Похвала праздности. Скептические эссе

Есть и другая причина, по которой современный культ безумия в Германии или где-либо еще не совместим с традиционными христианскими учениями. Вдохновленное иудаизмом, христианство переняло понятие «истины» с сопутствующей ему добродетелью «веры». И понятие, и добродетель устояли против «искренних сомнений», поскольку все христианские добродетели сохранились среди викторианских вольнодумцев. Однако постепенно под влиянием скептицизма и рекламы поиск истины превратился в безнадежное занятие, а утверждение лжи – в прибыльное дело. С интеллектуальной честностью тем самым было успешно покончено. В пояснениях к нацистской программе Гитлер говорит: «Национальное государство относится к науке как к средству усиления национальной гордости. Именно под этим углом должна преподаваться не только всемирная история, но и история цивилизации вообще. Изобретатель должен возвеличиваться не просто как изобретатель, а как соотечественник. Восхищение любым великим деянием должно сопровождаться гордостью за достижение успеха представителем нашей нации. Мы должны выделить самые выдающиеся имена из массы великих людей в истории Германии и сделать из них таких вдохновляющих идолов для молодежи, которые станут незыблемой опорой националистических чувств».

Представление о науке как о поиске истины до такой степени чуждо Гитлеру, что он и не думает его оспаривать. Как известно, теория относительности не получила признания из-за того, что выведена евреем. Даже инквизиция, и та отвергла доктрину Галилея потому, что считала ее неверной, а Гитлер оценивает доктрины по их политической пригодности, независимо от их верности или ложности. Бедняга Уильям Джеймс, который ввел понятие избирательности сознания, пришел бы в ужас, если бы узнал, для чего оно пригодилось. Как только понятие объективности истины отброшено, вопрос «во что мне верить?» решается, как я писал в 1907 году, «призывом к применению силы и судом больших батальонов», а не с помощью науки или теологии. Государства, чья политика основывается на бунте против разума, непременно обрекают себя на конфликт не только с познанием, но и с религией – везде, где еще уцелело настоящее христианство.

Немаловажной причиной протеста разуму является то, что многие способные и энергичные люди не находят способа удовлетворить свое властолюбие и потому становятся взрывоопасными. В прошлом куда больше людей добивались политической власти в небольших государствах, а экономической власти – в небольших предприятиях. А теперь представьте себе огромное население, которое спит в пригородах и работает в крупных городах. На подъездах к Лондону по железной дороге вы видите мириады частных вилл, где живут семьи, у которых нет никакой солидарности с рабочим классом. Глава такого семейства не участвует в жизни местного сообщества, поскольку целыми днями выполняет приказы своих работодателей; единственный выход собственной инициативе он находит в возне в саду по выходным. В политическом плане он завидует всему, что делается для рабочего класса, и чувствует себя обделенным, однако снобизм не позволяет ему согласиться с социалистическими и профсоюзными принципами. Его пригород, возможно, населен так же густо, как и какой-нибудь знаменитый город античности, но на общественную жизнь у него нет ни времени, ни желания. Такому человеку, если он еще не утратил запала для выражения недовольства, фашизм вполне подойдет в качестве выхода.

Спад вразумительности в политике – результат двух факторов: с одной стороны, это наличие классов и категорий людей, которым не нашлось места в современном мире и которых не прельщает социализм, потому что они не зарабатывают себе на жизнь наемным трудом; с другой стороны, это существование способных и влиятельных людей, чьи интересы противоположны интересам общества в целом, и поэтому для сохранения своего влияния им необходимо насаждать всякого рода истерию. Антикоммунизм, боязнь иностранной военной мощи и ненависть к иностранным конкурентам – вот самые важные суеверия. Я не говорю, что здравомыслящим людям чужды подобные страхи; просто их нагоняют с таким расчетом, что становится невозможно вразумительно обсуждать и решать практические вопросы.

Больше всего миру нужны сейчас социализм и мир, и оба они идут вразрез с интересами наиболее могущественных людей нашего времени. Совсем не трудно представить приводящие к обоим шаги как невыгодные для многих слоев населения, и самый простой способ это сделать – вызвать массовую истерию. Чем страшнее угроза социализма и мира, тем пуще правительства промывают мозги своим гражданам. Чем хуже экономическая ситуация в настоящем, тем легче склонить нуждающихся отказаться от трезвых взглядов ради погони за призрачными фантазиями.

Горячка национализма, которая с 1848 года упорно усиливается, – это одно из проявлений культа безумия. Понятие единой универсальной истины отменено: теперь у англичан она своя, у французов – своя, у немцев – своя, и в Черногории истина иная, чем в Княжестве Монако. Своя истина есть как у наемных работников, так и у капиталистов. Между различными «истинами», если отбросить рациональное мышление, существует лишь один способ выяснения правоты: посредством войны и соперничества в пропагандистском маразме.

До тех пор пока мы не избавимся от глубоких противоречий между нациями и классами, поразивших наш век, нечего и надеяться, что человечество вернется к привычке мыслить здраво. Сложность в том, что пока царит безумие, решение этих проблем может быть найдено разве что случайно, потому как если здравый смысл, не зависящий от личности, создает условия для всеобщего сотрудничества, то при господстве безумия, всегда воплощающего сугубо личные страсти, конфликт неизбежен. Вот почему рациональность, в смысле стремления к универсальному и объективному понятию истины, так важна для благополучия человеческого рода – не только когда она торжествует, а еще больше в злополучные периоды, когда ее презирают и отвергают как пустую фантазию слабаков, которым просто не хватает пороху избавиться от несогласных.

Глава VI

Сцилла и Харибда,

или Коммунизм и фашизм

В наши дни многие считают, что коммунизм и фашизм – единственно возможные альтернативы в политике и что всякий, кто не поддерживает одно, непременно поддерживает другое. Я же такой выбор приемлю не больше, чем если бы мне, живи я в шестнадцатом веке, пришлось выбирать между протестантами и католиками. Здесь я намерен как можно лаконичнее изложить причины своего несогласия ни с коммунизмом, ни с фашизмом, а также доводы против того, что нахожу в них общего.

Под «коммунистом» я подразумеваю человека, принимающего доктрины Третьего Интернационала, или Коминтерна. Ранние христиане, как и многие средневековые секты, тоже были своего рода коммунистами, но то значение слова сегодня утрачено. Коммунистом я никогда не стану из следующих соображений.

1. Я не одобряю марксистской философии, не говоря уже о «Материализме и эмпириокритицизме» Ленина. Я не отношу себя к материалистам, хотя от идеализма отстою еще дальше. Ни в какую диалектическую необходимость исторических перемен я не верю; это убеждение Маркс перенял у Гегеля, исключив его единственную логическую подоплеку, а именно: первичность «идеи». Маркс верил, что следующая стадия развития человечества обязательно должна содержать в себе некий прогресс. Лично я никаких оснований для подобной уверенности не вижу.

2. Я не согласен с трудовой теорией стоимости Маркса, равно как и с его теорией прибавочной стоимости в ее нынешнем виде. Ложность взятого Марксом у Давида Рикардо вывода о том, что обменная стоимость товара пропорциональна труду, вложенному в его производство, доказана теорией Рикардо о земельной ренте, в результате чего от этого вывода давно отказались все немарксистские экономисты. Теория прибавочной стоимости вытекает из теории народонаселения Мальтуса, которую во всем остальном Маркс отвергает. В марксистской экономике отсутствует логическая целостность – это, скорее, попеременное принятие и отметание старых доктрин для обоснования своих выпадов против капиталистов.

3. Считать непогрешимым кого бы то ни было опасно; это неизбежно приводит к чрезмерному упрощению. Доктрина о боговдохновенности Библии породила в людях слишком рьяную готовность доверять некоему Священному Писанию. Такое слепое поклонение чьей-то догме противоречит научной мысли.

4. Коммунизм недемократичен. Так называемая «диктатура пролетариата» – на самом деле диктатура меньшинства, ставшего олигархическим господствующим классом. История свидетельствует, что руководство всегда осуществляется в интересах руководящего класса, за исключением тех случаев, когда ему грозит потеря власти. Причем это не только урок истории, но и учение самого Маркса. Господствующий класс в коммунистическом государстве наделен куда большей властью, чем капиталисты в «демократической» стране. Пока ему принадлежит военная мощь, он может использовать свою власть для выбивания себе преимуществ ничуть не менее хищнических, чем у капиталистов. Исходить из того, что он будет действовать в интересах общего блага, – не иначе как тупой идеализм, который, кстати, противоречит политической психологии марксистов.

5. Коммунизм отрицает свободу, в частности интеллектуальную свободу, в большей степени, чем любой другой режим, за исключением фашизма. Полное объединение экономической и политической власти создает страшнейшую машину угнетения, не оставляющую ни единой лазейки. В такой системе прогресс в конце концов станет невозможным, так как цель бюрократов – противостоять любым переменам, кроме тех, что усиливают их власть. Значимые новшества могут произойти разве что случайно, если при каком-то стечении обстоятельств непопулярным товарищам удается выжить. Кеплер жил за счет астрономии, Дарвин – за счет унаследованного богатства, Маркс – за счет «эксплуатации» Энгельсом манчестерского пролетариата. Подобные случаи выживания вопреки непопулярности при коммунизме просто немыслимы.

6. У Маркса, как и в современной коммунистической мысли, физический труд неоправданно превозносится над умственным. Это сильно отпугивает многих умственных работников, которые иначе могли бы увидеть преимущества социализма, а без их помощи едва ли получится создать социалистическое государство. Разделение на классы у марксистов – больше даже на практике, чем в теории – происходит слишком рано на социальной шкале.

7. Проповедование классовой борьбы наверняка приведет к тому, что она разразится тогда, когда противоборствующие силы более-менее сравняются, или даже при превосходстве у капиталистов. При перевесе на стороне капиталистов столкновение выльется в наступление реакционной эры. Если же силы у обеих сторон будут примерно равны, результатом, с учетом современных методов ведения войны, может стать гибель цивилизации, которая положит конец как коммунизму, так и капитализму. На мой взгляд, там, где существует демократия, социалистам следует действовать убеждением и прибегать к силе только для отторжения незаконного применения силы своими противниками. Этими методами социалисты смогут добиться такого преимущества, что решающая война будет короткой и недостаточно серьезной, чтобы разрушить цивилизацию.

8. В учении Маркса, как и в коммунизме, столько ненависти, что в случае их победы я бы не рассчитывал на установление порядка, не приветствующего проявлений враждебности. Более того, поводов для подавления лишь прибавится, особенно если коммунисты придут к власти в результате жестокой и сомнительной войны. Вряд ли у победителей возникнет желание заняться созидательным восстановлением. Марксистам свойственно забывать, что у войны своя психология, порожденная страхом и не зависящая от сути изначальных разногласий.

Мнение о том, что коммунизм и фашизм – единственно возможный сейчас выбор, представляется мне неверным в отношении Америки, Англии, Франции и, пожалуй, даже Италии и Германии. Англия испытала фашизм при Кромвеле, Франция – при Наполеоне, однако это не помешало им впоследствии прийти к демократии. Политически незрелые нации – далеко не лучший ориентир в политическом развитии.

Мои возражения против фашизма гораздо проще возражений против коммунизма и в некотором смысле гораздо принципиальнее. С конечной целью коммунизма я в принципе согласен; мне претят скорее средства, чем цели. А в отношении фашизма я категорически не приемлю ни цели, ни средства.

Фашизм – явление сложное. Его германская и итальянская разновидности сильно различаются, а если он распространится на другие страны, то и там предположительно примет другие формы. И все же есть определенные фундаментальные положения, без которых он перестает быть фашизмом. К ним относятся: недемократичность, национализм, капитализм и привлекательность для тех прослоек среднего класса, которым и так плохо при нынешнем положении, а при социализме или коммунизме станет еще хуже. Коммунизм тоже антидемократичен, но только на первых порах, по крайней мере если их теоретические заявления найдут выражение в реальной политике. Кроме того, он представляет интересы всех работающих людей, которые составляют большинство населения в развитых странах и которые при коммунизме должны составить все население. Антидемократичность фашизма более фундаментальна. Он не признает великое счастье для как можно большего числа людей в качестве правовой основы государственного устройства, а выделяет определенные личности, национальности и классы как «лучшие» и единственно достойные внимания. Остальных нужно просто заставить служить интересам избранных.

Для достижения власти фашизму необходимо заручиться поддержкой значительной части населения. В Германии и в Италии он развился на основе социалистического движения, из программы которого были выброшены все антинационалистические идеи. Плановая экономика и усиление роли государства перешли из социализма, однако планирование, вместо преимуществ для целого мира, должно было приносить пользу высшему и среднему классам в отдельно взятой стране. И оберегать их интересы следовало не за счет увеличения продуктивности, а за счет большего угнетения как наемных работников, так и непопулярных групп в само́м среднем классе. Что касается классов, на которые благодать не распространяется, те могут в лучшем случае рассчитывать на успех, возможный в хорошо отлаженной тюрьме, – свыше этого им и желать нечего.

Принципиально неприемлемым для меня в фашизме является провозглашение некой части человечества как единственно значимой. Сильные мира сего, несомненно, практикуют подобный отбор со времен учреждения первого правительства. Однако в христианстве, хотя бы теоретически, всегда проповедовалась ценность каждой человеческой души сама по себе, а не как средство достижения славы для других. Христианская мораль придала современной демократии силу и во многом отвратила нынешние правительства от исключительной заботы об интересах богатых и влиятельных. В этом отношении фашизм является возвратом к наихудшим традициям древнего язычества.

Если фашизму суждено преуспеть, он ни в коей мере не исцелит зло капитализма, а напротив, сильно его усугубит. Вся ручная работа будет осуществляться принудительным трудом на уровне прожиточного минимума, у задействованных в нем людей не будет ни политических прав, ни свободы выбора жилья или места работы, а возможно, и нормальной семейной жизни; они, по сути, превратятся в рабов. Начало этого уже можно заметить в том, как Германия расправляется с безработицей. Похоже, рабство и в самом деле – неминуемое последствие капитализма, освобожденного от демократии, а судя по схожим условиям принудительного труда в России, неизбежный результат вообще любой диктатуры. Действительно, абсолютизм и в прошлом неизменно сопровождался той или иной формой рабства или крепостной зависимости.

Все это обязательно настанет в случае победы фашистов, однако маловероятно, что его успех будет долговечным, так как фашизм не решает проблемы экономического национализма. Главной мощью на стороне нацистов всегда была тяжелая промышленность, в особенности производство стали и химикатов. Тяжелая промышленность, консолидированная в масштабе нации, – величайшая сила, толкающая нынче к войне. Если подчинить правительства цивилизованных стран интересам тяжелой промышленности – что в некотором роде уже и происходит, – войны не миновать. Война приближается с каждой новой победой фашистов, а когда она все-таки разразится, скорее всего, фашизм будет сметен вместе со всем остальным, что существовало к ее началу.

Фашизм – не упорядоченный набор убеждений, в отличие от laisser-faire[13], социализма или коммунизма; это, по существу, эмоциональный протест, частично со стороны тех представителей среднего класса (таких как мелкие торговцы), которые пострадали от современного экономического развития, частично – анархично настроенных индустриальных магнатов, чья жажда власти переросла в мегаломанию. Фашизм иррационален в том смысле, что не способен достичь того, на что надеются его приверженцы; фашизму сопутствует не философия, а психоанализ. Результатом его успеха будет лишь распространившаяся повсюду обреченность; однако несостоятельность в плане решения проблемы войны не позволит этому успеху продлиться долго.

Я уверен, что ни в Англии, ни в Америке фашизм не победит – в обеих странах этому помешает устойчивая традиция представительного правления. Каждый гражданин привык чувствовать себя участником государственной политики и не захочет поступиться правом выражать свои политические мнения. Всеобщие и президентские выборы для них – нечто вроде спортивных событий, как дерби, и без них жить куда скучнее. В отношении французов уверенности меньше, хотя я бы очень сильно удивился приходу фашизма во Франции, разве что на короткий период во время войны.

И наконец, самые убедительные, на мой взгляд, возражения относятся в равной степени и к фашизму, и к коммунизму.

Оба режима являются попыткой небольшой группы людей насильно придать всему остальному населению некую предопределенную форму. Люди для них – то же самое, что подсобный материал для человека, производящего какое-то изделие: в процессе, согласно замыслу, а не под действием законов развития, заложенных в нем природой, материал претерпевает множество изменений. В случае любого живого существа, и в особенности человека, спонтанный рост, как правило, приводит лишь к достаточно определенным результатам, тогда как любые отклонения могут быть получены исключительно путем давления и деформации. Эмбриологи научились выводить животных с двумя головами или носами на ногах вместо пальцев, но удовольствия от жизни такие уродцы не получают. Схожим образом фашисты и коммунисты, имея в своем представлении определенный общественный порядок, деформируют личности, подгоняя их под некий шаблон; тех же, кто не поддается задуманной трансформации, убивают или сгоняют в концентрационные лагеря. Я не верю, что подход, совершенно не считающийся со спонтанными импульсами индивида, является этически оправданным или может надолго задержаться на политическом олимпе.

Как кусту можно придать форму петуха, так же насильственно можно перекроить и человека. Только куст не сопротивляется, а человек независимо от желаний диктатора продолжает активно действовать. Обкромсанный куст не сможет, как садовник, наброситься с секатором на другие кусты, тогда как искореженная личность всегда найдет более смирные души, на ком можно отыграться ножницами поменьше. Искусственно сформированные люди оказываются либо жестокими, либо апатичными, а то и теми и другими попеременно. Как бы то ни было, от населения с такими характеристиками ничего хорошего ожидать не приходится.

Еще одно соображение, которому ни коммунисты, ни фашисты не уделяют должного внимания, – это последствия нравственного компромисса для диктатора. Тот, кто изначально не испытывает симпатии к людям, сразу будет действовать безжалостно и на пути к своим целям не побрезгует никаким насилием. Если же изначально ему мучительно видеть страдания, которые теория обязывает его причинять, ему придется либо уступить место куда более толстокожему преемнику, либо подавить в себе человеческое начало. Тогда он, скорее всего, станет еще большим садистом, чем тот, кому не пришлось себя ломать. В любом случае управление страной окажется в руках безжалостного человека, использующего тот или иной режим для маскировки своего стремления к власти. По непреложной логике деспотизма какими бы благородными ни были изначальные цели диктатуры, они постепенно рассеются, и за ними все отчетливее начнет проступать истинная цель государственной машины – удержание диктаторской власти.

Чрезмерное увлечение техникой привело к так называемой «непрочности манипулятора», при которой отдельные личности и целые сообщества воспринимаются как нечто неодушевленное, а руководители обожествляются: под давлением гнутся не только люди, на которых оно направлено, но и сами манипуляторы. Вот почему социальная динамика – наука очень сложная, и изучена она недостаточно, чтобы за диктатуру можно было поручиться. Типичный манипулятор невосприимчив к нуждам естественного развития жертвы, поэтому пассивной адаптации под заданный шаблон, на которую он надеется, не получается. Вместо этого происходит болезненный и искаженный рост, приводящий к гротескному и жуткому результату. Важнейший психологический довод в пользу демократии и терпимости состоит в том, что люди, лишенные возможности свободного естественного развития, превращаются в изуродованных монстров.

Как бы то ни было, в равной степени не принимая ни коммунистическую, ни фашистскую идеологию, я глубоко сожалею, что многие видят в них единственно возможные альтернативы, а демократию считают отжившей. Если их рассматривать как единственные альтернативы, они таковыми и станут, а иначе – не станут.

Глава VII

В защиту социализма

Подавляющее большинство социалистов нашего времени – апостолы Карла Маркса, разделяющие его веру в то, что единственной движущей силой социализма является ненависть обездоленного пролетариата к собственникам средств производства. Естественно, те, кто не относит себя к пролетариату, за относительно малым исключением, решили, что социализму следует противостоять. И каждое упоминание о классовой борьбе из уст врагов (коими те себя провозглашают) укрепляет их уверенность, что войну лучше начать самим, пока у них не отняли власть. Фашизм – не что иное, как реакция на коммунизм, причем очень внушительная. Пока проповедники нового режима не откажутся от марксистской риторики, вызывающей такой антагонизм, у социализма в развитых странах Запада нет никаких шансов на успех.

Будучи не менее убежденным социалистом, чем самый что ни на есть рьяный марксист, я не считаю социализм воспеванием пролетарской мести или прежде всего средством утверждения экономической справедливости. Для меня это прежде всего адаптация к условиям автоматизации производства, продиктованная здравым смыслом и рассчитанная на повышение уровня благосостояния не только пролетариев, а всех, кроме разве что очень небольшой части человечества. В том, что сейчас к социализму нельзя прийти без насильственного переворота, больше всех виноваты его оголтелые защитники. И все же я не теряю надежды, что более разумная защита смягчит оппозицию и сделает переход как можно менее катастрофичным.

Начнем с определения социализма. Оно состоит из двух частей: экономической и политической. Что касается экономики: вся экономически значимая собственность, то есть как минимум земля и ресурсы, капитал, банки, кредиты и внешняя торговля, передается в руки Государства. А вся политическая власть становится демократической. С таким определением согласился бы сам Маркс, как, впрочем, и все социалисты до 1918 года. Увы, разгон большевиками Всероссийского учредительного собрания положил начало иной доктрине, согласно которой в случае успеха революции и утверждения социалистического правительства вся политическая власть достается только ярым приверженцам последнего.

Я прекрасно понимаю, что после гражданской войны побежденные не сразу получают право голоса, но в таком случае и социализм сразу не построишь. Новое правительство, взяв на себя экономическую составляющую социализма, не сможет довести дело до конца, пока не обеспечит достаточную поддержку населения для учреждения демократического правления. Обязательность демократии очевидна на примере утрированной ситуации.

Восточный деспот может присвоить все природные ресурсы на своей территории, однако никакого социализма при этом не наступит. Точно так же нельзя считать образцом для подражания правление Леопольда Второго в Конго. Пока не будет народного правления, у Государства нет иных причин регулировать всю экономическую деятельность, кроме собственного обогащения, а следовательно, это просто очередная разновидность все той же эксплуатации. Именно поэтому демократия непременно должна входить в определение социалистического строя.

Экономическая составляющая определения нуждается в дальнейшем пояснении из-за расхождений во мнениях относительно совместимости с социализмом некоторых форм частного предпринимательства. Может ли первопоселенец построить хижину на земле, арендованной у Государства? Да, но при этом частным лицам не должно разрешаться строительство небоскребов в Нью-Йорке. В том же духе: человек может одолжить другу шиллинг, но финансист не может одолжить десять миллионов компании или другому Государству. Разница лишь в масштабах и легко компенсируется за счет того, что в крупных сделках требуется множество юридических формальностей. Государственное регулирование как раз и пригодится там, где необходимы эти формальности. Возьмем другой пример. В экономическом смысле драгоценности не считаются капиталом, поскольку не являются средствами производства. То есть человек волен продать собственные бриллианты и приобрести акции. При социализме, даже имея бриллианты, на них не купишь акции, потому что никаких акций нет. Запрещать законом нужно будет не личное состояние, а всего лишь частные вложения – в результате, раз никто не получает прибыли с капитала, частные состояния постепенно иссякнут, не считая каких-то личных сбережений в разумных пределах. Экономическая власть над людьми не должна принадлежать отдельным личностям, зато частная собственность, не наделяющая подобной властью, вполне имеет право на существование.

С наступлением социализма (при условии, что переход возможен без разрушительной революционной войны) можно ожидать самых разнообразных преимуществ, причем не только для класса рабочих и служащих. Только я сомневаюсь, что хоть какие-либо из этих преимуществ появятся вообще, если победа социалистической партии достанется в продолжительной и изнуряющей классовой борьбе. Она приведет лишь к обострению конфликтов, усилению безжалостных милитаристов, растрачиванию талантов в результате гибели, изгнания или заточения многих ценных экспертов и к тому, что у победившего правительства укрепится казарменный менталитет. Все достоинства, которые я вижу в социализме, предполагают его победу под действием силы убеждения; если и понадобится другая сила, то разве что для разгрома небольших банд недовольных. Я уверен: будь в социалистической пропаганде меньше злости и ненависти, меньше зависти и больше понимания необходимости новой организации экономики, задача по убеждению неимоверно бы упростилась, а нужда в применении силы соответственно бы уменьшилась. Я против применения любой силы, кроме той, что защищает порядок, путем убеждения установленный законом, потому что: а) силой ничего хорошего не добиться, б) борьба приведет к катастрофическим разрушениям и в) в результате упорной борьбы победители, скорее всего, забудут о своих первоначальных целях и учредят нечто совершенно им противоположное вроде военной диктатуры. Вот почему, на мой взгляд, непременным условием успеха социализма является мирное убеждение большинства в признании его доктрин.

Далее я приведу девять аргументов в защиту социализма. Они не новы и не все одинаково важны. Список можно продолжать до бесконечности, но, полагаю, этих девяти достаточно, чтобы показать: речь отнюдь не о пользе для какого-то одного класса.

1. Соображения прибыльности

Прибыль выделилась в самостоятельную экономическую категорию на довольно позднем этапе индустриализации. Тем не менее ее зачатки прослеживаются уже в отношениях между Робинзоном Крузо и Пятницей. Предположим, осенью Робинзон Крузо, пригрозив ружьем, завладевает всеми запасами продовольствия на острове и заставляет Пятницу работать на него до следующего урожая. Он обещает кормить за работу, а все излишки оставляет себе. То, что Робинзон получает по такому контракту, можно рассматривать как процентную ставку с капитала, коим являются его нехитрые орудия и запасы продовольствия.

В более цивилизованных условиях прибыль предполагает некий дальнейший обмен. Текстильный фабрикант, например, выпускает намного больше ткани, чем нужно ему и его семье. Одной ткани для жизни недостаточно, и потому часть своей продукции он продает и на вырученные деньги покупает другие необходимые вещи. А поскольку для производства ткани ему требуется сырье, оборудование, рабочая сила и электричество, его прибыль определяется разницей между затратами и выручкой от продажи конечной продукции. При этом, если он сам управляет своей фабрикой, следует вычесть зарплату менеджера, которого он нанял бы для выполнения той же работы, – то есть прибыль производителя равна его общей выручке за вычетом зарплаты гипотетического управляющего. В больших компаниях акционерам, не участвующим непосредственно в управлении, достается прибыль предприятия. Те, кто вкладывает деньги, рассчитывают на получение прибыли, которая таким образом становится определяющим фактором в создании новых предприятий и расширении старых. Защитники нынешней системы предполагают, что погоня за прибылью в целом приведет к производству нужных товаров в нужном количестве. И хотя в прошлом до некоторой степени так и происходило, больше это правило не действует. И виной тому сложный характер современного производства.

Допустим, я традиционный сельский сапожник, которому односельчане приносят починить обувь. Я не сомневаюсь, что результаты моего труда будут востребованы. А будь я массовым производителем обуви на дорогостоящем оборудовании, мне необходимо спрогнозировать, сколько пар я смогу продать. Здесь немудрено просчитаться. У кого-то другого может оказаться более совершенная техника и, соответственно, более дешевая обувь, или мои постоянные клиенты обеднеют и начнут донашивать старые ботинки, или поменяется мода и люди захотят носить обувь, которую нельзя сделать на моем оборудовании. В любом из этих случаев я не просто перестану получать прибыль: мои станки будут простаивать, а работники останутся без дела. Труд, затраченный на изготовление станков, не пойдет на производство полезных товаров, пропадет зря. Оказавшись без работы, люди уже не будут создавать нужные другим вещи, и вся округа обнищает до уровня, достаточного лишь для того, чтобы не умереть с голоду. Живя на пособие по безработице, а не на заработную плату, они перестанут тратить как прежде, что повлечет безработицу среди производителей товаров, которые раньше пользовались спросом. Таким образом, просчет относительно обуви, которую можно прибыльно продать, приводит к расширяющейся спирали безработицы, вызывающей снижение спроса. Я же привязан к дорогому оборудованию, на которое, вероятно, угрохал весь свой капитал и кредит, и этот балласт мешает мне переключиться с обуви на более перспективную отрасль.

Возьмем еще менее предсказуемый бизнес – судостроение. В военное время и сразу после войны понадобилось множество кораблей. Поскольку никто не мог предугадать ни продолжительность войны, ни успех подводных лодок, была проведена масштабная и тщательнейшая подготовка к построению беспрецедентного количества кораблей. К 1920 году военные потери были компенсированы, и потребность в кораблях в результате сокращения морской торговли резко уменьшилась. Встали практически все судостроительные заводы, и большинство рабочих оказались за бортом. Было бы несправедливо считать, что они заслужили свою участь, ведь построить как можно больше кораблей в кратчайшие сроки им велело собственное правительство. Только в нашей системе частных предприятий правительства не несут никакой ответственности в отношении тех, кто лишился средств к существованию. И нищета начала неминуемо распространяться. Упал спрос на сталь, в результате чего стала загибаться металлургия. Упал спрос на австралийское и аргентинское мясо, которого не могли себе позволить безработные. Как следствие, на товары, которые Австралия и Аргентина обменивали на мясо, также упал спрос. И так далее.

В наши дни есть и другая важная причина несостоятельности расчета на прибыль: неспособность к умеренности. Многие товары гораздо дешевле производить в огромных количествах. В таком случае самым экономичным способом производства каждого из этих товаров было бы иметь в целом мире одну-единственную фабрику. Но поскольку к настоящему положению дел мы пришли постепенно, то и фабрик у нас множество. Каждой из них известно, что, будь она единственной, она смогла бы обеспечивать весь мир и получать при этом громадную прибыль, а так у каждой есть конкуренты, ни один из которых не работает на полную мощность и, соответственно, не может рассчитывать на стабильную прибыль. Это приводит к экономическому империализму, так как обеспечить прибыль можно лишь за счет монополии на огромном рынке. Тем временем более слабые конкуренты разоряются, и чем они крупнее, тем сильнее потрясения в случае их банкротства. Конкуренция приводит к тому, что производится гораздо больше, чем можно прибыльно продать. Сократить же производство быстро не удается, так как, учитывая затраты на оборудование, произвести на год себе в убыток означает меньшие потери, чем не производить вообще.

Все эти потрясения и кризисы неизбежны, пока современным массовым производством движет погоня за прибылью.

При капитализме все расходы по изготовлению определенного товара ложатся на фирму-производителя, а не общество в целом. Проиллюстрирую на гипотетическом примере. Допустим, некий господин – назовем его Генри Форд – изобретает способ производить автомобили так дешево, что никто не может с ним тягаться; в результате другие компании, занятые в автомобильной промышленности, разоряются. Чтобы определить, во сколько обойдется обществу один такой дешевый автомобиль, нужно к расходам господина Форда прибавить стоимость бесполезных теперь заводов, принадлежащих другим компаниям, а также затраты на переквалификацию их рабочих и управляющих, оставшихся без работы. (Господин Форд, возможно, кого-то из них и наймет, но далеко не всех, поскольку новый способ дешевле и требует меньше рабочей силы.) Обществу также придется разбираться с трудовыми спорами, забастовками, протестами, затратами на дополнительную полицию, аресты и судебные разбирательства. Если учесть все эти расходы, то новые автомобили могут обойтись в целом гораздо дороже старых. Именно эти затраты и определяют социальную выгоду, а вовсе не прибыль отдельного производителя, как это происходит в нашей системе.

Позже я объясню, каким образом данная проблема решается при социализме.

2. Возможность досуга[14]

Благодаря производительности техники на обеспечение приемлемого уровня жизни теперь уходит гораздо меньше рабочего времени, чем раньше. Некоторые осторожные умы утверждают, что и одного часа работы в день достаточно, но такие оценки, скорее всего, не берут в расчет население Азии. Я же, чтобы наверняка не ошибиться, предположу, что взрослому человеку будет достаточно четырехчасового рабочего дня для производства всех материальных благ, на которые могут рассчитывать здравомыслящие люди.

В настоящее время из-за соображений прибыльности досуг не распределен равномерно: одни перерабатывают, другие сидят без работы. Это приводит к тому, что ценность наемного работника в глазах работодателя зависит от объема выполняемой тем работы, а этот объем, по мнению работодателя, прямо пропорционален продолжительности рабочего дня (если он не превышает семи-восьми часов).

Работник, со своей стороны, предпочитает длинный день с высокой заработной платой короткому дню с более низкой заработной платой. Таким образом, обеим сторонам выгодно иметь продолжительный рабочий день, вынуждая тех, кто в результате оказывается безработным, голодать или жить на попечении общественных служб на средства государства.

Поскольку в настоящее время у большей части населения планеты материальное положение далеко от адекватного уровня, в среднем четырехчасового, разумно организованного рабочего дня будет достаточно для производства такого же количества товаров и услуг первой необходимости. Другими словами, если избавиться от существующей сейчас неэффективности и ненужного производства, более половины работников, проводящих на работе в среднем по восемь часов, оказались бы безработными.

По поводу неэффективности: мы уже говорили о потерях, связанных с конкуренцией, но к ним следует добавить еще расходы на рекламу и высококвалифицированный персонал, занимающийся маркетингом. Другого рода потери связаны с национализмом: американские производители автомобилей, например, из налоговых соображений считают необходимым наладить производство в основных европейских странах, хотя одно громадное производство в США очевидно сэкономило бы рабочую силу. Не следует забывать и о потерях на вооружение и военную подготовку, распространяющуюся на все мужское население там, где существует военная обязанность.

В результате этих и других форм неоправданного расточительства, включая роскошную жизнь богачей, половина населения планеты прозябает без работы. Более того, любые попытки сократить эти потери при нынешней системе только ухудшат положение наемных работников.

3. Экономическая неуверенность

Сегодняшний мир полон обездоленных и тех, кого не оставляет вполне обоснованный страх в любой момент таковыми стать. Людям, имеющим заработок, неотступно грозит безработица; они понимают, что их фирма может внезапно обанкротиться или сократить персонал. Бизнесмены – даже те, что слывут очень богатыми, – знают, что могут в одночасье лишиться своего состояния. Нелегко приходится людям самых разных профессий. Пожертвовав многим ради образования своих сыновей и дочерей, они обнаруживают, что вакансий для приобретенных их детьми навыков больше не существует. Юристы убеждаются, что мало кто может позволить себе их услуги, и серьезные нарушения закона остаются безнаказанными; врачи видят, что их некогда прибыльные мнительные пациенты больше не могут позволить себе заболеть, а многие по-настоящему больные вынуждены отказываться от необходимого лечения. Сплошь и рядом женщины и мужчины с университетским образованием работают продавцами, что спасает их от нищеты – за счет тех, кто раньше стоял за прилавком. Во всех классах общества, от низшего до высшего, умами людей день и ночь владеет экономический страх, превращая их работу в нервотрепку и не давая толком отдохнуть в свободное время. Этот непрекращающийся ужас и является, на мой взгляд, причиной безумия, охватившего бо́льшую часть цивилизованного мира.

Стремление к обогащению, как правило, означает стремление к стабильности. Люди копят и вкладывают деньги в надежде обеспечить себя средствами к существованию в старости и предотвратить скатывание детей по социальной лестнице. Раньше, во времена надежных инвестиций, такая стратегия была вполне оправданной. Теперь же никаких гарантий нет: крупнейшие предприятия закрываются, государства разоряются, а то, что еще худо-бедно держится, наверняка не выстоит в следующей войне. Из-за этого в обществе (за исключением тех, кто продолжает тешиться иллюзиями) царит дух отчаянного безрассудства, который сильно препятствует поиску разумных решений.

Экономическая стабильность осчастливит людей в цивилизованных обществах больше, чем любые другие возможные перемены, за исключением разве что предотвращения войны. Работа – в социально необходимых пределах – должна стать обязательной для всего здорового взрослого населения. Причем если человек готов работать, а его труд по каким-либо причинам временно не востребован, доход все равно не должен прерываться.

Врач, к примеру, должен получать стабильный оклад до конца своих дней, даже если он перестанет работать, достигнув определенного возраста. Он должен быть уверен в достойном образовании для своих детей. Если здоровье жителей улучшится настолько, что непосредственные квалифицированные врачебные услуги им будут больше не нужны, докторов можно задействовать в медицинских исследованиях, мерах по улучшению санитарно-гигиенических условий или продвижению более сбалансированного питания. Я нисколько не сомневаюсь в том, что подавляющее большинство медиков стали бы куда счастливее, даже если при такой системе немногие выдающиеся доктора вознаграждались бы несколько меньше.

Стремление к исключительному богатству никогда не служило обязательным стимулом к работе. В настоящее время большинство работает не для того, чтобы разбогатеть, а для того, чтобы не умереть с голоду. Почтальон не рассчитывает стать богаче своих коллег, равно как солдат или моряк не надеется накопить состояние, служа своей стране. Есть, правда, такие люди – обладающие, как правило, исключительной энергией и пользующиеся значительным влиянием, – для которых финансовый успех является главным стимулом деятельности. Некоторые из них приносят пользу, другие – вред; некоторые изобретают что-то или внедряют полезное изобретение, другие манипулируют акциями на бирже или подкупают политиков. По большому счету их интересует успех, а деньги служат всего лишь средством его выражения. Успех, достигнутый другим путем, скажем, получением признания или важной административной должности, точно так же подошел бы им в качестве стимула, если не больше, вдохновив их на более полезную для общества деятельность.

Обогащение как самоцель, в отличие от стремления к успеху, идет на пользу обществу в той же степени, что и желание переедать или напиваться. Так же вредна и социальная система, не оставляющая этому желанию никакого выхода. Зато система, в которой не будет места экономической неуверенности, покончит и с истерией, ставшей бичом нашего времени.

4. Безработные богачи

Каждый согласится, что безработица причиняет массу вреда: от нее страдают наемные работники, их труд остается потерянным для общества, не говоря уже о депрессии из-за невозможности найти работу. Подобные несчастья настолько всем знакомы, что на эту тему не стоит и распространяться.

Безработные богачи – проблема иного сорта. В мире полно праздных людей, в основном женщин, малообразованных, с огромным состоянием и таким же огромным самомнением. В силу своего богатства они заставляют многих трудиться ради собственного блага. Среди них редко попадаются культурно развитые личности, зато все они обожают покровительствовать искусству – в основном плохому, так как оценить его по достоинству они не способны. Бездеятельность порождает в них запредельную сентиментальность вместе с неприятием любых проявлений искренности, что плачевно влияет на культуру. Особенно в Америке, где деловым мужчинам деньги обычно тратить некогда и в культуре доминируют женщины, считающие, что достойны уважения, поскольку их мужья так навострились в искусстве обогащения. Бытует мнение, что капитализм более способствует развитию искусств, чем социализм, однако, похоже, люди представляют себе аристократов прошлого и забывают о плутократах настоящего.

Существование богатых бездельников имеет и другие печальные последствия. Несмотря на современную тенденцию в ключевых областях промышленности отдавать предпочтение более крупным предприятиям по сравнению с множеством мелких, из этого правила есть исключения. Вспомните хотя бы количество бесполезных маленьких магазинчиков в Лондоне. В частях города, где отовариваются богатые жены, – бессметное множество шляпных лавок, как правило, принадлежащих русским графиням, причем одна другой дороже. Их клиентки переходят из одного магазинчика в другой, часами выбирая покупку, которую можно совершить за несколько минут. И труд работников магазинов, и время покупателей тратится впустую.

Здесь проблема еще в том, что столько людей ради собственного выживания занимаются совершенно бесполезным для государства и общества делом. Покупательная способность богачей множит паразитов, которые, несмотря на то что сами никогда не разбогатеют, страшно боятся, что без богатых бездельников, покупающих их товар, им придет конец. Все эти люди находятся в моральной, интеллектуальной и творческой зависимости от незаслуженной власти тупых невежд.

5. Образование

В настоящее время высшее образование в основном (хотя и не всецело) доступно детям из обеспеченных семей. Случается, конечно, что сын или дочь рабочих с помощью стипендий добирается до университета, но, как правило, им все так тяжело дается, что, изможденные, они уже не в состоянии оправдать возлагавшиеся на них надежды.

В нашей системе происходит огромная потеря потенциала: даже если ребенок из семьи наемных работников обладает недюжинными способностями в математике, музыке или науке, маловероятно, что ему или ей представится возможность применить свои таланты. Более того, образование, по крайней мере в Англии, насквозь зачумлено снобизмом: ученики частных школ впитывают в себя сознание классовой принадлежности на каждом шагу их школьной жизни. А поскольку по большей части образование находится в руках Государства, его задача – поддерживать статус-кво, для чего оно призвано по мере возможности притуплять способности молодых людей к критическому мышлению и беречь их от «опасных мыслей».

Надо признать, что такое положение вещей неизбежно в любом неуверенном в себе режиме, и в Америке или в Англии дела обстоят не так плохо, как, скажем, в России. Но если социалистический строй по мере укрепления может стать достаточно уверенным и больше не страшиться критики, едва ли такое произойдет при капитализме, разве что посредством утверждения рабского Государства, в котором работники не получают вовсе никакого образования. А посему нечего и ожидать, что от нынешних недостатков образовательной системы можно избавиться без реформы в экономике.

6. Женская эмансипация и благополучие маленьких детей

Несмотря на все усилия последнего времени улучшить положение женщин, подавляющее большинство жен все еще финансово зависят от своих мужей. Их положение во многих смыслах гнуснее, чем зависимость наемного работника от работодателя. Работающий по найму может уволиться; а попробуй уволиться жена! Более того, как бы усердно она ни трудилась по хозяйству, рассчитывать на заработную плату не приходится. При таком положении дел об экономическом равноправии между мужчинами и женщинами не может быть и речи.

Мне с трудом представляется, что дело можно хоть сколько-нибудь поправить без перехода к социализму. Необходимо сделать так, чтобы расходы на детей легли на плечи Государства, а не отцов, и чтобы замужние женщины могли сами зарабатывать на жизнь вне дома, за исключением периода в конце беременности и последующего грудного кормления. Для этого потребуются определенные архитектурные реформы (о чем уже писалось в одном из эссе этого сборника), а также учреждение яслей для малышей.

Это станет огромным преимуществом как для детей, так и для матерей, потому что дети должны расти на просторе, дневном свете и продуктах, труднодостижимых в домашних условиях рабочих и служащих, зато довольно недорого предоставляемых в яслях и садах.

Подобная перемена в положении женщин и заботе о маленьких детях возможна не только в условиях социализма. Такого рода преобразования, частично и в небольших масштабах, даже проводились здесь и там. Однако полноценного и успешного внедрения подобной реформы не добиться без общей экономической трансформации общества.

7. Искусство

Я уже писал об улучшениях архитектуры, которые можно ожидать с приходом социализма. Живопись, характерная для просторных сооружений в прошлом, также сможет вернуться, когда нездоровые потребности к обособлению, порожденные страхом конкуренции со стороны соседей, уступят место стремлению к общедоступной красоте. Огромный потенциал современного искусства кино не может полностью раскрыться, пока продюсеры преследуют лишь коммерческие цели. Вообще говоря, многие считают, что СССР ближе всех приблизился к реализации возможностей кинематографа. Насколько от чисто коммерческих мотивов страдает литература, знает каждый писатель: любое произведение, выражающее мало-мальски активную позицию, непременно кого-то да обижает, отчего продается плохо. Писателям все труднее не приравнивать свой талант к размерам гонораров. Когда посредственность получает большие материальные вознаграждения, требуется недюжинный характер, чтобы продолжать работать качественно, оставаясь при этом нищим.

Не исключено, что положение писателей при социализме только ухудшится. Поскольку издательское дело станет монополией Государства, введение антилиберальной цензуры сильно упростится. И, скорее всего, пока новому режиму оказывается яростное сопротивление, избежать ее не удастся. Зато есть надежда, что по завершении переходного периода авторы, готовые работать в свободное время, все же смогут за свой счет публиковать книги, достоинства которых не признает Государство. В условиях сокращенного рабочего дня сделать это будет не так уж сложно, однако достаточно трудоемко для того, чтобы заставить авторов, не убежденных в исключительной ценности своих сочинений, отказаться от затеи. Главное, чтобы у людей была возможность издавать собственные книги, при этом процесс отнюдь не должен быть предельно простым. А то получится, как сейчас: книг такой же перебор по количеству, как и недобор по качеству.

8. Неприбыльные государственные службы

Со времени возникновения цивилизованного правительства никто не сомневался в том, что определенные сферы жизни, без которых не обходится ни одно общество, нельзя оставлять на произвол соображений прибыльности. Самой очевидной среди них можно назвать оборону: даже наиболее закоренелые противники «государственной машины» не предлагают отдать национальную оборону в руки частных предпринимателей. Впрочем, есть множество других видов деятельности, где необходимо вмешательство властей: строительство дорог, портов, маяков, наличие парков в городах и тому подобные. Огромный пласт социальной деятельности, сильно разросшийся за последние сто лет, – это общественное здравоохранение. Вопреки возражениям фанатиков laisser-faire, поначалу не соглашавшихся с передачей здравоохранения в руки Государства, практические доводы восторжествовали. Только вообразите, к каким новым способам сколачивания состояний привела бы приверженность принципам частного предпринимательства в этой сфере! Страдающий от чумы гражданин мог бы обратиться в рекламное агентство, которое, в свою очередь, разослало бы железнодорожным компаниям, театрам и прочим циркуляры с сообщением о том, что клиент подумывает умереть на их территории, но согласен этого не делать, если его вдове выплатят солидную сумму. К счастью, было решено, что карантин и изоляцию нельзя считать добровольным делом, поскольку выгода от них носит общий характер, а ущерб – индивидуальный.

Одной из характерных особенностей прошлого столетия стало увеличение количества и сложности государственных ведомств. Самым обширным из них является образование. Уже до того как оно повсеместно отошло Государству, по разным причинам существовало немало общедоступных школ и университетов. Со Средних веков сохранились религиозные фонды, а просвещенные монархи Ренессанса учреждали светские фонды, такие как Коллеж де Франс. Также существовали благотворительные школы для избранных бедняков. Большинство учебных заведений действовало не ради прибыли, хотя попадались и такие: к ним, например, относятся Академия Дотбойс-Холл и Сейлем-Хаус. Частные школы, ориентированные на прибыль, существуют до сих пор, и хотя наличие органов образования не позволяет им копировать модель Дотбойс-Холла, они держатся скорее за свою элитарность, чем за академическую успеваемость. В целом соображения прибыльности не затрагивают образования, и это прекрасно.

Даже ту деятельность, которую государственные власти осуществляют не сами, необходимо контролировать. Работу по освещению улиц можно поручить и частной компании, но сделать ее надо независимо от того, прибыльное это дело или нет. Дома может построить и частный подрядчик, но сами постройки должны соответствовать местному законодательству. Все уже согласились с тем, что строгие правила в этой области очень желательны. Унитарное городское планирование наподобие проекта сэра Кристофера Рена после Великого лондонского пожара 1666 года может покончить с уродством и убогостью трущоб и сделать современные города красивыми, удобными и здоровыми. Этот пример иллюстрирует еще один аргумент не в пользу частного бизнеса в нашем высокомобильном мире: районы, которые следует переделывать целиком, слишком велики даже для самых крупных плутократов. Лондон – один из таких районов, которые надо рассматривать как единое целое, так как огромный процент его населения спит в одном месте, а работает в другом. А в такие важные проекты, как морской путь Святого Лаврентия, вовлечены многочисленные интересы обширных пространств, принадлежащих двум странам. В подобных случаях бывает недостаточно одного правительства. Люди, товары и энергия куда более мобильны в наши дни по сравнению с прошлым, и в итоге небольшие территории теперь не так самодостаточны, как во времена, когда самым быстрым способом передвижения были лошади.

Электростанции приобрели такую значимость, что, отданные в частные руки, способны привести к новому виду тирании, сравнимому разве что с властью средневекового барона. Очевидно, что населенные пункты, зависящие от электростанции, не могут рассчитывать на экономическую стабильность, если станция всецело используется в монополистических интересах. Мобильность товаров все еще во многом зависит от железных дорог, да и мобильность людей частично вернулась к зависимости от дорог. Рельсы и шоссе стерли границы между городами, а аэропланы стирают их между странами. Таким образом, достижения прогресса повсеместно увеличивают необходимость распространения государственного регулирования на все более и более обширные территории.

9. Война

Теперь мы подошли к последнему и самому убедительному доводу в пользу социализма, а именно к необходимости предотвращения войны.

Не буду тратить время на обсуждение вероятности войны или вреда от нее, поскольку они очевидны. Я отвечу на два вопроса: 1) Насколько сохранение капитализма приближает угрозу войны? и 2) Насколько отодвинет эту опасность переход к социализму?

Война – традиция древняя. Она не возникла при капитализме, хотя всегда имела главным образом экономическую подоплеку. В прошлом основными поводами к войне были личные амбиции монархов или завоевательные походы агрессивных племен или народов. Такие конфликты, как Семилетняя война, соединили в себе оба эти стремления: в Европе происходила борьба династий, а в Америке и Индии между собой сражались целые нации. Завоевания римлян, как правило, были движимы личными пекуниарными интересами генералов и их легионеров. Пастушеские народы вроде арабов, гуннов и монголов неоднократно выступали в походы, гонимые нехваткой земель для пастбищ. И во все времена, кроме случаев, когда войны происходили по воле монарха (как в Китайской и позже Римской империях), военные кампании не утихали лишь потому, что нравились агрессивным, уверенным в победе мужчинам, а женщинам давали повод восхищаться их отвагой и доблестью. Противникам войны не стоит забывать о том, что, несмотря на впечатляющие достижения военного искусства со времен его истоков, древние мотивы живы до сих пор. Международный социализм – единственное, что обеспечит полную гарантию мира, хотя, как я постараюсь доказать, победив хотя бы в основных цивилизованных странах, он уже значительно уменьшит вероятность войны.

Несмотря на то что часть цивилизованного населения по-прежнему рвется воевать, мирные устремления все же сильнее, чем когда-либо за последние несколько столетий. Люди на горьком опыте убедились, что последняя война не пошла на пользу даже победителям. Все понимают, что следующая война наверняка приведет к гибели гражданского населения в невиданных доселе масштабах, что потери будут сравнимы по тяжести разве что с Тридцатилетней войной и уж точно не ограничатся одной из воюющих сторон. Многие боятся, что столицы сровняются с землей и целый континент будет потерян для цивилизации.

Даже британцам ясно, что теперь бессмысленно рассчитывать на свою вековую неуязвимость к вторжению извне. Эти соображения вызывают в Великобритании страстное желание во что бы то ни стало сохранить мир, и похожие настроения, хотя, возможно, в чуть меньшей степени, преобладают в большинстве других стран.

Так почему же, несмотря на все вышесказанное, нам следует опасаться войны?

Самой непосредственной и очевидной причиной, конечно же, является суровость Версальского договора 1919 года и последующий за ним рост воинствующего национализма в Германии. Новая война наверняка повлечет за собой заключение еще более сурового договора, что приведет к еще более ожесточенной реакции со стороны побежденных.

Прочного мира не добиться бесконечным перетягиванием каната. Для этого необходимо устранить причины враждебности между нациями. И поскольку в настоящее время эти причины в основном связаны с экономическими интересами некоторых групп населения, то и избавиться от них можно только путем фундаментальных экономических реформ.

Возьмем в качестве примера металлургическую промышленность как наиболее наглядную иллюстрацию экономических стимулов к войне. Определяющим здесь является тот факт, что при современной технике производить сталь в огромных количествах гораздо менее затратно, чем небольшими партиями. Следовательно, при достаточно обширных рынках сбыта производитель получает прибыль, иначе – несет убытки. У сталелитейной промышленности в Соединенных Штатах, где внутренний рынок превышает все прочие, до сих пор не было нужды заниматься политикой, кроме как с целью не давать ходу планам по военно-морскому разоружению. Зато у Германии, Франции и Великобритании рынки сбыта куда меньше, чем того требует их техническое оснащение. Они могли бы, разумеется, объединиться и таким образом добиться некоторых преимуществ, но и тут не обходится без экономических возражений. Значительная часть спроса на сталь связана с подготовкой к войне, поэтому национализм и гонка вооружений в целом выгодны для металлургической промышленности. Более того, французский Комитет металлургии и немецкий сталелитейный концерн надеются посредством войны расправиться с конкурентами, вместо того чтобы делиться с ними прибылью; и поскольку связанные с войной расходы падут главным образом на других, они рассчитывают на получение финансовой выгоды. Скорее всего, они ошибаются, хотя подобные ошибки естественны для наглых самоуверенных мужчин, одержимых властью. Тот факт, что стратегически важное золото Лотарингии ранее принадлежало Германии, а теперь Франции, лишь усиливает вражду между двумя группами промышленников и служит постоянным напоминанием о том, чего можно добиться в результате войны. Естественно, немцы более агрессивны, ведь французы уже пользуются трофеями последней войны.

Конечно, ни металлургическая, ни какая иная промышленность со схожими интересами не подчинила бы себе великие нации, если бы не инстинкты масс, которыми можно манипулировать. Во Франции и Англии для этих целей прекрасно подходит страх, в Германии – обида на несправедливость, причем в обоих случаях мотивы эти вполне оправданны. Только будь у них возможность спокойно все обдумать, обеим сторонам стало бы ясно, что справедливый договор сделал бы всех куда счастливее. Веских причин для того, чтобы немцы продолжали страдать, нет, и если бы несправедливость была устранена, то и у них не осталось бы никаких поводов держать в страхе своих соседей. Однако всякий раз, как только делаются попытки проявить спокойное благоразумие, тут же обязательно в ход пускается пропаганда, призывающая к патриотизму и национальной гордости. Мир напоминает пьяницу, рвущегося завязать, но окруженного добрыми друзьями, которые вечно подстрекают выпить и никак не дают ему протрезветь. В данном случае добрые друзья – те, кто наживается на этой пагубной зависимости, поэтому, чтобы начать новую жизнь, первым делом надо от них избавиться. Именно в этом смысле современный капитализм может рассматриваться как причина войны: причина далеко не единственная, однако беспрестанно подстегивающая все другие. Не будь капитализма, не было бы и этого назойливого стимула; люди сразу бы увидели, насколько абсурдна война, и заключили бы справедливые договоры, исключающие ее вероятность в будущем.

Окончательным и бесповоротным решением проблемы, создаваемой металлургией и другими отраслями с похожими интересами, может стать только международный социализм, вернее, его поддержание органом власти, представляющим все вовлеченные правительства. Более того, даже национализации внутри каждой индустриальной державы может оказаться достаточно, чтобы избавиться от нависшей над нами угрозы войны. Ведь если сталелитейной промышленностью управляет Государство с демократическим правительством, то оно действует не в интересах извлечения собственной выгоды, а на благо всей страны. В балансе государственного бюджета прибыль, приносимая сталелитейной промышленностью, будет компенсировать потери в других сферах общества, и поскольку доходы отдельных лиц перестанут колебаться в зависимости от прибылей или убытков одной отдельной отрасли, ни у кого не будет нужды продвигать интересы металлургии за государственный счет. Увеличивать производство стали для военных целей покажется всем убыточным из-за сокращения потребительских товаров и услуг для всего населения. Таким образом, между государственными и частными интересами наступит гармония, а лживая пропаганда изживет себя за ненадобностью.

Остается лишь сказать несколько слов о том, как социализм может избавить нас от других зол, которые мы здесь рассматривали.