Человек для себя

Внешний мир может восприниматься двумя путями: репродуктивно – благодаря восприятию действительности таким же образом, как пленка в точности фиксирует сфотографированные объекты (хотя даже простое репродуктивное восприятие требует активного участия ума), и генеративно, осмысляя его, оживляя и пересоздавая заново с помощью спонтанной активности собственных психических и эмоциональных сил. Хотя каждый человек в определенной степени реагирует обоими способами, относительный вес каждой разновидности меняется в широких границах. Иногда один из двух видов атрофируется, и изучение этих крайних случаев, когда репродуктивная или генеративная функция почти отсутствует, предоставляет лучший подход к пониманию каждого из этих феноменов.

Относительная атрофия генеративной способности очень часто встречается в нашей культуре. Индивид может быть способен опознавать объекты как они есть (или какими считает их его культура), но не в силах изнутри оживить свое восприятие. Такой человек – совершенный «реалист», который видит все поверхностные свойства феномена, но абсолютно не способен проникнуть сквозь поверхность к сути, представить себе то, что еще не стало очевидным. Он видит детали, но не целое, за деревьями не видит леса. Реальность для него – всего лишь общая сумма того, что уже материализовалось. Такой человек не страдает отсутствием воображения, но его воображение вычисляет и комбинирует факторы, которые уже известны и существуют, и на этом основании предполагает их будущее действие.

С другой стороны, человек, утративший способность воспринимать действительность, безумен. Страдающий психозом строит внутренний мир, в реальность которого полностью верит, он живет в собственном мире, и общие факторы действительности, воспринимаемые всеми людьми, для него нереальны. Когда человек видит предметы, не существующие реально, но целиком порожденные его воображением, он страдает галлюцинациями, интерпретирует события в терминах собственных чувств, безотносительно или по крайней мере без должного осознания того, что происходит в действительности. Параноик может верить в то, что подвергается преследованию, а случайное замечание служит для него указанием на намерение унизить или разорить его. Он уверен, что отсутствие очевидных и явных проявлений такого намерения ничего не доказывает, что хотя замечание может выглядеть безобидным, его истинное значение делается ясным, если заглянуть «глубже». Для страдающего психозом существующая действительность стирается, и ее место занимает его внутренняя реальность.

«Реалист» видит только поверхностные свойства вещей; он видит лишь проявивший себя мир, он может фотографически воспроизвести его в уме и способен действовать, манипулируя вещами и людьми в том виде, как они предстают на этой картине. Безумный человек не способен видеть реальность такой, какова она есть; он воспринимает ее только как символ и отражение своего внутреннего мира. Оба таких человека больны. Болезнь страдающего психозом, утратившего контакт с реальностью, проявляется в том, что он не способен функционировать социально. Болезнь «реалиста» обедняет его как человеческое существо. Хотя он не лишен способности к социальному функционированию, видение им реальности настолько искажено из-за отсутствия глубины и перспективы, что он склонен совершать ошибки, когда требуется нечто большее, чем манипуляция непосредственно представленными данными и достижение кратковременных целей. «Реалист» представляется полной противоположностью безумцу и тем не менее является всего лишь его дополнением.

Истинной противоположностью как «реализма», так и безумия служит продуктивность. Нормальный человек способен контактировать с миром, одновременно воспринимая его таким, каков он есть, и познавая его обогащенным и оживленным собственными силами. Если одна из двух способностей атрофирована, человек болен; нормальный человек обладает ими обеими, даже если их относительный вес различается. Наличие как репродуктивных, так и генеративных способностей есть предпосылка продуктивности; они – полюса, взаимодействие которых представляет собой динамический источник продуктивности. Последним утверждением я хочу подчеркнуть, что продуктивность не представляет собой суммы или комбинации этих двух способностей, а есть нечто новое, порождаемое их взаимодействием.

Мы описали продуктивность как специфический способ принадлежности к миру. Возникает вопрос: существует ли что-то, что продуктивный человек создает, и если да, то что? Хотя верно, что продуктивность человека может создавать материальные объекты, произведения искусства и системы мысли, намного более важный плод продуктивности – сам человек.

Рождение представляет собой лишь особую точку континуума, начинающегося с зачатия и заканчивающегося смертью. Все, что находится между этими двумя полюсами, есть процесс рождения возможностей человека, пробуждения к жизни того, что потенциально заложено в двух клетках. Однако если физический рост при наличии должных условий происходит сам собой, то процесс рождения в психическом отношении, напротив, не носит автоматического характера. Для пробуждения к жизни эмоциональных и интеллектуальных способностей человека, для рождения его личности требуется продуктивная активность. Один из аспектов трагедии человеческой ситуации заключается в том, что развитие Я никогда не заканчивается; даже при самых лучших условиях реализуется лишь часть человеческого потенциала. Человек всегда умирает до того, как полностью родится.

Хотя в мои намерения не входит излагать историю концепции продуктивности, хотелось бы привести несколько замечательных примеров, которые помогли бы еще более прояснить это понятие. Продуктивность – одна из ключевых концепций в аристотелевской системе этики. Можно определить добродетель, говорит Аристотель, выяснив назначение человека. Как для флейтиста, скульптора или любого творца благо заключается в особом назначении, которое отличает их от других и делает тем, что они есть, так и благо человека заключено в специфической функции, отличающей его от других видов и делающей человека человеком. Такая функция есть «деятельность души, согласованная с суждением или не без участия суждения»[49]. «И может быть, – говорит Аристотель, – немаловажно следующее различение: понимать ли под высшим благом обладание добродетелью или применение ее, склад души или деятельность. Ибо может быть так, что имеющийся склад [души] не исполняет никакого благого дела – скажем, когда человек спит или как-то иначе бездействует, – а при деятельности это невозможно, ибо она с необходимостью предполагает действие, причем успешное»[50]. Для Аристотеля добродетельный человек – это человек, который своей деятельностью под руководством разума пробуждает к жизни присущие человеку возможности.

«Под добродетелью и способностью я разумею одно и то же»[51], – говорит Спиноза. Свобода и блаженство заключаются в понимании людьми самих себя и в их усилиях стать тем, кем они потенциально являются, тем «более или менее приближаются они к этому образцу»[52]. Добродетель для Спинозы идентична использованию человеческих сил, а порок – отказу от него; сущность зла – это бессилие.

В поэтической форме концепция продуктивной активности замечательно выражена И. Гёте и Г. Ибсеном. Фауст – это символ вечного поиска человеком смысла жизни. Ни наука, ни наслаждение, ни могущество, ни даже красота не дают Фаусту ответа на его вопрос. Гёте предлагает единственный ответ – продуктивную активность, которая идентична благу.

В «Прологе на небе» Бог говорит, что не ошибка мешает человеку, а бездеятельность:

Из лени человек впадает в спячку,Ступай, расшевели его застой.Вертись пред ним, томи и беспокойИ раздражай его своей горячкой.Вы ж, дети мудрости и милосердья,Любуйтесь красотой предвечной тверди.Что борется, страдает и живет,Пусть в вас любовь рождает и участье,Но эти превращенья в свой чередНемеркнущими мыслями украсьте[53].

В конце второй части Фауст выигрывает свое пари с Мефистофелем. Он ошибался и грешил, но не совершил греха непростительного – греха непродуктивности. Последние слова Фауста очень ясно выражают эту идею, символом чего служит отвоевание у моря земли под пашню:

Мильоны я стяну сюдаНа девственную землю нашу.Я жизнь их не обезопашу,Но благодатностью трудаИ вольной волею украшу.Стада и люди, нивы, селаРаскинутся на целине,К которой дедов труд тяжелыйПодвел высокий вал извне.Внутри по-райски заживется,Пусть точит вал морской прилив,Народ, умеющий бороться,Всегда заделает прорыв.Вот мысль, которой весь я предан,Итог всего, что ум скопил,Лишь тот, кем бой за жизнь изведан,Жизнь и свободу заслужил.Так именно, вседневно, ежегодно,Трудясь, борясь, опасностью шутя,Пускай живут муж, старец и дитя.Народ свободный на земле свободнойУвидеть я б хотел в такие дни.Тогда бы мог воскликнуть я: «Мгновенье!О как прекрасно ты, повремени!Воплощены следы моих борений,И не сотрутся никогда они».И, это торжество предвосхищая,Я высший миг сейчас переживаю[54].

Если Фауст Гёте выражает веру в человека, присущую прогрессивному мышлению XVIII–XIX веков, то «Пер Гюнт» Ибсена, написанный во второй половине XIX столетия, содержит критический анализ современного человека и его непродуктивности. Подзаголовок пьесы вполне мог бы быть «Современный человек в поисках своего Я». Пер Гюнт полагает, что служит своей личности, когда использует всю свою энергию для зарабатывания денег и преуспеяния. Он живет в соответствии с принципом «Будь доволен собой», провозглашаемым троллями, а не человеческим «Будь самим собой». В конце жизни он обнаруживает, что его эксплуататорство и эгоизм помешали ему стать самим собой, что реализация собственного Я возможна только в том случае, если человек продуктивен, если он осуществляет свой потенциал. Нереализованные возможности Пер Гюнта являются, чтобы обвинить его в его «грехе» и указать на истинную причину его провала как человека – отсутствие продуктивности.

Клубки (на земле)Мы – твои мысли: но нас до концаТы не трудился продумать,Жизнь не вдохнул в нас и в свет не пустил, —Вот и свились мы клубками!..Крыльями воли снабдил бы ты нас, —Мы бы взвились, полетели,А не катались клубками в пыли,Путаясь между ногами…Сухие листья (гонимые ветром)Лозунги мы, – те, которые тыПровозгласить был обязан!Видишь, от спячки мы высохли все,Лености червь источил нас;Не довелось нам венком вкруг плода —Светлого дела – обвиться!..Шелест в воздухеПесни, тобою не спетые, – мы!Тщетно рвались мы на волю,Тщетно просились тебе на уста,Ты нас глушил в своем сердце,Не дал облечься нам в звуки, в слова!Горе тебе!..Капли росы (скатываясь с ветвей)Слезы мы – те, что могли быТеплою влагой своей растопитьСердца кору ледяную,Если бы выплакал нас! А теперьСердце твое омертвело;Нет больше силы целительной в нас!..Сломанные соломинкиМы – те дела, за которые тыС юности должен был взяться.Нас загубило сомненье твое.Против тебя мы в день судныйС жалобой выступим и – обвиним![55]

До сих пор мы занимались изучением общих характеристик продуктивной ориентации. Теперь нужно попытаться исследовать продуктивность, проявляющуюся в специфических видах деятельности, поскольку, лишь изучая конкретное и особенное, можно в полной мере понять общее.

(б) Продуктивная любовь и мышление

Человеческое существование характеризуется тем фактом, что человек одинок и обособлен от мира; не будучи в состоянии вынести обособленность, он вынужден искать принадлежность и единение. Существует много способов реализовать эту потребность, но только благодаря одному он как уникальная личность может не понести ущерба, а его силы – развернуться в самом процессе приобщения. Парадокс человеческого существования заключается в том, что человек должен одновременно искать близости и независимости, общности с другими и сохранения своей уникальности и особенности[56]. Как мы показали, выход из этого положения – и разрешение моральной проблемы человека – лежит в продуктивности.

Человек может быть продуктивно связан с миром благодаря действиям и пониманию. Человек производит предметы и в процессе созидания проявляет свою власть над материей. Человек умственно и эмоционально постигает мир с помощью любви и разума. Сила его ума позволяет проникать в глубь явлений и схватывать суть предмета, вступая в активные отношения с ним. Сила любви позволяет человеку преодолеть стену, отделяющую его от другого человека, и понять его. Хотя любовь и разум – всего лишь две разные формы постижения мира и ни одна невозможна без другой, они являются выражением разных сил: чувства и мышления, а потому их следует рассматривать по отдельности.

Концепция продуктивной любви весьма отличается от того, что часто называют любовью. Едва ли можно найти слово, более двусмысленное и вызывающее путаницу, чем слово «любовь». Оно используется для обозначения почти любого чувства, за исключением ненависти и отвращения. Понятие любви включает все: от любви к мороженому до любви к симфонической музыке, от умеренной симпатии до самого глубокого чувства близости. Люди считают, что испытывают любовь, если «по уши влюбились» в кого-то. Свою зависимость от кого-то они тоже называют любовью, как и собственническое чувство. Многие считают, что нет ничего легче, чем полюбить, трудность только в том, чтобы найти правильный объект, а неудача в обретении счастья в любви объясняется невезением в выборе подходящего партнера. Однако вопреки этим путаным представлениям и принятию желаемого за действительное любовь представляет собой очень специфическое чувство, и хотя каждый человек способен любить, реализация этой способности – одно из самых трудных свершений. Истинная любовь коренится в продуктивности, а потому по праву может быть названа продуктивной любовью. Сущность ее одна и та же, любовь ли это матери к ребенку, любовь к человеку или эротическая любовь между двумя индивидами. (Это также верно в отношении любви к другим и любви к себе, что мы обсудим ниже[57].) Хотя объекты любви различаются, и соответственно различаются интенсивность и качество любви как таковой, можно утверждать, что определенные базовые элементы характерны для всех форм продуктивной любви: это забота, ответственность, уважение и знание.

Забота и ответственность означают, что любовь – это деятельность, а не страсть, овладевающая человеком, и не аффект, которым человек «поражен». Элемент заботы и ответственности прекрасно описан в библейской «Книге Ионы». Бог повелел Ионе отправиться в Ниневию и предупредить ее жителей о том, что их постигнет наказание, если они не перестанут грешить. Иона уклонился от этой миссии, потому что боялся: жители Ниневии раскаются, и Бог их простит. Ионе было присуще уважение к закону и порядку, но любовь была ему чужда. Однако попытка к бегству привела Иону во чрево кита, что символизирует изоляцию и заточение, вызванные отсутствием любви и солидарности с людьми. Бог спас Иону, и тот отправился в Ниневию. Он проповедовал среди ее жителей, как повелел ему Бог, и случилось именно то, чего он боялся. Жители Ниневии раскаялись в своих грехах, исправились, и Бог простил их и решил не разрушать город. Иона был разгневан и разочарован, он хотел, чтобы свершилось «правосудие», а не было проявлено милосердие. Наконец Иона нашел некоторое утешение в тени дерева, которое Бог вырастил, чтобы защитить его от солнца. Однако когда Бог заставил дерево увянуть, Иона снова впал в уныние и стал гневно жаловаться Богу. Бог ответил ему: «Ты сожалеешь о растении, над которым ты не трудился и которого не растил, которое в одну ночь выросло и в одну же ночь пропало: Мне ли не пожалеть Ниневии, города великого, в котором более ста двадцати тысяч человек, не умеющих отличить правой руки от левой, и множество скота?»[58] Ответ Бога Ионе следует понимать символически. Бог объяснил Ионе, что суть любви – «трудиться» ради чего-то, что-то «растить», что любовь и труд неразделимы. Человек любит то, ради чего трудится, и трудится ради того, что любит.

История Ионы показывает, что любовь нельзя отделить от ответственности. Иона не чувствует себя ответственным за жизнь своих братьев; он, как и Каин, мог бы спросить: «Разве я страж брату моему?» Ответственность – это не долг, возложенный на человека извне, это мой ответ на чью-то потребность, которая, как я чувствую, меня касается. «Ответственность» и «ответ» имеют один и тот же корень; быть ответственным – значит, быть готовым дать ответ, откликнуться.

Материнская любовь – наиболее часто приводимый и самый понятный пример продуктивной любви; ее сущность – это забота и ответственность. Рождая ребенка, тело матери «трудится», а после родов материнская любовь выражается в усилиях для того, чтобы вырастить ребенка. Материнская любовь не зависит от каких-либо условий, которые ребенок должен выполнить, чтобы быть любимым; она безусловна, она основывается только на потребности ребенка и отклике матери[59]. Неудивительно, что материнская любовь в искусстве и религии является символом высочайшей формы любви. На иврите любовь Бога к человеку и любовь человека к ближнему называется «рахамим», словом, имеющим тот же корень, что и «рехем» – материнское чрево.

Не столь очевидной является связь заботы и ответственности с любовью двух индивидов; считается, что влюбиться – значит, уже достичь кульминации любви, когда в действительности это только начало и лишь возможность обрести любовь. Принято верить в то, что любовь есть проявление некоего таинственного свойства, под действием которого людей влечет друг к другу, и это событие происходит без усилий. Действительно, из-за одиночества и сексуальных влечений влюбиться легко, и в этом нет ничего таинственного, однако это благо так же легко потерять, как и приобрести. Случайно любимыми не становятся; способность любить порождает любовь, так же как заинтересованность делает человека интересным. Люди беспокоятся о своей привлекательности, забывая о том, что суть привлекательности – это их собственная способность любить. Продуктивная любовь к человеку предполагает заботу и ответственность за его жизнь, не только за его физическое существование, но и за рост и развитие всех его человеческих сил. Продуктивная любовь несовместима с пассивностью, с позицией стороннего наблюдателя за жизнью любимого; она означает труд, заботу и ответственность за его рост.

Несмотря на универсалистский дух монотеистических западных религий и прогрессивные политические концепции, выраженные в идее «все люди сотворены равными», любовь к человечеству не стала общепринятой. На любовь к человечеству смотрят как на свершение, в лучшем случае следующее за любовью к индивиду, или как на абстрактное понятие, осуществимое только в будущем. Однако любовь к человеку не может быть отделена от любви к индивиду. Любить человека продуктивно – значит, быть привязанным к его человеческой сущности, к нему самому как к представителю человечества. Любовь к индивиду, будучи оторвана от любви к человеку, может быть только поверхностной и случайной, она неизбежно оказывается неглубокой. Хотя можно сказать, что любовь к человеку отличается от материнской любви, поскольку ребенок беспомощен, а взрослый человек – нет, можно все же утверждать, что даже это различие лишь относительно. Все люди нуждаются в помощи и зависят друг от друга. Человеческая солидарность – необходимое условие для раскрытия индивидуальности каждого человека.

Забота и ответственность – составные элементы любви, но без уважения к любимому и знания его любовь вырождается в доминирование и собственничество. Уважение – это не страх и преклонение, оно (в соответствии с латинским корнем слова «респект» – respicere – «вглядываться») означает способность видеть человека таким, каков он есть, осознавать его индивидуальность и уникальность. Уважать человека нельзя, не зная его; забота и ответственность были бы слепыми, если бы их не направляло знание индивидуальности человека.

Предварительный взгляд на продуктивное мышление может содержать рассмотрение различий между разумом и интеллектом.

Интеллект – это инструмент для достижения практических целей, дающий возможность раскрытия тех аспектов вещей, знание которых необходимо для манипулирования ими. Цель или, что то же самое, предпосылка «интеллектуального» мышления не подвергается сомнению, принимается как данность, хотя сама по себе может быть как рациональной, так и иррациональной. Это характерное свойство интеллекта может быть ясно обнаружено в крайнем проявлении у параноидальной личности. Предубеждение такого человека, например, согласно которому все люди участвуют в заговоре против него, иррационально и неверно, но его мыслительные процессы, основанные на этой предпосылке, могут сами по себе показывать удивительный уровень интеллекта. В попытке доказать свои параноидальные воззрения он устанавливает связи между наблюдаемыми явлениями и создает логические конструкции, которые зачастую так убедительны, что бывает трудно показать иррациональность предпосылки. Приложение интеллекта к проблемам, конечно, не ограничивается такими патологическими феноменами. Наше мышление по необходимости чаще всего занято достижением практических результатов, количественными и «поверхностными» аспектами явлений, не затрудняясь рассмотрением правильности предполагаемых целей и предпосылок и без попыток понять природу и качество феномена.

Разум предполагает наличие третьего измерения – глубины, благодаря чему он проникает в суть явлений и процессов. Хотя разум не находится в отрыве от практической стороны жизни (и я вскоре покажу, в каком смысле это так), он не является просто инструментом для немедленных действий. Его функция – познавать, понимать, схватывать, вступать в отношения с вещами путем понимания их. Разум проникает сквозь поверхность явлений, чтобы раскрыть их суть, их скрытые связи и более глубокое значение, их «резон». Он не двухмерен, а «перспективен», если использовать термин Ницше; другими словами, разум схватывает все возможные перспективы и измерения, а не только практически важные. Рассматривая суть вещей, разум не заглядывает «позади» них; он интересуется существенным, родовым и универсальным, наиболее общими и постоянными свойствами феноменов, освобожденными от поверхностных и случайных (логически иррелевантных) аспектов.

Теперь мы можем приступить к изучению некоторых более специфических характеристик продуктивного мышления. При продуктивном мышлении субъект не безразличен к объекту, а испытывает его воздействие и озабочен им. Объект не воспринимается как нечто мертвое и отдельное от человека и его жизни, нечто, о чем человек думает только отстраненно; напротив, субъект активно интересуется объектом, и чем теснее связь между ними, тем более плодотворным оказывается мышление. Именно взаимоотношения между субъектом и объектом в первую очередь стимулируют мышление. Для человека любой индивид или феномен делается объектом мысли потому, что он является предметом интереса, важным с точки зрения его индивидуальной жизни или человеческого существования в целом. Прекрасной иллюстрацией этого служит история открытия Буддой «четырех истин». Будда увидел мертвеца, больного человека и старика. На него, человека молодого, произвела глубокое впечатление неотвратимость человеческой судьбы, и это стало стимулом для размышлений, в результате которых была создана его теория о природе жизни и путях спасения человека. Несомненно, реакция Будды была не единственной возможной. Современный врач в подобной ситуации мог бы начать думать о том, как победить смерть, болезнь и старость, но его размышления также определялись бы его общей реакцией на объект.

В процессе продуктивного мышления человек бывает мотивирован своим интересом к предмету, он находится под его воздействием и реагирует на него; он проявляет заботу и ответственность. Однако продуктивное мышление также характеризуется объективностью, уважением человека к объекту, способностью видеть предмет таким, каков он есть, а не каким его хотелось бы видеть. Эта полярность между объективностью и субъективностью типична для продуктивного мышления, как и для продуктивности вообще.

Быть объективным возможно, только если мы уважаем те вещи, которые наблюдаем; другими словами, если мы способны видеть их в их уникальности и в их взаимосвязях. Такое уважение по сути не отличается от того уважения, которое мы рассматривали, говоря о любви; в той мере, в какой я хочу понять нечто, я должен уметь видеть это нечто таким, каково оно есть по своей природе; хотя сказанное верно применительно к любым объектам мышления, при изучении человеческой природы это создает особую проблему.

При продуктивном мышлении, касающемся живых и неживых объектов, должен присутствовать другой аспект объективности: феномен должен рассматриваться в своей целостности. Если наблюдатель изолирует одно свойство объекта, не видя целого, он не сможет должным образом понять даже ту характеристику, которую изучает. Этот момент подчеркивался как самый важный элемент продуктивного мышления М. Вертгеймером в его «Продуктивном мышлении». Он писал: «Продуктивные процессы часто имеют следующую природу: исследования начинаются с желания достичь подлинного понимания, найти более глубокие ответы на старые вопросы. Определенная область в поле исследования становится критической, помещается в фокус; но при этом она не становится изолированной. Возникает новое, более глубокое структурное видение ситуации, предполагающее изменение функционального значения элементов, их новую группировку и т. д. Исходя из того, что требует ситуация в отношении критической области, мы приходим к разумному предсказанию, которое – подобно другим частям структуры – нуждается в прямой или косвенной верификации.

Мышление действует в двух направлениях: приходит к цельной согласованной картине и устанавливает, каким требованиям должны удовлетворять части общей картины»[60].

Объективность требует не только видения объекта таким, каков он есть, но также видения себя, т. е. осознания того особого созвездия, в котором оказывается наблюдатель, связанный с объектом наблюдения. Продуктивное мышление, таким образом, определяется природой объекта и природой субъекта, который связывает себя с объектом в процессе мышления. Такая двойная детерминация и есть объективность в отличие от ложной объективности, при которой мышление не контролируется объектом и тем самым вырождается в предвзятое мнение, принятие желаемого за действительное, фантазию. Однако объективность не является, как это часто полагают в связи с ложной идеей «научной» объективности, синонимом отстраненности, отсутствия интереса и заботы. Как можно проникнуть за обманчивую поверхность вещей и добраться до причин и взаимоотношений, если не иметь интереса, который жизненно важен и достаточно побудителен для столь трудоемкой задачи? Как можно сформулировать цели исследования безотносительно к интересам человека? Объективность не означает отстраненности, она означает уважение, т. е. способность не искажать и не фальсифицировать вещи, людей и себя. Однако разве субъективность наблюдателя, его интересы не приводят к искажению мышления ради получения желаемых результатов? Разве отсутствие личного интереса не есть условие научного исследования? Идея о том, что отсутствие интереса есть условие постижения истины, ошибочна[61]. Едва ли какое-либо значительное открытие или прозрение не вдохновлялось интересом его автора. На самом деле без интереса мышление делается бесплодным и бесцельным. Значение имеет не то, наличествует ли интерес, а каков характер интереса и какова его связь с истиной. Всякое продуктивное мышление стимулируется интересом исследователя. Не интерес как таковой искажает идеи, а только тот интерес, который несовместим с истиной, с раскрытием природы наблюдаемого объекта.

Утверждение о том, что продуктивность есть внутренняя человеческая способность, противоречит идее, согласно которой человек ленив от природы и его приходится принуждать к активности. Это старое предположение. Когда Моисей попросил фараона отпустить евреев, чтобы они могли «служить в пустыне Господу», ответ был: «Вы праздны, всего лишь праздны». Для фараона труд рабов означал создание вещей, а поклонение Господу – праздность. Та же идея используется теми, кто хочет извлекать доход из активности других и не видит пользы в продуктивности, которую нельзя эксплуатировать.

Наша собственная культура, кажется, дает свидетельство прямо противоположного. В последние несколько столетий западный человек был одержим идеей работы, необходимостью постоянной активности. Он почти не способен бездельничать сколь бы то ни было длительное время. Это противоречие, впрочем, только кажущееся. Лень и принудительная деятельность не противоположности, а два симптома нарушения должного функционирования человека. У страдающего неврозом часто наблюдается неспособность работать как основной симптом его заболевания; у так называемой приспособленной личности – неспособность наслаждаться досугом и отдыхом. Принудительная деятельность есть не противоположность лени, а ее дополнение, и обе они – противоположность продуктивности.

Нарушение продуктивной деятельности приводит или к бездействию, или к чрезмерной активности. Голод и принуждение никогда не могут служить условием продуктивной деятельности. Напротив, свобода, экономическая обеспеченность и такая организация общества, при которой труд может быть осмысленным выражением способностей человека, являются факторами, способствующими выражению естественного стремления человека продуктивно использовать свои силы. Продуктивная деятельность характеризуется ритмичной сменой труда и отдыха. Продуктивная работа, любовь, мышление возможны только тогда, когда человек может, если нужно, хранить покой и оставаться наедине с самим собой. Способность прислушиваться к себе есть предпосылка способности слушать других; быть в мире с самим собой – необходимое условие связи с другими людьми.

(4) Ориентации в процессе социализации

Как отмечено в начале этой главы, жизненный процесс предполагает два вида отношения к внешнему миру: ассимиляцию и социализацию. Если первая подробно рассмотрена в этой главе[62], то последняя детально описана в «Бегстве от свободы»; поэтому здесь будут приведены лишь краткие выводы.

Мы можем провести различие между следующими видами межличностных отношений: симбиотические, отстраненно-разрушительные и любовные.

При симбиотических отношениях человек связан с другими, но теряет независимость или никогда ее не обретает; он избегает опасности одиночества, делаясь частью другого индивида – или «поглощаясь» им, или «поглощая» его. Клинически первый случай именуется мазохизмом: это попытка избавиться от собственного Я, бежать от свободы, найти безопасность, присоединившись к другому человеку. Такая зависимость приобретает разнообразные формы. Она может рационализироваться как жертва, долг или любовь, особенно когда культурные паттерны узаконивают подобный вид рационализации. Иногда мазохистские устремления смешиваются с сексуальными импульсами, доставляя удовольствие (мазохистское извращение), но часто вступают в такое противоречие со стремлением личности к независимости и свободе, что воспринимаются как болезненные и мучительные.

Стремление к «поглощению» других есть садистская, активная форма симбиотических отношений; она принимает вид разнообразных рационализаций: любви, гиперопеки, «оправданного» доминирования, «справедливой» мести и т. д.; она также проявляется в смеси с сексуальными импульсами в форме сексуального садизма. Все виды садистских побуждений восходят к стремлению иметь полную власть над другим человеком, «поглотить» его, сделать его беспомощным объектом своей воли. Полное господство над бессильным индивидом есть суть активных симбиотических отношений. Подвластный человек воспринимается как вещь, которую можно использовать и эксплуатировать, а не человеческое существо, имеющее ценность само по себе. Чем более эта жажда господства смешана с деструктивностью, тем более она жестока; однако и благожелательное доминирование, часто маскирующееся под любовь, также есть выражение садизма. Хотя благожелательный садист желает своему объекту богатства, власти, успеха, имеется одна вещь, которую он стремится предотвратить всеми силами: обретение объектом свободы и независимости, потому что тогда тот перестает принадлежать садисту.

Бальзак в «Утраченных иллюзиях» приводит поразительный пример благожелательного садизма. Он описывает отношения между молодым Люсьеном и каторжником, который выдает себя за аббата. Вскоре после знакомства с молодым человеком, который только что пытался покончить с собой, аббат говорит: «Я вытащил вас из реки, я вернул вас к жизни, вы принадлежите мне, как творение принадлежит творцу, как эфрит в волшебных сказках принадлежит гению, как чоглан принадлежит султану, как тело – душе! Могучей рукой я поддержу вас на пути к власти, я обещаю вам жизнь, полную наслаждений, почестей, вечных празднеств… Никогда не ощутите вы недостатка в деньгах… Вы будете блистать, жить на широкую ногу, покуда я, копаясь в грязи, буду закладывать основание блистательного здания вашего счастья. Я люблю власть ради власти! Я буду наслаждаться вашими наслаждениями, запретными для меня. Короче, я перевоплощусь в вас… Я хочу любить свое творение, создать его по образу и подобию своему, короче, любить его, как отец любит сына. Я буду мысленно разъезжать в твоем тильбюри, мой мальчик, буду радоваться твоим успехам у женщин, буду говорить: “Этот молодой красавец – я сам!”»[63]

Если симбиотические отношения предполагают близость и интимность с объектом, пусть и ценой отказа от свободы и целостности, то второй вид межличностных отношений базируется на удаленности, отстраненности и деструктивности. Чувство собственного бессилия может быть преодолено отстраненностью от других, которые воспринимаются как угроза. Отстраненность в определенной мере есть часть нормального ритма отношений любого человека с миром в силу необходимости в размышлениях, в изучении и переработке материалов, мыслей, установок. В этом смысле отстраненность становится главной формой связи с другими, своего рода отрицательной связью. Ее эмоциональным эквивалентом является чувство безразличия к другим, часто сопровождаемое компенсаторным чувством занятости собой. Отстраненность и безразличие могут быть, хотя и не обязательно, осознанными; как правило, в нашей культуре они часто скрываются за поверхностным интересом и общительностью.

Деструктивность – активная форма отстранения; импульс к разрушению других возникает из страха быть разрушенным ими. Поскольку отстраненность и деструктивность есть пассивная и активная формы одного и того же типа отношений, они часто смешиваются в различных пропорциях. Различие между ними, впрочем, выраженнее, чем между активной и пассивной формами симбиотических отношений. Деструктивность порождается более интенсивной и полной блокировкой продуктивности, чем отстраненность. Деструктивность есть извращение стремления жить; энергия непрожитой жизни трансформируется в энергию разрушения жизни.

Любовь – это продуктивная форма отношения к другим и к себе. Она предполагает ответственность, заботу, уважение и знание, желание, чтобы другой человек рос и развивался. Любовь выражает близость между двумя человеческими существами при условии сохранения каждым из них своей целостности.

Из сказанного следует, что должно существовать определенное сходство между различными формами ориентации в процессе ассимиляции и социализации. Следующая схема показывает картину рассмотренных ориентаций и связей между ними[64].

Необходимо сказать еще несколько слов в качестве комментария. Рецептивная и эксплуататорская установки предполагают другой вид межличностных отношений, чем накопительская. Как рецептивная, так и эксплуататорская ориентации приводят к своего рода близости с людьми, от которых предполагается что-то получить – или мирным путем, или в результате агрессии. При рецептивной установке преобладающим типом отношений является подчиненность, мазохистская позиция. Если я подчиняюсь более сильной личности, я получу от нее все, что мне нужно. Этот другой становится источником всех благ и благодаря симбиотическим отношениям обеспечивает меня всем необходимым. Эксплуататорская установка, с другой стороны, обычно предполагает садистский тип отношений: если я силой получаю от другого человека все, что мне нужно, я должен властвовать над ним и сделать его бессильным объектом моего доминирования.

В отличие от обеих этих установок накопительский тип отношений предполагает отстраненность от других людей. Он основывается не на ожидании получения благ из внешнего источника, а на приобретении их благодаря накоплению и отсутствию трат. Любой контакт с внешним миром есть угроза автаркической системе безопасности такого рода. Накопительский характер склонен разрешать проблемы, возникающие при отношениях с другими, попыткой отстраниться или – если внешний мир воспринимается как слишком большая угроза – разрушительными действиями.

Рыночная ориентация также основана на отчужденности от других, но в отличие от накопительской отчужденность принимает скорее дружелюбную, а не разрушительную форму. Сам принцип рыночных отношений предполагает легкость контактов, поверхностность связей и отчужденность от других лишь в более глубоком эмоциональном смысле.

(5) Смешение различных ориентаций

Описывая различные виды непродуктивной ориентации и ориентацию продуктивную, я рассматривал их так, как если бы они были обособленными явлениями, ясно отличимыми друг от друга. В дидактических целях такой подход представлялся необходимым, поскольку нам нужно было понять природу каждой ориентации, прежде чем можно было перейти к рассмотрению их смешения. Тем не менее в действительности мы всегда имеем дело со смешанными видами, поскольку характер никогда не являет собой одну из непродуктивных ориентаций или продуктивную ориентацию в чистом виде.

Среди сочетаний различных ориентаций нужно различать смесь непродуктивных ориентаций между собой и сочетание одной из непродуктивных ориентаций с продуктивной. В первом случае ориентации обнаруживают определенное родство друг с другом; например, рецептивные черты легче смешиваются с эксплуататорскими, чем с накопительскими. Рецептивная и эксплуататорская ориентации имеют общее свойство, выражающееся в близости с объектом, в отличие от отстраненности при накопительской ориентации. Впрочем, часто смешиваются и ориентации, обладающие меньшим родством. При желании охарактеризовать человека обычно приходится делать это в терминах доминирующей ориентации.

Сочетание непродуктивной и продуктивной ориентаций требует более внимательного рассмотрения. Не существует такого человека, ориентация которого была бы полностью продуктивной, и ни одного, чья ориентация была бы полностью лишена продуктивности. Однако относительный вес продуктивной и непродуктивной ориентаций в структуре характера каждого человека варьирует и определяет качество непродуктивной ориентации. В приведенном выше обсуждении непродуктивных ориентаций мы исходили из предположения, что они доминируют в структуре характера. Теперь нужно дополнить это описание рассмотрением качеств непродуктивных ориентаций в структуре характера, в которых доминирующей оказывается продуктивная ориентация. Здесь непродуктивные ориентации не имеют того негативного значения, которым обладают, будучи доминирующими, а приобретают иное, конструктивное качество. Фактически непродуктивные ориентации в том виде, как они были описаны выше, могут рассматриваться как искажения ориентаций, которые сами по себе нормальны и составляют необходимую часть жизни. Каждое человеческое существо, чтобы выжить, должно быть в силах получать что-то от других, захватывать предметы, копить и обмениваться. Человек также должен быть способен подчиняться власти, вести за собой других, оставаться в одиночестве и утверждать себя. Только в том случае, если его способ приобретения вещей и отношений с другими людьми по сути непродуктивен, способность принимать, брать, копить или обмениваться превращается в жажду получать, эксплуатировать, сберегать или торговать, в доминирующие способы приобретения. Непродуктивные формы социальных отношений у преимущественно продуктивного человека – лояльность, авторитетность, справедливость, напористость – превращаются в подчинение, властность, отстраненность и деструктивность у по преимуществу непродуктивного человека. Любая непродуктивная ориентация, таким образом, имеет и положительные, и отрицательные стороны в зависимости от степени продуктивности в целостной структуре характера. Иллюстрацией этого принципа может служить приводимый ниже перечень позитивных и негативных аспектов различных ориентаций.

Рецептивная (принимающая) ориентация

Эксплуататорская (берущая) ориентация

Приобретательская (сберегающая) ориентация

Рыночная (обменивающаяся) ориентация

Положительные и отрицательные аспекты не являются двумя отдельными классами синдромов. Каждая из этих черт может быть представлена как точка континуума, определяющегося степенью превалирования продуктивной ориентации, например, как рациональная систематическая аккуратность при высокой продуктивности, в то время как при снижении продуктивности эта черта все более вырождается в иррациональную, педантичную, навязчивую «аккуратность», в действительности противоречащую собственной цели. То же верно для перехода моложавости в ребячливость или гордости в самодовольство. Рассматривая только базовые ориентации, мы обнаруживаем поразительную переменчивость каждого человека, вызванную тем фактом, что:

1) непродуктивные ориентации различными способами смешиваются пропорционально относительному весу каждой из них;

2) каждое изменение качества соответствует наличному уровню продуктивности;

3) различные ориентации могут действовать с разной силой в материальной, эмоциональной или интеллектуальной сфере деятельности.

Если добавить к этому представлению о личности различные темпераменты и дарования, то с легкостью можно увидеть, что конфигурация базовых элементов приводит к бесконечному множеству личностных вариаций.

IV

Проблемы гуманистической этики

Наиболее очевидный аргумент против принципа гуманистической этики, согласно которому добродетель есть то же самое, что выполнение человеком обязательств перед самим собой, а порок – причинение себе вреда, заключается в том, что мы делаем эгоизм или себялюбие нормой человеческого поведения, в то время как целью этики должно было бы быть их поражение, и, кроме того, что мы упускаем из виду прирожденную порочность человека, которую можно обуздать только с помощью боязни наказания и преклонения перед властью. Если же человек не греховен от природы, говорят противники гуманистической этики, разве не ищет он постоянно наслаждений, что само по себе противоречит принципам этики или по крайней мере не совпадает с ними? Разве совесть не единственное эффективно действующее начало в человеке, побуждающее его быть добродетельным, и не лишается ли совесть места в гуманистической этике? Похоже на то, что и вере тоже места не находится, а разве вера – не необходимая основа этичного поведения?

Эти вопросы предполагают определенные взгляды на человеческую природу и являются вызовом любому психологу, озабоченному достижением счастья и роста человека и соответственно моральными нормами, направленными к этой цели. В этой главе я постараюсь рассмотреть указанные проблемы в свете психоаналитических данных, теоретическое обоснование которых приведено в главе «Человеческая природа и характер».

1. Эгоизм, себялюбие и своекорыстие[65]

Возлюби ближнего своего, как самого себя[66].

Современная культура пронизана табу на эгоизм. Нас учат тому, что эгоизм греховен, а любовь к другим – добродетель. Несомненно, эта доктрина находится в явном противоречии с общественной практикой, руководствующейся принципом, согласно которому наиболее сильным и законным побуждением человека является эгоизм; следуя этому императиву, человек и делает самый значительный вклад в общее благо. Однако доктрина, объявляющая эгоизм величайшим грехом, а любовь к другим – величайшей добродетелью, все еще пользуется большим влиянием. Эгоизм рассматривается почти как синоним себялюбия. Альтернативой служит любовь к другим, что добродетельно, в то время как любить себя грешно.

Этот принцип нашел классическое выражение в теории Ж. Кальвина, согласно которой человек по сути греховен и бессилен. Он не может свершить абсолютно ничего достойного, пользуясь собственными силами или добрыми качествами. «Да, мы не принадлежим себе, – говорит Кальвин. – И поэтому наши планы, намерения и обязанности более не определяются нашими разумом и волей. Мы не принадлежим себе. Поэтому не будем ставить себе целью поиск того, что нужно нашей плоти. Мы не принадлежим себе. Поэтому забудем, насколько возможно, о себе и о том, что нас окружает. Мы принадлежим Господу – так будем жить и умирать для Него. Мы принадлежим Господу – так пусть все наши поступки направляют Его воля и мудрость»[67]. Человек не только должен быть убежден в собственном полном ничтожестве, но и делать все, чтобы унизить себя. «Я не называю «смирением» то состояние, когда мы думаем, что чем-то обладаем… Мы сможем проникнуться должным чувством только тогда, когда все, что кажется нам в нас превосходным, будет попрано совершенно… Это смирение представляет собой непритворное сердечное самоотречение, происходящее от искреннего чувства нашей ничтожности и нищеты»[68].

Этот акцент на ничтожестве и греховности человека означает, что в нем нет ничего, что ему в себе могло бы нравиться и за что он мог бы себя уважать. Доктрина основывается на ненависти и презрении к себе. Кальвин очень ясно говорит об этом, называя любовь к себе смертельным недугом. Если человек обнаруживает в себе что-то, доставляющее удовлетворение, он предается этой греховной любви. Такое любование собой заставляет его судить и презирать других. Следовательно, любить себя или находить в себе что-то хорошее – один из величайших грехов; предполагается, что это исключает любовь к другим[69], а значит, идентично эгоизму[70].

Взгляды на человека, которых придерживались Кальвин и Лютер, оказали чрезвычайное влияние на развитие современного западного общества. Они заложили основу представления о том, что собственное счастье человека не является целью его жизни, что человек есть лишь средство, направленное к достижению целей, лежащих вне его: целей всемогущего Бога или не менее могущественных светских властей и законов, государства, бизнеса, успеха. И. Кант с его идеей о том, что человек должен быть целью сам по себе, а не только средством, был, возможно, наиболее влиятельным мыслителем века Просвещения; тем не менее он высказывал то же осуждение любви к себе. Согласно Канту, желать счастья другим – добродетель, однако стремление к собственному счастью этически индифферентно, поскольку это нечто, к чему стремится человеческая природа, а естественное стремление не может иметь положительной этической ценности[71]. Кант признает, что человеку не следует отказываться от притязаний на счастье; при определенных обстоятельствах это может даже быть его долгом, отчасти потому, что здоровье, благосостояние и тому подобное могут оказаться средствами для выполнения им долга, отчасти потому, что отсутствие счастья – нищета – может этому помешать. Однако любовь к себе, стремление к собственному счастью никогда не могут быть добродетелью. «Что касается принципа собственного счастья, то он более всего неприемлем не только потому, что он ложен и опыт противоречит утверждению, будто хорошее состояние всегда сообразуется с хорошим поведением… Принцип этот негоден потому, что он подводит под нравственность мотивы, которые скорее подрывают ее и уничтожают весь ее возвышенный характер»[72].

Кант различает эгоизм, себялюбие и philaulia – благоволение к себе и высокомерие, самодовольство. Однако даже «рациональное себялюбие» должно ограничиваться этическими принципами, самодовольство должно подавляться, и индивиду следует научиться смирению при сравнении себя со святостью моральных законов[73]. Человек должен находить высшее счастье в выполнении своего долга. Реализация морального принципа – и тем самым достижение индивидуального счастья – возможна лишь во всеобщем, в нации, в государстве. Однако «благоденствие государства» (salus rei publicae suprema lex est[74]) не равнозначно благоденствию граждан и их счастью.

Несмотря на тот факт, что Кант проявляет большее уважение к целостности личности, чем Кальвин или Лютер, он отрицает право индивида на бунт даже при самом тираническом правлении; бунтовщик должен быть наказан не меньше чем смертью за угрозу правителю. Кант подчеркивает врожденную склонность к злу в человеке[75], в подавлении которой главную роль играет моральный закон, категорический императив, без которого человек превращается в зверя, а в человеческом обществе воцаряется дикая анархия.

В философии эпохи Просвещения право человека на счастье гораздо последовательнее отстаивалось другими мыслителями, чем Кант, например Гельвецием. Это направление современной философии нашло наиболее радикальное выражение в трудах М. Штирнера и Ф. Ницше[76]. Однако хотя эти мыслители заняли противоположную по сравнению с Кальвином и Кантом позицию в отношении ценности эгоизма, они согласны с ними в том, что любовь к другим является альтернативой любви к себе. Они обличают любовь к другим как слабость и самопожертвование и превозносят как добродетель эгоизм, себялюбие и своекорыстие, хотя и не проводят четкого различения между этими понятиями. Так, Штирмер писал: «Здесь решающим должен быть эгоизм, себялюбие, а не принцип любви, не такие мотивы, как милосердие, нежность, добросердечие или даже справедливость и равенство, поскольку справедливость – iustitia – это тоже феномен любви, продукт любви; любовь знает только жертву и требует самопожертвования»[77].

Отвергаемый Штирнером тип любви – это мазохистская зависимость, в силу которой индивид делается средством достижения целей кого-то или чего-то вне его самого. Выступая против такой концепции любви, Штирнер не избег в высшей степени полемических преувеличений. Выдвигаемый им позитивный принцип[78] противоречит установке, на протяжении столетий отстаивавшейся христианской теологией и распространенной среди немецких мыслителей-идеалистов его времени, а именно склонить человека к подчинению силе и принципу вне его и заставить видеть в них центр своего существования. Штирнер не был философом ранга Канта или Гегеля, однако он имел смелость радикально воспротивиться той стороне идеалистической философии, которая принижала конкретного индивида и тем самым помогала угнетательскому государству сохранять над ним власть.

Несмотря на многие расхождения между Ницше и Штирнером, их идеи в этом отношении весьма сходны. Ницше тоже осуждает любовь и альтруизм как выражения слабости и самоотрицания. Для Ницше поиск любви типичен для рабов, неспособных сражаться за то, чего они хотят, и которые поэтому пытаются получить желаемое благодаря любви. Таким образом, альтруизм и любовь к человечеству становятся признаками вырождения[79]. Согласно взглядам Ницше, сущность хорошей здоровой аристократии заключается в ее готовности принести в жертву своим интересам бесчисленных людей, не испытывая угрызений совести. Общество должно существовать «лишь как фундамент и помост, могущий служить подножием некоему виду избранных существ для выполнения их высшей задачи и вообще для высшего бытия»[80]. Для подтверждения этого духа презрения и эгоизма можно привести множество цитат. Подобные идеи часто понимаются как философия Ницше, однако они не являют собой ядра его философии[81].

Существует много причин того, почему Ницше выражал приведенные выше взгляды. Во-первых, как и в случае Штирнера, его философия представляет собой реакцию, восстание против философской традиции подчинять эмпирического индивида силам и принципам, существующим вне его. Проявляемая им тенденция к преувеличению доказывает это. Во-вторых, Ницше были присущи чувства неуверенности и тревоги, заставлявшие его подчеркивать в себе «сильного человека» как реактивное образование. Наконец, на Ницше произвела глубокое впечатление теория эволюции и подчеркивание ею «выживания сильнейшего». Подобная интерпретация не меняет того факта, что Ницше полагал, будто между любовью к другим и любовью к себе существует противоречие; однако его взгляды содержат ядро, благодаря которому эта ложная дихотомия может быть преодолена. «Любовь», на которую он нападает, коренится не в собственной силе человека, а в его слабости. «Ваша любовь к ближнему есть ваша дурная любовь к самим себе. Вы бежите к ближнему от самих себя и хотели бы из этого сделать себе добродетель, но я насквозь вижу ваше бескорыстие»[82]. Ницше недвусмысленно заявлял: «Вы не выносите самих себя и недостаточно себя любите»[83]. Для Ницше индивид имел невероятно большое значение. «Сильный человек» – это тот, кто отличается «истинной добротой, благородством, величием духа, кто дает не для того, чтобы брать, кто не хочет выделяться своей добротой, – «расточительство» как вид истинной доброты, богатство человека как предпосылка»[84]. Ту же мысль он высказывал в «Так говорил Заратустра»: «Один идет к ближнему, потому что он ищет себя, а другой – потому что он хотел бы потерять себя»[85].

Суть этого взгляда сводится к следующему: любовь – это феномен изобилия; ее предпосылка – сила индивида, способного отдавать. Любовь есть утверждение и продуктивность, «ибо то, что она любит, она еще хочет – создать»[86]. Любовь к другому человеку добродетель, только если она порождается внутренней силой, но становится пороком, если это выражение основополагающей неспособности быть собой[87]. Как бы то ни было, факт остается фактом: Ницше оставил проблему взаимоотношения между любовью к себе и любовью к другим как неразрешенную антиномию.

Доктрина, согласно которой эгоизм есть величайшее зло, а любовь к себе исключает любовь к другим, ни в коей мере не ограничивается теологией и философией; она стала одной из стандартных идей, преподносимых в семье, в школе, в кинофильмах, в книгах, да и вообще во всех средствах массового внушения. «Не будь эгоистом» – фраза, которую вдалбливают миллионам детишек, поколение за поколением. Ее значение несколько расплывчато. Большинство людей сказали бы, что не следует быть эгоистичным, невнимательным, безразличным к другим. На самом деле она обычно значит больше. Не быть эгоистом – значит, не делать того, что хочешь, пожертвовать своими желаниями ради желаний власти. Призыв «не быть эгоистом» в конечном счете столь же двусмыслен, как и в кальвинистском учении. Помимо своего очевидного значения, он означает «не люби себя» – подчини себя чему-то более важному, чем ты сам, внешней силе или ее интернализации – «долгу». Формула «не будь эгоистом» делается одним из наиболее мощных идеологических инструментов подавления спонтанности и свободного развития личности. Под давлением этого лозунга человек должен всем жертвовать и полностью подчиняться: только те действия объявляются «бескорыстными», которые служат не самому индивиду, а кому-то вне его.

Эта картина, повторим, в определенном смысле одностороння. Помимо доктрины, призывающей не быть эгоистом, в современном обществе пропагандируется и прямо противоположная: помни о своей выгоде, действуй так, как лучше для тебя, – так ты принесешь наибольшую пользу и всем другим. Фактически идея о том, что эгоизм – основа общего благополучия, есть тот принцип, на котором построено общество конкуренции. Удивительно, что два таких кажущихся противоречивыми принципа могут бок о бок существовать в одной культуре; впрочем, сомневаться в этом факте не приходится. Одним из следствий такого противоречия является растерянность индивида. Разрываясь между двумя доктринами, человек сталкивается с серьезными препятствиями в процессе интеграции личности. Эта дезориентация – один из самых значимых источников замешательства и беспомощности современного человека[88].

Положение, согласно которому любовь к себе идентична «эгоизму» и является альтернативой любви к другим, пронизывает теологию, философию и общественную мысль; та же доктрина, изложенная научным языком, нашла отражение в фрейдовской теории нарциссизма. Концепция Фрейда предполагает фиксированное количество либидо. У младенца вся энергия либидо, которой ребенок располагает, обращена на самого ребенка; эту стадию Фрейд называет «первичным нарциссизмом». В процессе индивидуального развития либидо смещается с собственной личности на другие объекты. Если «отношения с объектом» блокируются, либидо перестает направляться на объект и обращается на собственную персону; это называется «вторичным нарциссизмом». Согласно теории Фрейда, чем больше любви я адресую внешнему миру, тем меньше ее остается для меня самого, и наоборот. Таким образом, Фрейд описывает феномен любви как обеднение любви к себе, потому что все либидо направлено на объект вне самого человека.

Возникают вопросы: подтверждают ли психологические наблюдения тезис о том, что существует изначальное противоречие и взаимоисключающие отношения между любовью к себе и любовью к другим? Является ли любовь к себе тем же феноменом, что и эгоизм, или же они противоположности? Кроме того, является ли эгоизм современного человека действительно заботой о себе как об индивиде со всеми его интеллектуальными, эмоциональными и чувственными возможностями? Не превратился ли «он» в придаток к своей социоэкономической роли? Идентичен ли эгоизм человека любви к себе и не вызван ли он как раз отсутствием таковой?

Прежде чем мы начнем обсуждение психологических аспектов эгоизма и любви к себе, следует подчеркнуть логическую неувязку в утверждении, что любовь к другим и любовь к себе взаимоисключающи. Если добродетель заключается в том, чтобы любить ближнего как человеческое существо, также добродетелью, а не грехом должна быть моя любовь к себе, поскольку я тоже человеческое существо. Не существует такого представления о человечестве, которое исключало бы меня из числа людей. Доктрина, которая утверждала бы такое исключение, является внутренне противоречивой. Идея, выраженная в библейской заповеди «Возлюби ближнего своего, как самого себя», предполагает, что уважение к собственной целостности и уникальности, любовь к себе и понимание себя не могут быть отделены от понимания, уважения и любви к другому человеку. Любовь к моей собственной личности неразрывно связана с любовью к любой другой личности.

Теперь мы подошли к основным психологическим предпосылкам, на которых строятся выводы из сказанного. Вообще говоря, эти предпосылки таковы: не только другие, но и мы сами есть «объект» наших чувств и отношений; установки касательно других и касательно нас самих, будучи вовсе не противоречивыми, являются исходно взаимосвязанными. Применительно к обсуждаемой проблеме это значит, что любовь к другим и любовь к себе не альтернативны. Напротив, установка на любовь к себе обнаруживается у всех, кто способен любить других. Любовь в принципе неделима в том, что касается связи между «объектами» и собственным Я. Искренняя любовь есть выражение продуктивности и предполагает заботу, уважение, ответственность и знание. Это не «аффект» в смысле увлечения кем-то, а активное стремление к росту и счастью любимого человека, коренящееся в собственной способности любить.

Любовь есть выражение силы любить, и любовь к кому-то – это актуализация и концентрация этой силы в отношении одного человека. Неверно, как следует из идеи романтической любви, что в мире существует всего один индивид, которого можно полюбить, и что величайшая удача в жизни – этого одного найти. Неверно и то, что если такой человек будет найден, любовь к нему (к ней) приведет к отказу от любви к другим. Сам факт того, что любовь испытывается лишь к одному человеку, свидетельствует о том, что это не любовь, а симбиотическая привязанность. Основное подтверждение любви заключается в том, что она направлена на любимого как на воплощение истинно человеческих качеств. Любовь к одному человеку предполагает любовь к человеку как таковому. Тот вид «разделения труда», как называет это У. Джемс, когда человек любит членов своей семьи, но не испытывает никаких чувств к «чужаку», есть признак основополагающей неспособности любить. Любовь к человеку вообще является, как это часто считается, не абстракцией, возникающей после любви к определенному индивиду, а ее предпосылкой, хотя генетически она достигается через любовь к конкретным людям.

Отсюда следует, что мое Я в принципе должно быть таким же объектом моей любви, как и другой человек. Основа собственной жизни человека, его счастье, рост, свобода коренятся в его способности любить, т. е. в заботе, уважении, ответственности и знании. Если человек способен любить продуктивно, он любит и себя тоже; если он может любить только других, он не способен к любви вообще.

Признав, что любовь к себе и к другим в принципе взаимосвязана, как объяснить эгоизм, который очевидно исключает какую-либо искреннюю озабоченность другими людьми? Эгоистичный человек интересуется только собой, желает всего для себя, находит удовольствие не в том, чтобы давать, а лишь в том, чтобы брать. На внешний мир он смотрит только с точки зрения возможности что-то от него получить, ему безразличны потребности других, у него нет уважения к их достоинству и целостности. Он видит лишь себя, судит обо всем и обо всех, исходя из того, какую пользу из них он может извлечь; он вообще не способен любить. Не доказывает ли это, что забота о себе и забота о других неизбежно альтернативны? Так было бы, будь эгоизм и любовь к себе идентичны. Однако такое заключение и есть то самое заблуждение, которое привело к столь многим ошибочным мнениям на сей предмет. Эгоизм и любовь к себе не только не идентичны, они в действительности противоположны. Эгоистичный человек любит себя не слишком сильно, а слишком слабо; на деле он себя ненавидит. Это отсутствие привязанности и заботы о себе, являющееся лишь одним из выражений отсутствия у него продуктивности, оставляет его опустошенным и фрустрированным. Такой человек неизбежно несчастен и тревожен из-за озабоченности тем, чтобы получить от жизни удовлетворение, путь к которому он сам себе блокирует. Он выглядит слишком заботящимся о себе, но в действительности он только совершает безуспешные попытки замаскировать и компенсировать свою неспособность любить свое истинное Я. Фрейд утверждал, что эгоистичный человек нарциссичен, как если бы отказывал в любви другим и обращал ее на себя. Верно, что эгоистичные люди не способны любить других, но и себя любить они тоже не способны.