовес относительной было в значительной мере и без необходимости запутано некритическим использованием соответствующих терминов. В этой главе будет предпринята попытка разграничить различные их значения и рассмотреть их по отдельности.

Первое значение, в котором употребляется термин «абсолютная этика», гласит, что этические нормы безусловно и вечно верны и ни в одном из этих аспектов не могут быть пересмотрены. Такое понятие абсолютной этики может быть найдено в авторитарных системах, оно логически вытекает из той предпосылки, что критерием истинности служит неоспоримая высшая власть всезнающего авторитета. Суть этой претензии на превосходство заключается в том, что авторитет не может ошибаться, его повеления и запреты всегда верны. Мы можем с легкостью отбросить идею о том, что этические нормы, для того чтобы быть правильными, должны быть «абсолютными». Эта концепция основывается на богословской предпосылке существования «абсолюта» – совершенной силы, по сравнению с которой человек неизбежно оказывается «относительным», несовершенным; она была отвергнута во всех других областях научной мысли, где признано, что абсолютной истины вообще не существует, но имеют место объективно правильные законы и принципы. Как уже говорилось выше, научное или рационально обоснованное утверждение означает, что сила разума приложена ко всем доступным данным наблюдений и никакие из них не скрываются и не фальсифицируются ради получения желаемого результата. История науки – это история неверных и неполных утверждений, и каждое новое прозрение делает возможным понимание неадекватности предыдущих воззрений и дает отправную точку для создания более точных формулировок. История мысли – это история постоянно растущего приближения к истине. Научное знание не абсолютно, но «оптимально»: оно содержит наиболее точное представление об истине, доступное в данный исторический период. Разные культуры подчеркивали разные аспекты истины, и чем больше человечество объединяется культурно, тем более эти различные аспекты интегрируются в целостную картину.

Этические нормы не абсолютны еще и в другом смысле: они не только подлежат пересмотру, как и все научные утверждения, но существуют ситуации, по своей сути неразрешимые и не предлагающие выбора, который мог бы быть сочтен «правильным». Спенсер в «Основаниях этики» при рассмотрении противоречия между относительной и абсолютной этикой приводит пример такого конфликта. Он сообщает об арендаторе, который хочет принять участие во всеобщих выборах. Он знает, что землевладелец, которому принадлежит его ферма, консерватор и что он рискует лишиться аренды, если проголосует в соответствии со своими либеральными убеждениями. Спенсер указывает, что имеет место конфликт между возможным вредом государству и бедой собственной семьи фермера, и приходит к выводу, что здесь, как и «в бесчисленном количестве случаев, ни один человек не в состоянии решить: который из двух противоположных путей имеет вероятность причинить наименее вреда»[143]. В данном случае представляется, что альтернатива показана Спенсером не совсем верно. Этический конфликт существовал бы, даже если бы дело не касалось семьи арендатора, а риску подвергались бы лишь его счастье и безопасность. С другой стороны, под угрозой не только интересы государства, но и целостность личности арендатора. На самом деле он поставлен перед выбором между своим физическим (и тем самым отчасти душевным) благополучием и своей личностной целостностью. Что бы арендатор ни предпринял, это одновременно правильно и неправильно. Он не может сделать выбор, который был бы верен, потому что стоящая перед ним проблема внутренне неразрешима. Такие ситуации неразрешимых этических конфликтов неизбежно возникают в связи с экзистенциальной дихотомией. В данном случае, впрочем, мы имеем дело не с экзистенциальной дихотомией, внутренне присущей человеческой ситуации, а с дихотомией исторической, которая может быть устранена. Арендатор столкнулся с таким неразрешимым конфликтом только потому, что общественный порядок поставил его в положение, в котором удовлетворительное решение невозможно. Если социальные условия изменятся, этический конфликт исчезнет. Однако до тех пор, пока эти условия существуют, любое решение будет и правильным, и неправильным, хотя решение в пользу личностной целостности можно рассматривать как морально превосходящее предпочтение, отданное собственной жизни.

Последним и наиболее важным значением, в котором используются термины «абсолютный» и «относительный», является наиболее адекватно выражающееся различие между универсальной и социально имманентной этикой. Под «универсальной» этикой я понимаю нормы поведения, целью которых служит рост и развитие человека, а под «социально имманентной» – нормы, необходимые для функционирования и выживания специфической формы общества и людей, в нем живущих. Пример понятий универсальной этики может быть найден в таких заповедях, как «Возлюби ближнего, как самого себя» или «Не убий». Действительно, этические системы всех великих культур обнаруживают удивительное сходство в том, что считается необходимым для развития человека, в нормах, вытекающих из природы человека и условий, необходимых для его роста.

Под «социально имманентной» этикой я понимаю нормы любой культуры, содержащие запреты и повеления, необходимые только для функционирования и выживания конкретного общества. Для существования любого общества необходимо, чтобы его члены подчинялись правилам, играющим главную роль при данном способе производства и данном образе жизни. Группа должна стремиться так формировать структуру характера своих членов, чтобы они хотели делать то, что должны в существующих обстоятельствах. Так, например, смелость и инициатива оказываются незаменимыми добродетелями в воинственном обществе, а терпение и взаимопомощь – в том, где преобладает сельскохозяйственная кооперация. В современном обществе усердие поднято до положения одной из высочайших добродетелей, потому что современная промышленная система нуждалась в стремлении к работе как в одной из важнейших производительных сил. Качества, высоко ценимые в определенном обществе, делаются частью его этической системы. Для любого общества жизненно важным является подчинение его правилам и приверженность «добродетелям», потому что от этого зависит его выживание.

Помимо норм, представляющих интересы общества в целом, мы обнаруживаем другие этические нормы, различающиеся от класса к классу. Примером этого служит подчеркивание добродетелей скромности и послушания у низших классов и честолюбия и агрессивности – у высших. Чем более определенна и законодательно закреплена классовая структура, тем более различные наборы норм эксплицитно закреплены за разными классами, как, например, нормы для свободных людей или сервов в феодальной культуре или для белых и негров в южных штатах Америки. В современных демократических странах, где классовые различия не закреплены законодательно в структуре общества, различные совокупности норм существуют бок о бок, например, этика Ветхого Завета и правила поведения успешного бизнесмена. В соответствии со своим социальным положением и способностями каждый индивид выбирает тот набор норм, который может использовать, хотя, возможно, на словах признает противоположный. Различия в воспитании дома и в школе (как, например, в привилегированных частных учебных заведениях для мальчиков в Англии и некоторых частных школах США) подчеркивают значение определенной этики, соответствующей положению высших социальных классов, не отвергая напрямую другие этические нормы.

Функция этической системы каждого данного общества заключается в поддержании жизни именно этого общества. Однако такая социально имманентная этика служит также интересам индивидов; поскольку общество определенным образом структурировано, и этого его члены изменить не могут, собственный интерес каждого связан с интересами общества. Однако в то же время общество может быть организовано таким образом, что нормы, необходимые для выживания, вступают в конфликт с универсальными нормами, необходимыми для полнейшего развития его членов. Это особенно верно для обществ, в которых привилегированные группы подавляют или эксплуатируют остальных. Интересы привилегированной группы противоречат интересам большинства, однако до тех пор, пока общество функционирует на основании такой классовой структуры, нормы, навязанные всем членами привилегированной группы, необходимы для выживания каждого; такая ситуация сохраняется, пока структура общества не изменится фундаментально.

Идеологии, господствующие в такой культуре, стремятся отрицать существование какого-либо противоречия. В первую очередь они утверждают, что этические нормы данного общества имеют равную цену для всех его членов, и подчеркивают, что, поддерживая существующую общественную структуру, они являются универсальными, порождаемыми насущными потребностями человеческого существования. Запрет воровства, например, часто пытаются представить проистекающим из той же «человеческой» необходимости, что и запрет убийства. Таким образом нормам, служащим только интересам выживания определенного общества, придаются достоинства универсальных норм, изначально присущих человеческому существованию и потому применимых универсально. До тех пор, пока определенный тип общественной организации является исторически неизбежным, у индивида нет другого выбора, как принять эти этические нормы в качестве обязательных. Однако когда общество сохраняет структуру, противоречащую интересам большинства, и уже есть почва для изменений, осознание социально заданного характера норм становится важным элементом, способствующим тенденциям изменения общественного порядка. Такие попытки представители прежнего режима обычно называют неэтичными. Тех, кто хочет счастья для себя, называют «эгоистичными», а тех, кто хочет сохранить свои привилегии, – «ответственными». Покорность, с другой стороны, превозносится как добродетель, присущая «бескорыстным» и «преданным».

Хотя противоречия между социально имманентной и универсальной этикой сгладились в процессе общественного развития, конфликт между двумя типами этики сохранится до тех пор, пока человечеству не удастся построить общество, в котором интересы «общества» станут совпадать с интересами всех его членов. Пока эта точка человеческой эволюции не будет достигнута, исторически обусловленные общественные потребности будут приходить в столкновение с универсальными экзистенциальными потребностями индивида. Если бы длительность жизни человека составляла пятьсот или тысячу лет, такого столкновения могло бы не существовать или по крайней мере оно оказалось бы существенно ослабленным. Человек тогда мог бы дожить до того, чтобы с радостью пожать то, что посеял в печали; страдания одного исторического периода, принеся плоды в следующем, окупились бы. Однако человеческий век – шестьдесят или семьдесят лет, и человек может и не дожить до жатвы. Однако человек рождается уникальным существом, заключающим в себе все возможности, осуществление которых – задача человечества. Обязанность того, кто изучает науку о человеке, не искать «гармоничные» решения, маскирующие это противоречие, но отчетливо его видеть. Задача этического мыслителя – поддерживать и укреплять голос человеческой совести, показывать, что хорошо и что плохо для человека, независимо от того, хорошо или плохо это для общества в определенный период его эволюции. Он может оказаться тем, кто «вопиет в пустыне», но только если его голос останется живым и бескомпромиссным, пустыня превратится в плодородную почву. Противоречие между имманентной социальной этикой и этикой универсальной будет сглаживаться и стремиться к исчезновению в той же степени, в какой общество будет делаться истинно гуманным, т. е. заботиться о полном человеческом развитии всех своих членов.

V

Современная моральная проблема

Пока в государствах не будут царствовать философы либо так называемые нынешние цари и владыки не станут благородно и основательно философствовать и это не сольется воедино – государственная власть и философия, и пока не будут в обязательном порядке отстранены те люди – а их много, – которые ныне стремятся порознь либо к власти, либо к философии, до тех пор, дорогой Главкон, государствам не избавиться от зол, да и не станет возможным для рода человеческого и не увидит солнечного света то государственное устройство, которое мы только что описали словесно.

Платон[144]

Существует ли какая-то особая современная моральная проблема? Разве моральная проблема не одна и та же для всех времен и всех людей? Конечно, это так, и все же каждая культура имеет свои особые моральные проблемы, вырастающие из ее конкретной структуры, хотя эти особые проблемы представляют собой всего лишь различные грани моральной проблемы человека. Каждая такая грань может быть понята только в связи с основной общей проблемой человека. В этой заключительной главе я хочу подчеркнуть один специфический аспект общей моральной проблемы, отчасти потому, что он решающий с психологической точки зрения, отчасти потому, что существует искушение избегать его в силу иллюзии, будто именно эта проблема – проблема отношения человека к силе и власти – уже решена.

Отношение человека к силе коренится в самих условиях его существования. Будучи физическими существами, мы подвластны силам – силе природы и силе человека. Физическая сила может лишить нас свободы и убить. Можем ли мы ей противиться или преодолеть ее, зависит от случайных характеристик нашей собственной физической силы и силы нашего оружия. Наш разум, с другой стороны, напрямую силе не подчиняется. Истина, которую мы познали, идеи, в которые верим, не отменяются силой. Могущество и разум существуют в разных плоскостях, и сила никогда не может опровергнуть истину.

Означает ли это, что человек свободен, даже если родился рабом? Значит ли это, что раб духовно так же свободен, как его хозяин, как утверждали св. Павел и Лютер? Будь это так, проблема человеческого существования необыкновенно упростилась бы. Однако такой подход игнорирует тот факт, что идеи и истина не существуют вне и независимо от человека, что на человеческий разум воздействует тело, а на психическое состояние – условия физического и социального существования. Человек способен познать истину и любить, однако если ему – не только его телу, но ему в его целостности – угрожает высшая сила, если он беспомощен и испуган, страдает его разум, поступки становятся беспорядочными, деятельность парализуется. Парализующее действие силы основано не только на страхе, который она вызывает, но в равной мере на имплицитном обещании – обещании того, что обладающие силой могут защитить и позаботиться о «слабых», которые этой силе подчиняются, что они могут освободить человека от груза неуверенности и ответственности за себя, обеспечивая порядок и отводя индивиду место в этом порядке, позволяющее ему чувствовать себя в безопасности.

Подчинение человека этому сочетанию угрозы и обещания и есть его истинное «падение». Подчинившись силе-господству, он лишается силы-возможности. Он теряет свою силу использовать все те возможности, которые делают его в полном смысле слова человеком, его разум перестает функционировать; человек может быть умен, он может быть способен манипулировать предметами и собой, но он приемлет ту истину, которую таковой называют властвующие над ним. Человек лишается силы любви, потому что его эмоции привязаны к тем, от кого он зависит. Он теряет моральное чувство, потому что неспособность подвергать сомнению и критиковать власть имущих сводит на нет возможность выносить моральное суждение по поводу кого-либо или чего-либо. Он становится подвержен предубеждениям и суевериям, потому что не способен исследовать правильность предпосылок, на которых основаны такие ложные воззрения. Его собственный голос не в силах позвать его обратно к себе, потому что человек утратил способность слышать его: он слышит только голоса тех, кто над ним властвует. Поистине, свобода – необходимое условие счастья и добродетели – не в смысле способности принимать произвольные решения и не в смысле свободы от необходимости, но в смысле реализации своих возможностей, проявления истинной природы человека в соответствии с законами его существования.

Если свобода, способность сохранять свою целостность перед лицом силы есть основополагающее условие морали, то разве человек в западном мире не нашел решения своей моральной проблемы? Не осталась ли она проблемой только для народов, живущих в условиях авторитарной диктатуры, лишающей их личной и политической свободы? Действительно, свобода, достигнутая современными демократиями, предполагает обещание развития человека, что невозможно при любой форме диктатуры, несмотря на все заявления о том, что она действует в интересах человека. Однако это только обещание, а еще не его исполнение. Мы скрываем от себя собственную моральную проблему, если сосредоточиваем внимание на сравнении своей культуры с образом жизни, представляющим собой отрицание лучших достижений человечества, и тем самым игнорируем тот факт, что мы тоже склоняемся перед силой, пусть не перед диктатором и связанной с ним бюрократией, но перед анонимной властью рынка, успеха, общественного мнения, «здравого смысла» (скорее, правда, «общепринятой бессмыслицы») – и машины, слугами которой мы стали.

Нашей моральной проблемой является равнодушие человека к самому себе. Она заключается в том факте, что мы утратили чувство значительности и уникальности индивида, что мы превратили себя в инструмент достижения цели, лежащей вне нас, что мы чувствуем себя и обращаемся с собой как с товаром и что наши силы отчуждены от нас. И мы, и наши ближние превратились в вещи. В результате мы чувствуем себя бессильными и презираем себя за бесплодие. Поскольку мы не доверяем собственной силе, мы лишились веры в человека, веры в себя и в то, что наши силы могут создать. У нас нет совести в гуманистическом смысле, поскольку мы не рискуем доверять своим суждениям. Мы – стадо, верящее в то, что дорога, по которой мы идем, должна довести до цели, потому что мы видим, как и все остальные идут этой дорогой. Мы идем в темноте и храбримся, потому что слышим, как все другие, подобно нам, насвистывают.

Достоевский однажды сказал: «Если Бога нет, все позволено». Это именно то, во что верит большинство; различие только в том, что одни делают заключение: нужно сохранять Бога и церковь, чтобы поддерживать моральный порядок, в то время как другие принимают идею вседозволенности и отсутствия обоснованного морального принципа, а удобство рассматривают как единственное правило в жизни.

В отличие от этого гуманистическая этика придерживается мнения, согласно которому если человек жив, он знает, что позволено, а быть живым – значит, быть продуктивным, использовать свои силы не ради какой-то превосходящей человека цели, а для себя, делать свое существование осмысленным, быть гуманным. До тех пор, пока кто-то верит, что его идеал и цель находятся вне его, что они где-то за облаками, в прошлом или в будущем, он будет выходить за пределы собственной личности и искать собственного осуществления там, где найти его нельзя. Он будет искать решения и ответы повсюду, кроме одного места, где они могут быть найдены, – в себе.

«Реалисты» уверяют нас, что проблемы этики – пережиток прошлого. Они утверждают, что психологический и социологический анализы показывают: все ценности имеют отношение только к данной культуре. Они предполагают, что наше личное и общественное будущее гарантировано одной только материальной эффективностью. Однако таким «реалистам» неизвестны некоторые непреложные факты. Они не видят, что пустота и бессистемность индивидуальной жизни, отсутствие продуктивности и вытекающее из него отсутствие веры в себя и в человечество, если будут существовать и дальше, приведут к эмоциональным и психическим нарушениям, которые сделают человека неспособным даже на достижение своих материальных целей.

Предсказания гибели делаются сегодня со все возрастающей частотой. Хотя они выполняют важную функцию – привлекают внимание к опасным сторонам нашей нынешней ситуации, они игнорируют обещание, содержащееся в достижениях человека в естественных науках, в психологии, в медицине и в искусстве. Действительно, эти достижения отражают наличие мощных продуктивных сил, несовместимых с представлением об угасающей культуре. Средневековье не закончилось в XV веке, и современная эра не началась сразу же после этого. Конец и начало говорят о процессе, который длился свыше четырех столетий – очень короткое время, если измерять его историческими мерками, а не длительностью жизни индивида. Наша эпоха – это конец и начало, таящие в себе огромные возможности.

Если вернуться к вопросу, заданному в начале этой книги, – есть ли у нас основания гордиться и надеяться, ответ опять будет положительным, но с одной оговоркой, вытекающей из того, о чем шла речь: ни хороший, ни плохой исход не является автоматическим или предопределенным. Решение остается за человеком. Оно зависит от его способности воспринимать себя, свою жизнь и свое счастье всерьез, от его желания встречать лицом к лицу моральные проблемы – как собственные, так и проблемы общества. Оно зависит от его мужества и решимости быть самим собой и для себя.