Похвала праздности. Скептические эссе

Несмотря на то что тривиальная образованность способна скрасить нам мелкие житейские невзгоды, главная ценность размышлений проявляется во времена более серьезных несчастий: смерти, боли, жестокости и слепого шествия наций навстречу бессмысленной катастрофе.

Разочарованные в догматической религии, люди стремятся найти ей замену, если, конечно, не скатываются в грязь, грубость и примитивное самоутверждение. Мир заполонили озлобленные эгоцентричные группы, ни одна из которых не способна увидеть человеческую жизнь как часть единого целого, и каждая скорее уничтожит цивилизацию, чем уступит хоть на дюйм. От подобной ограниченности узконаправленное образование не излечит. Противоядие – в том, что касается индивидуальной психологии, – следует искать в истории, биологии, астрономии и других дисциплинах, которые позволяют личности увидеть себя в истинном свете без ущерба самоуважению. Здесь нужна не какая-то конкретная информация, а такие знания, которые дают представление о назначении человеческой жизни в целом: искусство и история, знакомство с жизнью героических личностей и понимание удивительной случайности возникновения человека и его эфемерности в масштабах Вселенной. Знания, которые вызывают чувство гордости за людей: за их способность видеть, узнавать, проявлять великодушие, мыслить и понимать. Именно широкое восприятие в сочетании с беспристрастием и рождает мудрость.

Жизнь, во все времена наполненная страданием, угнетает теперь даже больше, чем в два предшествующих столетия. Попытка избежать боли толкает человека на обывательщину, самообман и рождение нескончаемых коллективных мифов. Увы, они приносят лишь временное облегчение, которое рано или поздно усиливает источники страданий. Как с личными, так и с общественными неудачами можно справиться, только задействуя волю и разум: волю – чтобы не давать себе смиряться со злом и соглашаться с невыполнимыми планами, а разум – чтобы разобраться в проблеме, найти решение, если она решаема, или же принять ее как неизбежную и облегчить муки, посмотрев на неудачу с разных сторон и вспомнив о том, что за ее пределами существуют другие края, другие времена и безграничные межзвездные пространства.

Глава III

Архитектура и социальные проблемы

С незапамятных времен архитектура выполняла две функции. С одной стороны, чисто практическую: обеспечить кров и защиту, с другой – политическую: внушить миру некоторую идею, воплотив ее в камне. Жилища бедняков несли лишь первую функцию, тогда как храмы и дворцы правителей проектировались с целью вызвать восхищение и трепет перед властью богов и их земных наместников. В редких случаях прославлялись не отдельные монархи, а целые сообщества. Так, Акрополь в Афинах и Капитолий в Риме являли имперское могущество этих славных городов в назидание их подданным и союзникам. Эстетика приветствовалась в общественных зданиях, а позже во дворцах плутократов и императоров, и не предназначалась для крестьянских лачуг или трущоб городского пролетариата.

В Средние века, несмотря на довольно сложную социальную организацию, эстетической составляющей архитектуры уделялось так же мало, если не меньше, внимания. Замки служили в первую очередь крепостями, а красивыми выходили разве что случайно. Самыми прекрасными средневековыми строениями мы обязаны не феодализму, а Церкви и торговле. Соборы прославляли Бога и Его епископов. Торговля шерстью между Англией и Нидерландами, расцветшая благодаря английским королям и бургундским герцогам, послужила поводом создания великолепных суконных палат и мэрий Фландрии и – пусть и несколько менее впечатляющих – рынков Англии. И все же до совершенства архитектуру коммерческих рядов довела родина современной плутократии Италия.

Венеция – невеста моря, город, сворачивающий с пути крестоносцев и поставивший на колени всех христианских монархов; в его Дворце дожей и палаццо богатых купцов нашел отражение новый вид величественной архитектурной красоты. В отличие от неотесанных баронов Севера, городские магнаты Венеции и Генуи не нуждались в уединении и обороне, а жили бок о бок и создавали города, поражающие каждого не шибко дотошного путника великолепием и парадной эстетикой. Скрывать нищету в Венеции удавалось вообще без труда: трущобы ютились в глухих переулках, недоступных взорам проплывающих на гондолах зевак. То было время полного и безвозвратно ушедшего владычества плутократии.

Церковь в Средние века возводила не только соборы, но и сооружения, имеющие непосредственное отношение к современной жизни: аббатства, монастыри и колледжи. Основой им служила определенная форма коммунизма, рассчитанная на мирную социальную жизнь. В этих зданиях все личное сводилось к спартанскому минимуму, а все общее строилось с размахом и роскошью. Смиренному монаху полагалась жесткая голая келья, зато о величии ордена заявляли огромные шикарные залы, часовни и трапезные. В Англии монастыри и аббатства дошли до нас в основном в виде руин, которые радуют лишь туристов, а вот колледжи в Оксфорде и Кембридже до сих пор являются важной частью жизни нации, оставаясь при этом памятниками красоты средневекового общинного порядка.

С распространением Ренессанса на север неотесанные бароны Франции и Англии задались целью навести у себя лоск по типу итальянских богачей. Пока Медичи выдавали своих дочерей за королей, поэты, художники и архитекторы к северу от Альп перенимали флорентийские модели, и знать поменяла за́мки на загородные виллы, которые своей незащищенностью от нападений ознаменовали новые безопасные времена для придворной просвещенной знати. Однако Великая французская революция положила той безопасности конец, и традиционные архитектурные стили утратили свою жизнеспособность. Они остались лишь там, где сохранились старые формы правления, как в наполеоновских достройках к Лувру, вот только их напыщенная безвкусица вопиет о комплексах императора. Он словно задался целью опровергнуть излюбленное причитание своей матери «Pourvou que cela doure»[6].

В девятнадцатом столетии преобладают две архитектурные формы, обязанные своим появлением автоматизации производства и демократическому индивидуализму: заводские трубы, с одной стороны, и ряды малюсеньких домишек для семей рабочих, с другой. В то время как заводы представляют собой организацию экономики, возникшую в результате индустриализации, домишки свидетельствуют о социальной разобщенности – идеале общества индивидуалистов. Там, где высокая цена на землю располагает к строительству больших зданий, в них также налицо чисто архитектурная, а не социальная общность: это офисные блоки, многоквартирные дома или гостиницы, обитатели которых не принадлежат к единому сообществу, как монахи в монастыре, а всеми силами стремятся к тому, чтобы как можно меньше замечать существование соседей.

По всей Англии, где только позволяет цена на землю, утверждается принцип отдельного дома для каждой семьи. Бесконечные ряды таких домов тянутся вдоль железных дорог на подъездах к Лондону или любому другому североевропейскому городу. Каждый домик – центр жизни отдельно взятого человека, а социальное общение имеет место лишь в конторе, на фабрике или в шахте, в зависимости от региона. Социальная жизнь вне семьи (по крайней мере в ее архитектурном выражении) сводится исключительно к экономической деятельности, а потребности в общении, не связанном с экономикой, люди должны удовлетворять в семье либо подавлять. Если судить о представлениях об идеальном обществе по эстетическим качествам архитектуры соответствующей эпохи, последние сто лет можно смело отнести к худшим временам в истории человечества.

Заводы и ряды неказистых домишек воплощают в себе любопытнейшее противоречие современности. Производство все больше рассчитано на массы, а наши интересы во всем, что не касается политики и экономики, становятся все более индивидуалистическими. Это проявляется не только в культуре и искусстве, где самовыражение вылилось в анархические протесты против вообще любых традиций и обычаев, но и (возможно, как реакция на чрезмерную скученность населения) в повседневной жизни простых мужчин и в еще большей степени – женщин.

На фабриках социальная жизнь происходит волей-неволей, о чем свидетельствует возникновение профсоюзов, а дома каждая семья жаждет уединения. «Я сохраняю себя ради себя», – говорят женщины, в то время как их мужей греет мысль о жене, ждущей возвращения хозяина домой. Такое мышление помогает женщинам выдержать, если не предпочесть, жизнь в отдельном домике с собственной кухонькой, каторжной работой по хозяйству и воспитанием детей в одиночку. Их доля тяжела, жизнь монотонна; в собственном доме женщина практически пребывает в заточении, и все же она предпочитает такой образ жизни более общинному, потому что умение справляться с делами самостоятельно тешит ее самолюбие.

Популярность архитектуры такого типа неотделима от положения женщин. Феминизм и право голоса ничуть не изменили участь жен, по крайней мере в среде наемных работников. Жена по-прежнему зависит от заработка мужа и не имеет дохода, несмотря на пожизненный усердный труд. Роль профессиональной домохозяйки предполагает наличие дома, в котором можно хозяйничать. Присущая большинству представителей человеческого рода потребность в самовыражении для женщины не имеет иного выхода, чем посвятить себя дому. Муж, со своей стороны, радостно соглашается с тем, чтобы жена работала на того, в чьей финансовой зависимости находится, то есть на него. Причем жена и отдельный дом отвечают его собственническим потребностям больше, чем любой другой тип существования. Взаимное чувство собственности в браке позволяет как мужу, так и жене компенсировать тоску по социальной жизни сознанием, что у другой половинки не так уж и много возможностей общаться с потенциально опасными особами противоположного пола. Таким образом, хоть жизнь обоих скудна, а у женщин и излишне тяжела, ни один из них не желает иной социальной организации.

Все было бы иначе, если бы замужние женщины – в виде правила, а не исключения – сами зарабатывали деньги вне дома. Среди профессионалов в больших городах уже есть немало жен, самостоятельно зарабатывающих себе на жизнь. Это неплохое начало, но таким женщинам недостает службы помощи по хозяйству или коммунальной кухни, которые частично освободили бы их от домашних обязанностей, равно как и детских садов, способных позаботиться о детях в рабочие часы. Считается, что замужней женщине не по душе работать вне дома и, если после рабочего дня ей приходится выполнять всю работу по дому, как это делают домохозяйки, она наверняка долго не протянет. Однако при правильном подходе к архитектуре женщин можно разгрузить и по хозяйству, и по уходу за детьми, что пойдет на пользу и им, и их мужьям, и их детям; в этом случае замена традиционных обязанностей жен и матерей на профессиональную деятельность бесспорно пойдет во благо. С этим согласился бы любой муж классической домохозяйки, побыв с неделю на ее месте.

Труд жен работающих мужчин, будучи бесплатным, никогда не модернизировался; на самом же деле в нем много лишнего, и многие задачи можно распределить по разным специалистам. Однако первым шагом в этом направлении должна стать архитектурная реформа. Необходимо создать такие же благоприятные общинные условия, какими располагали монахи в средневековых монастырях, – за исключением обета безбрачия. Иными словами, необходимо позаботиться о потребностях детей.

Сначала разберемся с недостатками современной системы, при которой домашнее хозяйство каждой рабочей семьи – будь то отдельный дом или комнаты в многоквартирном блоке – полностью автономно.

Пуще всего в такой ситуации страдают дети. До школьного возраста они слишком мало бывают на воздухе и солнце, кормит их мать, у которой не хватает средств, знаний и времени на отдельное подходящее питание для ребенка, дети постоянно путаются под ногами, когда она готовит и делает прочие домашние дела, из-за чего действуют ей на нервы и получают нагоняи (вперемешку с ласками, если повезет); у них нет ни свободы, ни условий, где можно играть и шалить. В подобной обстановке они вырастают слабыми, нервозными и подавленными.

Жизнь матери ничуть не слаще. Ей приходится сочетать в себе обязанности воспитательницы, поварихи, уборщицы. Поскольку ни одной из этих профессий она не обучена, едва ли у нее получается хорошо. Вместо радости ее постоянно одолевают усталость и раздражение на детей. Муж, приходя с работы, может отдохнуть, она же не знает отдыха и в конце концов практически неизбежно становится узколобой брюзгой с непреходящим чувством зависти.

Положение мужчины куда менее плачевное, поскольку дома он проводит меньше времени. А когда он дома, ему вряд ли доставит удовольствие нудное ворчание жены или «плохое» поведение детей. Скорее всего, он во всем обвинит жену (хотя следует винить архитектуру) с неприглядными последствиями, которые варьируются в зависимости от степени его жестокости.

Конечно, я не утверждаю, что такое происходит повсеместно, но там, где этого нет, все держится на недюжинной самодисциплине, мудрости и физической выносливости матери. Очевидно, что система, требующая исключительных качеств от человека, будет успешно работать лишь в исключительных случаях. Негодность такой системы не опровергнуть наличием редких удачных примеров, где нет серьезных проблем.

Все эти недуги можно разом излечить, заменив архитектуру на более общинную. Следует снести все эти отдельные домики и квартирки с отдельными кухнями, а на их месте построить высокие здания, образующие четырехугольник с общим двором. Причем южную его сторону надо оставлять низкой, чтобы во двор светило солнце. Кухня должна быть тоже общей, а рядом с ней – просторная столовая и другие общедоступные пространства для встреч, развлечений, совместных просмотров фильмов.

В центре двора нужно расположить детский садик, построенный с таким расчетом, чтобы дети не могли причинить вред себе или окружающим предметам: там не должно быть ни лестниц, ни открытых каминов или печей; тарелки, чашки и прочая посуда должны быть из небьющегося материала, и вообще желательно избегать в обстановке того, что детям придется запрещать. При хорошей погоде занятия с детьми должны проводиться на открытом воздухе, а при плохой – если, конечно, на улице не совсем ужасно – в открытом помещении. Кормить детей следует тоже в детском саду, в котором без труда и довольно дешево можно обеспечить более здоровое питание, чем дома. После прекращения грудного кормления и до того, как им идти в школу, детям стоит проводить все дни с утра до вечера в детском саду, где можно играть вволю под минимальным присмотром для их же безопасности.

Такая жизнь очень благотворно отразится на детях. Они будут здоровы благодаря пребыванию на солнце и свежем воздухе, простору и качественному питанию; у них окрепнет характер благодаря свободе и отсутствию постоянных запретов и одергиваний, с которыми сталкивается в детстве большинство трудового населения. Свобода действия, обеспечить которую можно только в специально спроектированном пространстве и которая в детском саду может быть чуть ли не полной, разовьет в детях любознательность и укрепит их силы так же естественно, как это происходит у детенышей животных. Постоянные запреты и ограничения свободы вызывают у детей недовольство и скованность в последующей жизни, а избежать таких ограничений в помещении, которое дети делят со взрослыми, практически невозможно. В общем, детский сад благотворно скажется и на их характере, и на их здоровье.

Выигрыш для женщин будет настолько же примечательным. Как только ребенок отучится от грудного кормления, его можно в течение дня доверить специально обученным воспитательницам. Женщинам не придется больше покупать и готовить еду, мыть потом посуду. Так же, как и мужчины, они будут уходить с утра на работу, а вечером возвращаться домой; так же, как и мужчины, они будут чередовать работу и досуг вместо того, чтобы бесконечно заниматься делами. Они будут видеть детей по утрам и вечерам – достаточно для любви и недостаточно для раздражения. Матерям, проводящим с детьми дни напролет, едва ли хватает энергии на игры, поэтому чаще всего с детьми играют отцы. Каким бы любящим ни был взрослый, никому не справиться без отдыха с требующими неотступного внимания детьми. А в конце дня, проведенного порознь, и матери, и ребенку общение будет в радость. Физически усталые, но психически уравновешенные дети куда больше обрадуются материнской любви после нейтрального отношения воспитательниц. Все достоинства семейной жизни сохранятся без риска тревожащих и разрушительных последствий чрезмерной привязанности.

У мужчин и женщин появится возможность вырываться из крошечных убогих комнатушек в просторные общественные помещения, которым ничто не мешает придать великолепие университетских залов. Красота и простор больше не будут прерогативой богачей. Настанет конец раздражению из-за постоянного пребывания в небольшом замкнутом пространстве, что тоже зачастую отравляет семейное счастье.

Все эти перемены могут стать результатом архитектурной реформы.

Предложенная Робертом Оуэном более ста лет назад концепция «кооперативного параллелограмма», призванная обеспечить трудящихся преимуществами общежития, вызвала немало насмешек. Пожалуй, в условиях поголовной нищеты его предложение и было преждевременным, зато сейчас многие из тех идей вполне осуществимы и желательны. Сам он сумел учредить ясли в Нью-Ланарке на очень прогрессивных принципах. Единственное, его ввела в заблуждение специфика Нью-Ланарка, из-за чего он рассматривал свои «параллелограммы» как производственные ячейки, а не просто места для жилья.

Вообще, в индустриализме основной упор с самого начала делается на производство, тогда как потреблению и обычной жизни уделяется слишком мало внимания. Это следствие погони за прибылью, которая ассоциируется исключительно с производством. В результате на фабриках действуют научные методы и разделение труда доведено до предела, в то время как домашнее хозяйство болтается в хвосте научного прогресса и самые разнообразные хозяйственные задачи взвалены на плечи перегруженных матерей. Таково неизбежное следствие культа прибыли: сферы деятельности человека, не имеющие прямой финансовой выгоды, становятся беспорядочными, бестолковыми и в итоге перестают приносить удовлетворение.

Стоит, однако, заметить: главные преграды на пути подобной архитектурной реформы находятся в психологии самих рабочих и служащих. Они первые возразят, что людям нравится жить в частных домах, что такое жилье тешит их гордость и удовлетворяет собственническим инстинктам. Безбрачная общинная жизнь, как в монастырях, таких проблем не ведала; именно брак и семья пробуждают в людях желание обособляться. Не думаю, что сугубо личное пространство для готовки (помимо разве что конфорки на крайний случай) хоть сколько-нибудь помогает удовлетворить эту потребность. В этом смысле, на мой взгляд, должно хватить собственной квартиры с собственной мебелью. И все же интимные привычки трудно изменить. Быть может, стремление женщин к независимости может постепенно привести к тому, что они начнут все больше работать вне дома, что, в свою очередь, расположит их к описанной нами системе.

Сейчас в среде жен работающего класса феминизм только-только зарождается, но вскоре он должен набрать силу (если, конечно, не будет фашистского отката назад). Возможно, со временем женщины придут к пониманию преимуществ совместной готовки и детских садиков. Рассчитывать на инициативу перемен со стороны мужчин едва ли стоит. Работающие мужчины, включая даже социалистов или коммунистов, как правило, не считают нужным менять социальное положение своих жен.

До тех пор пока в мире царят безработица и почти универсальное непонимание экономических принципов, выход замужних женщин на рынок труда, естественно, оспаривается как угроза лишить работы тех, чьи места они займут. Поэтому проблемы замужних женщин неразрывно связаны с проблемой безработицы, которую, скорее всего, не решить без значительной доли социализма. В любом случае при теперешнем культе прибыли постройка «кооперативных параллелограммов», за которые я ратую, невозможна; масштабно начаться она сможет лишь в рамках развернутого социалистического движения.

Так что здоровье и характер детей, как и нервы замужних женщин, обречены страдать до тех пор, пока экономикой правит стремление к прибыли. Оно годится для достижения определенных целей, но не всех – к последним относятся благополучие женщин и детей в среде работающих людей, а также (еще более утопическое) облагораживание пригородов. И все-таки, несмотря на то что безобразие пригородов мы принимаем как данность, наподобие мартовских ветров и ноябрьских туманов, оно не настолько неизбежно. Если бы пригородами занимались городские власти, а не частные предприниматели, если бы планировали улицы и проектировали дома в стиле общежитий колледжей, то картина непременно радовала бы глаз. Безобразие, равно как нервозность и нищета, входит в ту цену, которую мы платим за рабское поклонение частной наживе.

Глава IV

Мидас нашего времени[7]

Притча о царе Мидасе и его «золотом прикосновении» известна всем, выросшим на «Тэнглвудских историях» Натаниэля Готорна. Достопочтенный царь, будучи большим любителем золота, получил дар от бога обращать в драгоценный металл все, к чему прикасался. Поначалу новое умение привело Мидаса в полный восторг, однако, обнаружив, что золотой становилась и пища, которую он намеревался положить себе в рот, он не на шутку забеспокоился. Когда же от его поцелуя в золото обратилась дочь, несчастный пришел в такой ужас, что стал умолять бога забрать дар. Лишь тогда царь осознал, что золото – не единственная ценность в жизни.

Мораль этой нехитрой истории человечество почему-то никак не усвоит.

Захватив в шестнадцатом веке золото Перу, испанцы решили оставить его себе и создали множество преград, затрудняющих экспорт драгоценного металла. В результате цены во всем испанском владычестве возросли, никоим образом не обогатив при этом Испанию. Сознание собственного возросшего в два раза богатства, может, и тешило чью-то гордость, но, если на каждый дублон купить удавалось половину того, что раньше, выгода была чисто метафизической, так как не приносила ни больше еды, ни лучшего дома, ни каких-либо иных конкретных преимуществ. Англичанам и голландцам, не обладавшим такой властью, как у испанцев, приходилось довольствоваться тем, что сейчас зовется американским Востоком – презренным регионом, не содержащим золота. Однако в качестве источника обогащения этот регион оказался несоизмеримо более продуктивным, чем «золотые» части Нового Света, на которые во времена королевы Елизаветы Первой зарились все нации.

Несмотря на банальность этого урока истории, его прямое отношение к проблемам наших дней, похоже, не укладывается в умах современных правителей. Экономика вообще всегда была поставлена с ног на голову, а в последнее время и вовсе выходит за рамки здравого смысла. Абсурдность того, что творилось в конце войны, заставляет усомниться, на самом ли деле в правительствах заседают взрослые люди, не состоящие на учете в психушках.

Для того чтобы наказать Германию, Союзники решили воспользоваться проверенной временем практикой и потребовать возмещения ущерба. Что ж, сказано – сделано. Вот только назначенная сумма безмерно превышала все золото Германии, если не мира! То есть у немцев математически не было возможности выплатить долг иначе, как товаром. Тут державы-победители спохватились, что о благосостоянии нации привыкли судить по тому, насколько экспорт превосходит импорт. Страна, которая экспортирует больше, чем импортирует, имеет положительное сальдо торгового баланса, в противном случае сальдо считается отрицательным. Навязав Германии репарационные платежи выше, чем у той было золота, Союзники обрекли себя на отрицательное торговое сальдо. К их ужасу, стимулируя германскую продукцию на экспорт, они нечаянно поставили немцев в привилегированное положение.

Кроме этой общей проблемы, у каждой страны была и своя специфика. Германия не производила ничего, что не могли производить Союзники, и угроза конкуренции повсеместно вызвала бурное негодование. Англичане не захотели закупать немецкий уголь, поскольку их собственная угольная промышленность пребывала в упадке. Французы отказались от чугуна и стали Германии, поскольку как раз занялись увеличением собственной черной металлургии с помощью недавно приобретенной руды Лотарингии. И так далее. Короче, державы-победители, в своей решимости наказать Германию и заставить ее заплатить, так же решительно отвергали выплату в какой-либо конкретной форме.

Из этой бредовой ситуации нашелся в равной степени бредовый выход. Союзники решили одолжить Германии необходимую сумму, заявив буквально следующее: «Мы не отменим репарацию, так как вас следует наказать за ваши злодеяния; с другой стороны, мы не можем позволить вам заплатить, так как это погубит нашу промышленность. Поэтому мы одолжим вам деньги, которые вы нам потом вернете. Таким образом мы и принципом не поступимся, и себе не навредим. А что касается наказания, мы надеемся, оно просто откладывается».

Такое «решение», очевидно, помогло лишь на короткое время. Кредиторы, естественно, желали получать от немцев проценты, с выплатой которых существовала та же дилемма, как и с изначальной репарацией. Немцы не могли платить золотом, а страны-союзники не позволяли им расплачиваться товаром. Пришлось одолжить им денег для выплаты процентов. Понятно, что такие игры всем рано или поздно надоели. Когда люди устают давать кредиты стране, не получая никакой отдачи, считается, что страна теряет кредитоспособность. В такой ситуации народ обычно требует реальной оплаты того, что ему причитается. Но, как мы знаем, у немцев для этого не было никакой возможности. Засим последовали банкротства, сначала в Германии, затем среди тех, кому задолжали обанкротившиеся немцы, затем среди тех, кому те люди задолжали деньги, и так далее. Результат – всеобщая депрессия, обнищание, голод, разорение и прочие бедствия, от которых страдает теперь мир.

Я ни в коем случае не утверждаю, что во всех наших бедах виноваты германские репарации. Долги Союзников Америке также сыграли свою роль, как и все прочие частные или государственные долги, где кредиторов отделяла от должников стена высоких тарифов, затрудняющая выплаты в виде товаров. Просто история репарации Германии, хоть и не была единственным источником проблем, явилась ярчайшим примером смешения понятий, которое так сильно усложнило ситуацию.

Путаница в мыслях, приведшая к таким несчастьям, происходит из-за непонимания разницы между точкой зрения потребителя и точкой зрения производителя, вернее, производителя в условиях конкуренции. При назначении репарации Союзники мнили себя потребителями: им нравилось считать немцев этакими временными рабами, а самим пользоваться германской продукцией, достающейся им без труда. А после заключения Версальского договора они внезапно вспомнили о том, что являются еще и производителями и что поток немецких товаров сведет на нет их собственную промышленность. В полном замешательстве они начали чесать затылки, да все без толку, даже когда они собрались вместе и назвали коллективное чесание в затылках «международной конференцией». К сожалению, правители мира слишком невежественны, чтобы как следует разбираться в вопросе, и слишком тщеславны, чтобы обратиться за советом к тем, кто мог бы им помочь.

Представим, в целях упрощения задачи, что одна из держав антигерманской коалиции – отдельный человек, этакий Робинзон Крузо на необитаемом острове. Версальский договор обязал немцев бесплатно снабдить его всем необходимым для жизни. А он, по примеру стран-победителей, сказал бы: «Нет, угля мне не надо, иначе я не стану добывать и обрабатывать древесину; не надо и хлеба, иначе все мои посевы и гениальная самопальная молотилка пропадут почем зря; не надо мне и одежды, иначе мое примитивное производство из шкур животных закончится, не успев начаться. Я не против золота: оно мне не навредит, потому что я спрячу его в пещере и больше к нему не притронусь. В любом случае никакой выплаты в годной для чего-либо форме я не приму». Скажи такое наш воображаемый Робинзон Крузо, мы решили бы, что он в одиночестве свихнулся. Тем не менее именно такие требования державы-победители предъявили Германии. Когда не человек, а правительство ведет себя невменяемо, это считается проявлением выдающейся индустриальной мудрости.

Единственное значимое различие между Робинзоном Крузо и целой нацией заключается в том, что тот ценил свое время, а нация – нет. Человек не стал бы тратить время на изготовление одежды, которую ему предлагают бесплатно. Однако страны считают, что должны производить все необходимое сами, за исключением того, чему препятствуют естественные условия вроде климата. Будь у правительств здравый смысл, они бы давно подписали международные соглашения о том, какая нация что поставляет, и не пытались бы производить все, что только можно. Ни один человек не мастерит для себя и одежду, и обувь, и еду, и дом, понимая, что в таком случае сможет рассчитывать лишь на самое низкое качество. А до правительств принцип разделения труда никак не дойдет. Иначе они позволили бы Германии расплачиваться определенными категориями товаров, которые перестали бы производить сами, а людей, оставшихся без работы, обучили бы другой профессии за государственный счет. Однако тут потребовалась бы организация производства, что противоречит утвердившимся догмам бизнеса.

Предрассудки по поводу золота, как ни странно, прочно укоренились не только в умах тех, кому они выгодны, но и в тех, кому вредят. Осенью 1931 года, когда французы принудили Англию отказаться от золотого стандарта, они вообразили, что здорово насолят англичанам, с чем те по большей части согласились. Целую нацию охватило чувство унижения, похожее на стыд. И это притом что на отказе от золотого стандарта настаивали ведущие экономисты мира, и их правота была доказана временем. Получается, люди, отвечающие за финансы, настолько невежественны, что британское правительство пришлось силой вынуждать следовать их же собственным интересам, а французы оказали англичанам ненамеренную услугу лишь в силу своего враждебного отношения.

Среди всех видов общепризнанно полезной деятельности добыча золота занимает первое место по абсурдности. Золото выкапывают из земли в Южной Африке и с колоссальными мерами предосторожности против краж и непредвиденных случаев переправляют в Лондон, Париж или Нью-Йорк, где снова помещают под землю в хранилища банков. С таким же успехом оно могло оставаться и в недрах Африки. Если бы золотой запас для чего-то предназначался, в нем был бы какой-то смысл, однако, согласно общей договоренности, резерв не должен опускаться ниже определенного минимума, что, по сути, его аннулирует. Отложить сто фунтов на черный день – вполне мудрое решение. Но решить, что последние сто фунтов я не потрачу, как бы ни нуждался, – то же самое, что вычеркнуть их из своего состояния или кому-то отдать. Именно так обстоит дело с банковскими резервами, раз они недоступны ни при каких обстоятельствах.

Требование, чтобы некая часть национального достояния хранилась в виде настоящего золота, – пережиток, несомненно, варварский. В частной коммерции внутри любой страны золото давно вышло из употребления. Уже до войны оно использовалось редко и в небольших количествах, а люди, выросшие после войны, точно не знают, как выглядит золотая монета. Однако по-прежнему считается, что финансовая стабильность каждого гражданина каким-то волшебным образом зависит от золотого запаса в центральном банке его страны. Во время войны, когда из-за подлодок перевозить золото стало опасно, абсурдность достигла своего апогея. Золото все еще добывалось в Южной Африке, где затем и хранилось, а страны договаривались, какая его доля принадлежит Соединенным Штатам, Англии, Франции и так далее. Почему тогда просто не договориться, что золото как бы выкопано, а на самом деле оставить его спокойно лежать в земле?

Теоретически золото хорошо тем, что защищает от нечестности правительств. Плохо то, что на практике не существует способа заставить власти держаться за золото в условиях кризиса, и поэтому они отказываются от него всякий раз, когда им это выгодно. Все европейские страны, участвовавшие в войне, обесценили свои валюты и таким образом списали часть своих долгов. Сославшись на инфляцию, Германия и Австрия полностью отказались от своего внутреннего долга. Франция снизила франк до пятой части прежней стоимости, уклонившись тем самым от выплаты четырех пятых всех государственных долгов, выраженных во франках. Фунт стерлингов стоит лишь около трех четвертей прежней стоимости в золоте. Только русские прямо заявили, что не отдадут долги, за что их хором осудили: все-таки отказ требует соблюдения определенных приличий.

На самом деле страны, как и люди, возвращают долги лишь тогда, когда им выгодно. Чисто правовая гарантия, вроде золотого стандарта в тяжкие времена не действует, а в остальное время просто не нужна. Частному лицу выгодно быть честным до тех пор, пока есть вероятность, что понадобится занять вновь; как только кредит исчерпан, бывает выгоднее скрыться. Положение правительств относительно собственных граждан отличается от отношений с другими странами. Подданные находятся в его власти, поэтому здесь нет иных поводов для честности, кроме как желания занять еще. Когда внутри страны занимать нечего, как в Германии после войны, правительство печатает деньги, чтобы обесценить валюту, и таким образом избавляется от внутренних долгов. Иное дело – задолженность внешняя. Когда русские отказались от выплаты долгов другим странам, на них ополчился весь цивилизованный мир и обрушилась жесткая враждебная пропаганда. Большинство стран не в состоянии противостоять подобным явлениям и потому к своим внешним долгам подходят с осторожностью. Именно этот факт, а отнюдь не золотой стандарт, гарантирует выплату предоставляемых стране кредитов. Гарантия, прямо сказать, ненадежная, и улучшить ситуацию сможет лишь создание международного правительства.

Мало кто отдает себе отчет в том, насколько экономические отношения зависят от военной мощи государства. Богатство стран создается отчасти благодаря навыкам ведения бизнеса, которые возможны исключительно при наличии вооруженных сил в море или на суше. Именно благодаря военному преимуществу голландцы отняли Нью-Йорк у индейцев, англичане – у голландцев и американцы – у англичан. Нефть, найденная в США, принадлежит американским гражданам, а нефть менее могущественных стран всеми правдами и неправдами достается одной из великих держав. Это достигается неявными методами, однако маячащая угроза войны всегда однозначно определяет исход любых переговоров.

То же происходит и в отношении валюты и долга. Когда в интересах правительства обесценить валюту или отказаться от выплаты долгов, именно так оно и поступает. Некоторые страны-кредиторы, правда, кричат о моральной обязанности возвращать долги. А дебиторы если и внимают им, то лишь из-за военного перевеса, а не этических соображений. Единственный способ обеспечить стабильную валюту – иметь если не фактически, то хотя бы формально одно мировое правительство, владеющее эффективными вооруженными силами. Такое правительство могло бы ввести в обращение валюту с постоянной покупательной способностью относительно средней товарной стоимости. Только тогда стабильность будет настоящей и не зависящей от золота, на которое суверенные государства не рассчитывают даже в периоды кризиса. Поэтому мнение о том, что стабильная валюта обеспечивается золотом, как ни крути, неверно.

Я неоднократно слышал от тех, кто считает себя убежденными реалистами, что цель деловых людей – разбогатеть. Однако, понаблюдав за такими «реалистами», я убедился, что они ослеплены сентиментальным идеализмом, который не позволяет увидеть самых явных фактов окружающего мира. Если бы деловые люди действительно стремились разбогатеть, а не удерживать других в нищете, мир очень скоро превратился бы в рай. В этом можно убедиться на замечательном примере банковских и валютных операций. Наличие стабильной валюты и гарантия безопасных кредитов, несомненно, отвечают интересам любого бизнесмена. Для достижения этих двух целей нужен только один центральный мировой банк и только одна валюта – бумажные деньги, удерживающие средние цены как можно более постоянными. Гарантией такой валюты будет не золотой резерв, а кредит мирового правительства с единственным финансовым органом – центральным банком. Это очевидно даже ребенку. Однако бизнесмены ни на чем подобном не настаивают. Причина? Так называемый национализм: бедность соседей куда важнее собственного обогащения.

Другая причина – в психологии производителя. Прописная истина, что деньги полезны, только если на них можно что-то купить, ничего не говорит ни уму ни сердцу многих. Чуть ли не при любой сделке продавец остается счастливее покупателя. Покупая ботинки, вы поддерживаете весь аппарат сбыта. Продавец обувного магазина чувствует себя победителем, в то время как у вас вряд ли возникает мысль: «Как хорошо, что я избавился от противных грязных бумажек, которые ни съесть, ни надеть, и вместо них приобрел замечательные ботинки». Покупки радуют нас куда меньше продаж. Исключение возможно лишь в ситуации дефицита. Сегодня покупатель картины «великого мастера» радуется больше, чем продавец. Зато сам «великий мастер», продав свою картину при жизни, без сомнения, радовался больше, чем покупатель. Главная психологическая причина такой любви к продаже, а не к приобретению, в том, что мы ценим власть превыше удовольствия. Не все, конечно. На свете хватает расточителей, предпочитающих короткую и веселую жизнь. Однако это справедливо в отношении энергичных, успешных людей, которые задают тон эпохе конкуренции. Раньше, когда богатство в основном переходило по наследству, психология производителя проявлялась гораздо меньше, чем сейчас. Именно она заставляет людей радоваться скорее продаже, чем покупке, и толкает правительства на нелепые попытки создать мир, в котором каждая нация продает и ни одна не покупает.

Дело усложняется еще и тем, что психология производителя имеет ту же особенность, что отличает экономические отношения от большинства других. При производстве и продаже определенного товара вы зациклены на двух категориях людей: конкурентах и потребителях. Конкуренты вам вредны, потребители полезны. Первые очевидны и сравнительно немногочисленны, тогда как вторые неконкретны и по большей части неизвестны. Поэтому вас, как правило, больше беспокоят конкуренты, нежели клиенты. Возможно, в своем кругу это и не так, но почти наверняка у людей чужеродной группы вы подозреваете экономические интересы, противоречащие вашим собственным. Отсюда и вера в протекционистские тарифы. Видя в других нациях конкурентов, а не потенциальных потребителей своей продукции, мы скорее потеряем иностранные рынки сбыта, чем захотим иметь дело с внешней конкуренцией.

Один мясник из небольшого городка страшно злился на других мясников, которые отбирали у него клиентов. Чтобы уничтожить их, он обратил весь город в вегетарианство и с удивлением обнаружил, что в результате разорился сам! Тупость того человека кажется невероятной, однако не в меньшей степени она присуща великим державам. Убедившись, что внешняя торговля обогащает другие страны, они установили тарифы, сводящие импорт на нет. После чего все дружно поразились тому, что получили такой же урон, как и их конкуренты. Никто не вспомнил, что торговля – отношения взаимные и что иностранное государство, продающее их стране, прямо или косвенно также у них покупает. Причина же забывчивости в том, что ненависть к иностранным государствам лишает людей способности ясно мыслить, когда дело касается внешней торговли.

Конфликт между богатыми и бедными в Великобритании, который составлял основу партийных разногласий после окончания войны, сделал большинство промышленников некомпетентными в вопросах валюты. Поскольку финансы означают богатство, богачи склонны следовать примеру банкиров и финансистов. На самом же деле интересы банкиров кардинально разошлись с интересами производителей: дефляция устраивала банкиров, но парализовала британскую промышленность. Не будь у рабочих и служащих права голоса, британская послевоенная политика наверняка превратилась бы в ожесточенное сражение между финансистами и промышленниками. Однако, как известно, оба класса объединились против наемных работников, промышленники поддержали банкиров, и страна оказалась на грани краха. Спасло ее лишь то, что финансистов одолели французы.

В последнее время во всем мире, не только в Великобритании, финансовые интересы противопоставляются общественным. И ситуация вряд ли изменится сама по себе. Современное общество не сможет процветать, пока его финансовые дела будут вестись исключительно в интересах финансистов и без учета последствий для остального населения. При таком положении вещей было бы неразумно предоставлять финансистам полную свободу в беспрепятственном получении частной прибыли. Это все равно что содержать музей на благо куратора, позволяя тому продавать экспонаты, если за них предложат хорошую цену. В некоторых случаях стремление к индивидуальной наживе способствует всеобщему благу, в других – нет. Современное управление финансами, каким бы оно ни было в прошлом, явно всеобщему благу не способствует. В результате требуется все большее вмешательство правительства. А надо, чтобы банки и промышленность действовали совместно, добиваясь максимальной выгоды для общества в целом. При взаимной независимости у финансовых структур больше власти, чем у промышленников, однако интересы последних больше соответствуют интересам остального населения. Вот почему, предоставив чересчур много власти финансистам, мир оказался в такой западне.

Когда многими заправляет небольшая группа, ей очень кстати приходятся царящие в обществе предрассудки. Древнеегипетские жрецы научились предсказывать затмения, которые повергали население в ужас, и таким образом вымогали иначе недоступные им дары и власть. Короли провозглашали себя наместниками божьими – и Кромвеля обвинили в святотатстве, когда тот отрубил голову Карлу Первому. В наши дни финансисты пользуются суеверным преклонением перед золотом. Обыкновенные граждане трепещут и немеют при упоминании о золотом резерве, выпуске банкнот, инфляции, дефляции, рефляции и прочих жаргонизмов. По мнению граждан, тот, кто свободно рассуждает на подобные темы, должен быть таким мудрецом, что в его словах невозможно усомниться. Им и в голову не придет, что золото играет ничтожно малую роль в современных сделках, хотя объяснить его назначение никто толком не способен. Граждане имеют некое смутное представление о том, что для страны лучше накопить побольше золота, поэтому все счастливы, когда золотой запас увеличивается, и расстраиваются, когда он истощается.

Невежественное почтение со стороны широкой общественности необходимо финансовому магнату для того, чтобы оставаться свободным от влияния демократии. У него, конечно, есть и другие методы воздействия на общественное мнение. Будучи чрезвычайно богатым, он может спонсировать университеты и так обеспечить себе поддержку наиболее влиятельной части академических кругов. Находясь на верхушке плутократии, он является естественным лидером тех, чьи политические взгляды продиктованы страхом перед коммунизмом. Обладая экономической властью, он может по своему усмотрению сеять процветание или разорение среди целых наций. И все же я сомневаюсь, что всего этого арсенала достаточно без поддержки предрассудков.

Примечательно, что, несмотря на важность экономики для каждого мужчины, женщины и ребенка, этот предмет практически не затрагивается в школах и даже в университетах изучается очень немногими. Да и эти немногие не получают знаний по предмету, свободных от политических интересов. Есть несколько институтов, где курсы по экономике лишены плутократических предубеждений, но таких очень мало; как правило, этот предмет преподается с расчетом на прославление экономического статус-кво. Все это, я полагаю, связано с тем фактом, что суеверия и тайны очень уж на руку финансовым магнатам.

С финансами, как и с войнами, проблема в том, что практически все, кто в них компетентно разбирается, движимы мотивами, противоречащими интересам остального общества. На всех конференциях по разоружению главным препятствием на пути к успеху неизменно становятся военные и военно-морские эксперты. И дело не в бессовестности этих людей, просто закоренелые предубеждения мешают им рассматривать вопросы, связанные с вооружением, в их истинном свете.

То же самое происходит и в сфере финансов. Досконально в них разбираются единицы – они же и озабочены извлечением денег из нынешней системы и, естественно, не способны мыслить непредвзято. Для исправления такого положения дел необходимо, чтобы демократические страны мира осознали важность банковского дела и нашли пути упростить и донести до широких масс принципы управления финансами. Задача, надо признаться, не из легких, хотя я не считаю ее невозможной.

Сложность современного мира – одно из препятствий на пути успешной демократии. Обыкновенным людям все труднее не только ориентироваться в политических вопросах, но даже просто понять, чьи экспертные суждения стоит уважать. Средством от этой беды станет более качественное образование. Необходимо найти способы доступно объяснить гражданам, как устроено общество, а не запутывать их, как это сейчас в ходу. Такую реформу поддержит любой, кто верит в эффективную демократию. Впрочем, тех, кто верит в демократию, возможно, больше и не осталось, кроме разве что в каком-нибудь Сиаме или отдаленных районах Монголии.

Глава V

Происхождение фашизма

При сравнении нашего века с эпохой, скажем, Георга Первого в глаза бросается существенная разница в интеллектуальном настрое, что сказывается и на политическом климате. Двести лет назад явно превалировал образ мыслей, который можно назвать «рациональным», тогда как для нашего времени наиболее характерно мышление «антирациональное». Замечу, что использую эти эпитеты без намека на полное одобрение одного мировоззрения или совершенное неприятие другого. Просто важно помнить, что на политические события часто влияют идеи более ранних эпох; как правило, между возникновением какой-либо теории и ее проявлениями в жизни проходит значительный промежуток времени. В британской политике 1860 годов доминировали идеи, высказанные Адамом Смитом в 1776 году; нынешняя немецкая политика воплощает теории Фихте 1807 года; политика России после 1917 года построена на доктринах «Коммунистического манифеста», написанного в 1848 году. Вот почему для понимания современности необходимо обратиться к довольно далекому прошлому.

У любой популярной политической доктрины обычно имеются два очень разных истока. С одной стороны, это наследие интеллектуалов, развивших на основе идей предшественников или как их опровержение некие теории. С другой стороны, это экономические и политические условия, в силу которых люди готовы воспринять взгляды, настраивающие их на определенную волну. Одни лишь эти условия, без учета предшествующей интеллектуальной мысли (чему редко уделяют должное внимание), не дают полной картины. В конкретном случае, который мы здесь рассматриваем, оснований для недовольства в послевоенном мире было предостаточно у различных слоев населения, что и обусловило их симпатию к определенному философскому направлению, возникшему гораздо раньше. Я предлагаю сначала рассмотреть эту философию, а после затронуть причины ее нынешней популярности.

Бунт против «разума» начался с бунта против «умозаключений». В первой половине восемнадцатого века, когда умами заправлял Ньютон, считалось, что путь к познанию лежит через открытие простых универсальных законов, из которых посредством дедукции выводится все остальное. Многие забыли, что закон всемирного тяготения Ньютона был открыт после столетия пристальных наблюдений, и вообразили, что общие законы мироздания можно обнаружить чисто умозрительно. Появились такие дисциплины, как естественная религия, естественное право, естественная мораль и тому подобные. Состояли они из показательных логических умозаключений на основе самоочевидных аксиом в стиле Евклида. Политическим выражением таких учений стала доктрина о правах человека и гражданина, проповедуемая во времена Американской и Великой французской революций.

И вот когда, казалось бы, создание «Храма разума» вот-вот завершится, под него подложили бомбу, из-за которой все сооружение в итоге взлетело на воздух. Человека, заложившего бомбу, звали Дэвид Юм. Его «Трактат о человеческой природе» 1739 года вышел с подзаголовком «Попытка применить эмпирический метод рассуждений к темам морали», который всецело отражает намерение автора, но лишь наполовину – силу его воздействия. Юм предложил вместо дедукции из якобы самоочевидных аксиом использовать наблюдение и индукцию. По складу ума он был законченным рационалистом, хоть и скорее бэконианского, чем аристотелевского толка. Однако исключительное сочетание прозорливости с интеллектуальной честностью заставило его прийти к ряду неутешительных выводов о том, что индукция – всего лишь привычка, не имеющая никакого логического обоснования, а вера в причинно-следственную связь недалеко ушла от суеверий. Из этого следовало, что науку вместе с теологией надо разжаловать в ранг иллюзорных надежд и иррациональных убеждений.

Любопытно, что рационализм и скептицизм Юма никоим образом друг другу не мешали. Скептицизм приносил плоды в научных изысканиях, а в повседневной жизни о нем лучше было не вспоминать. Мало того, в жизни следовало применять как раз те самые методы, которые опровергал его скептицизм. С подобным компромиссом мог уживаться только тот, кому удавалось сочетать в себе философа и практика. К тому же толика эзотерического безверия позволяла сохранить за собой некую ауру аристократического торизма.

Принять доктрины Юма целиком мир отказался. Последователи философа скептицизм дружно отвергали, а германские оппоненты, наоборот, настаивали на нем как на неотъемлемом свойстве чисто научного и рационального мышления. Таким образом, под влиянием его учений британская философия стала поверхностной, а немецкая – антирациональной; и в том и в другом случае победил страх перед агностицизмом. Европейская мысль так и не восстановила былую целостность: для всех преемников Юма здравомыслие означало отсутствие глубины, а глубокомыслие приравнивалось к легкому безумию. При этом споры, начатые Юмом, продолжаются по сей день, как, например, в недавних философских дискуссиях по поводу квантовой физики.

Ставшая характерной для Германии философия берет начало в работах Канта именно как выпад против Юма. Твердо веря в причинность, Бога, бессмертие души, законы морали и прочее, Кант полагал, что философия Юма напрасно все усложнила. Поэтому сам он разделил понятие разума на «чистый» и «практический»: чистый касался всего, что можно доказать, то есть мало чего; практический же относился к тому, что определяло добродетель, то есть очень ко многому. Совершенно очевидно, что под «чистым» разумом подразумевалась обычная логика, тогда как «практический» разум означал суждения. Таким образом Кант вернул философии стремление выйти за рамки теоретической рациональности, которое вытравлялось из различных ее школ со времен средневековой схоластики.

Еще большее влияние, чем Кант, на наш взгляд, оказал его непосредственный преемник Фихте. Перейдя от философии к политике, он ознаменовал начало движения, переросшего в национал-социализм. Впрочем, прежде чем перейти к разговору о Фихте, следует подробнее остановиться на понятии «разумности».

Поскольку найти ответы на поставленные Юмом вопросы не удалось, «разумность» больше не могла рассматриваться как нечто абсолютное, и любые тому попытки следовало пресекать как теоретически несостоятельные. Тем не менее существует очевидное и важное различие между складом ума, например, философов-радикалов и таких людей, как ранние мусульманские фанатики. Если умственный настрой первых считать разумным, а вторых – безумным, то становится ясно, что в последнее время наблюдается рост безумия.

На мой взгляд, то, что мы на практике понимаем под разумностью, характеризуется тремя признаками. Во-первых, разумность полагается скорее на убеждение, чем на силу; во-вторых, убеждение происходит за счет доводов, которые убеждающий считает обоснованными; и в-третьих, при формировании определенного мнения используется как можно меньше интуитивных предположений и как можно больше наблюдений и индукции. По первой характеристике не проходит инквизиция. Вторая исключает методы британской военной пропаганды, которые так хвалил Гитлер, писавший, что пропаганда «должна опускаться тем глубже со своих интеллектуальных высот, чем больше количество людей, на которых она призвана воздействовать»[8]. Третья не допускает таких голословных заявлений, как сделал президент Эндрю Джексон по поводу Миссисипи: «Согласно умыслу Всевышнего, эта великая долина должна принадлежать единому народу»; каким бы очевидным этот постулат ни представлялся президенту и его слушателям, доказать его любому сомневающемуся отнюдь не легко.

Полагаться на разумность в таком ее определении можно лишь при некоторой общности интересов и взглядов у тех, кто чего-то добивается, и их аудитории. Миссис Бонд, конечно, пробовала увещевать своих уток: «Ко мне, утя, утя! Пора вас убить, нашпиговать и гостей накормить»[9]. Однако в целом призыв к здравомыслию не действует на тех, кого мы собираемся съесть. Любители мяса не пытаются найти аргументы, которые убедили бы овец. Точно так же Ницше не рассчитывал на понимание масс, которых назвал «немощными и неполноценными», а Маркс не собирался заручаться поддержкой капиталистов. Эти примеры наглядно показывают, что взывать к разуму куда легче, если власть сосредоточена в руках олигархии. В восемнадцатом веке важными считались исключительно мнения аристократов и их друзей, и эти мнения без труда рационализировались для других аристократов.

По мере превращения политического электората во все более многочисленный и неоднородный взывать к его коллективному разуму становится труднее и труднее: уменьшается количество очевидных для всех отправных точек, без которых согласия просто не достичь. В отсутствие общепризнанных догм люди вынуждены полагаться на собственную интуицию; а поскольку интуиция у различных групп разная, то и расчет на них приводит к раздорам и политике с позиции силы.

В этом смысле бунт против разума – повторяющийся феномен в истории. Ранний буддизм отличался разумностью, а его поздние формы и заменивший его в Индии индуизм ее лишены. Орфики в Древней Греции выступали против гомеровской рассудительности. От Сократа до Марка Аврелия выдающиеся фигуры древности в основном были людьми рационально мыслящими; а после Марка Аврелия в предрассудках погрязли даже консервативные неоплатоники. За исключением мусульманского мира, о притязаниях на разумность забыли вплоть до одиннадцатого века, когда благодаря схоластике, просвещению и науке призывы к разуму возродились с новой силой. Начавшиеся было с Руссо и Уэсли попытки им противостоять не выдержали натиска науки и техники в девятнадцатом веке. Вера в силу разума достигла апогея в шестидесятые годы и с тех пор неуклонно слабеет. Рационализм и антирационализм шли рука об руку с самого зарождения древнегреческой цивилизации, и каждый раз утверждение господства одного тут же приводило к ответному всплеску другого.

Современный выпад против разума существенно отличается от большинства предыдущих. Начиная с орфизма, противники рационального мышления обычно стремились к «спасению» – многогранному понятию, которое включает добродетель и счастье и достигается через трудно дающееся самоотречение. Целью же иррационалистов нашего времени является не спасение, а власть. Соответственно, у них своя этика, которая отличается от христианской и буддистской, и жажда повелевать неизбежно толкает их в политику.

Среди родоначальников этого движения выделяются Фихте, Карлейль, Мадзини и Ницше, которых поддержали такие мыслители, как Генрих фон Трейчке, Редьярд Киплинг, Хьюстон Чемберлен и Анри-Луи Бергсон. Их взглядам противостоят приверженцы Джереми Бентама и социалисты, которые, по сути, больше похожи на два крыла одной партии: космополитичной, демократической и призывающей к экономической независимости. Имея схожие цели, они разнятся inter se[10] лишь в средствах, тогда как новая идеология и ее кульминация в лице (пока одного) Гитлера отличаются именно целями, причем не только от обоих названных движений, а от всей традиции христианской цивилизации в целом.

В глазах почти всех иррационалистов, на учениях которых взращен фашизм, цель любого государственного деятеля наиболее ясно выразил Ницше. Сознательно противопоставляя себя как христианству, так и утилитаризму, он отверг доктрины Бентама относительно «наибольшего счастья для наибольшего числа индивидуумов». «Человечество, – утверждал он, – несомненно, скорее средство, чем цель… люди – всего лишь материал для опытов». Конечная цель для него – величие выдающихся личностей: «Цель в том, чтобы достичь той огромной энергии величия, которая смоделирует человека будущего посредством дисциплины и уничтожения миллионов немощных и неполноценных, которая к тому же сумеет устоять и не сломиться при виде причиненных тем самым невиданных доселе страданий». Надо заметить, что саму по себе постановку такой цели нельзя считать нерациональной, поскольку никакие цели в принципе нельзя обосновать с точки зрения логики. Эта цель может не нравиться, как не нравится лично мне, но аргументированно опровергнуть ее мы не можем так же, как Ницше – ее доказать. Хотя в данном случае иррациональность все же присутствует, поскольку рациональная мысль подразумевает объективность, а культ великого человека изначально предполагает, что «я – великий человек».

Основоположникам философской школы, взрастившей фашизм, присущи некоторые общие характеристики. Все они взывают скорее к воле, чем к уму или сердцу; власть ценят превыше счастья; доводам предпочитают силу, миру – войну, демократии – аристократию, а научной беспристрастности – пропаганду. Они выступают за спартанскую форму аскетизма вместо христианской формы, то есть считают аскетизм средством достижения господства над другими, а не воздержанием, способствующим добродетели и сулящим счастье на том свете. Работы более поздних их мыслителей пропитаны популярным дарвинизмом, согласно которому борьба за существование является источником появления более совершенных видов; только в их понимании борьба происходит между расами, а не между индивидами, как у проповедников свободной конкуренции. Удовольствие и знание в качестве конечных целей представляются им неоправданно пассивными. Они подменяют удовольствие славой, а знание – прагматическими утверждениями, что то, чего хотят они, и есть истина. Фихте, Карлейль и Мадзини еще как-то прикрывают подобные заявления ханжеской моралистической риторикой, тогда как у Ницше они впервые бесстыдно выступают во всей своей наготе.

В прославлении этого великого движения Фихте отводится меньшая роль, чем он того заслуживает. Начав как приверженец абстрактной метафизики, он уже тогда явно склонялся к деспотизму и эгоцентризму. Вся его философия разворачивается вокруг предпосылки «я – это я», о чем сам он говорит: «“Я” утверждает само себя и одновременно является результатом этого чистого самоутверждения; оно и субъект, и результат деятельности; совершающий действие и продукт действия; самость выражается в дело-действии (Thathandlung). “Я” есть, потому что само себя утвердило».

Согласно этой теории, «я» существует по собственной воле. Также получается, что и «не-я» существует по воле «я», однако созданное таким образом «не-я» никогда по-настоящему не отделимо от «я», пожелавшего вызвать его к существованию. Людовик XIV говорил: «Государство – это я»; Фихте заявил: «Вселенная – это я». Как заметил Гейне, говоря о Канте и Робеспьере, «по сравнению с нами, немцами, вы, французы, смирные и послушные». Позднее Фихте, правда, уверял, что под «я» подразумевал «Бога», только его читателей это до конца не разубедило.

Сбежав из Берлина после битвы при Йене, Фихте усомнился, не слишком ли перестарался с утверждением «не-я» в лице Наполеона. По возвращении в 1807 году он прочел свои знаменитые «Речи к немецкой нации», впервые изложив националистическую идеологию. «Речи» начинаются с утверждения, что немцы превосходят всех остальных современников, так как сохранили чистоту языка. (О том, что у русских, турок и китайцев, уж не говоря об эскимосах и готтентотах, языки тоже без примесей, в исторических трудах Фихте не упоминается.) Чистота немецкого языка делает немцев единственной нацией, способной глубоко мыслить. В заключение он говорит, что «иметь характер и быть немцем, вне всяких сомнений, означает одно и то же». Для того чтобы уберечь немецкий характер от разлагающего иностранного влияния и обеспечить целостность немецкой нации, необходим новый вид воспитания, которое «сплотит немцев в единый монолит». Это новое воспитание, поясняет Фихте, «должно состоять в том, чтобы полностью уничтожить свободу воли», и добавляет, что воля «составляет основу человека». Кроме того, всю внешнюю торговлю следует свести к абсолютно необходимому минимуму. Нужно ввести всеобщую военную обязанность: каждый должен воевать, причем не ради материального благополучия, не за свободу и не в защиту конституции, а в порыве «всепоглощающего пламени высшего патриотизма, которым нация объята как покровом вечности и ради которого благородный человек с радостью пожертвует собой, а плебей, существующий не иначе, как для блага других, тем более должен принести себя в жертву».

Постулат о том, что «благородные» выполняют назначение человечества, а «плебеям» не положено ни на что претендовать, выражает суть современных нападок на демократию. Согласно христианскому учению, каждый человек имеет бессмертную душу, и в этом отношении все равны; «права человека» – не что иное, как развитие доктрины христианства. Утилитаризм, отрицающий наличие абсолютных «прав» у личности, все-таки придавал одинаковое значение счастью каждого человека, тем самым подводя к демократии так же, как и доктрина естественных прав. Фихте же (подобно лорду Кальвину, только в политике) выделил определенных людей как избранных и решил не брать в расчет остальных.

Сложность, конечно, состояла в том, чтобы определить, кто же избранный. В мире, всецело принимающем доктрину Фихте, каждый возомнил бы себя «благородным» и вступил бы в партию себе подобных, разделяющих похожее «благородство». Такими людьми могла стать нация, как у Фихте, или класс, как в случае пролетарских коммунистов, или собственная семья, как у Наполеона. У «благородства» нет объективных критериев, кроме военных побед, следовательно, из этого кредо неминуемо вытекает война.

Философия Карлейля главным образом отталкивалась от идей Фихте. Только Карлейль привнес кое-что свое, ставшее неотъемлемой особенностью этой школы: этакий налет социализма и заботы о пролетариате, на самом деле маскирующий ненависть к индустриализации и нуворишам. Карлейлю удалось обмануть даже Энгельса, удостоившего его самой высокой похвалы в своей книге об английском рабочем классе 1844 года. Стоит ли удивляться тому, что социалистический фасад в национал-социализме ввел в заблуждение стольких людей?

Карлейль, кстати, до сих пор продолжает дурачить многих, для кого «культ героя» звучит очень привлекательно. Мы нуждаемся, говорит он, не в избранном парламенте, а в «королях-героях и геройстве остального мира». Чтобы понять этот постулат, необходимо изучить его на практике. В книге «Прошлое и настоящее» Карлейль приводит в пример аббата Самсона двенадцатого века, однако любой, не желающий принимать его выбор на веру, прочитав «Хроники Джоселина де Бракелонда», обнаружит, что брат Самсон был беспринципным мерзавцем, сочетавшим в себе пороки деспотичного землевладельца и мелочного крючкотворца. Остальные герои Карлейля по меньшей мере так же сомнительны. Учиненная Кромвелем резня в Ирландии удостоилась следующего замечания: «Во времена Оливера, скажу я вам, вера в Божью кару еще не угасла, во времена Оливера еще не болтали об “упразднении высших мер наказания”, о жан-жаковской филантропии, и нынешняя повальная сентиментальность ничуть не менее порочна… Так смешать Добро и Зло без разбора в однородную приторную кашу могло лишь последнее декадентское поколение». О большинстве других карлейлевских героев, таких как Фридрих Великий, доктор Хосе де Франсия и губернатор Ямайки Эйр, можно лишь сказать, что объединяла их жажда крови.

Тем, кто по-прежнему относит Карлейля к либералам, достаточно прочесть главу о демократии в книге «Прошлое и настоящее». Большая ее часть занята восхвалением Вильгельма Завоевателя и описанием счастливой жизни подневольных того времени. Затем автор дает определение свободе: «Истинная свобода человека в том, чтобы найти, по собственной воле или принудительно, правильный путь и следовать по нему». После чего он заявляет, что демократия «означает, что люди отчаялись найти Героев, которые управляли бы ими, и просто смирились с их отсутствием». Глава заканчивается красноречивым пророческим утверждением о том, что, когда демократия исчерпает свое существование, великая проблема останется: «найти руководство Истинно-Высших!» Есть ли тут хоть одно слово, под которым не подписался бы Гитлер?

Менее категоричный Мадзини не разделял восторга Карлейля по поводу героев. Для него объектом поклонения была нация, а не отдельная великая личность, и хотя превыше всех он ставил Италию, он признавал важную роль других европейских наций, кроме разве что ирландцев. Зато Мадзини, подобно Карлейлю, верил в первичность долга перед счастьем, пусть даже коллективным. Он считал, что Бог открыл совести каждого, как следует поступать, и всем осталось только подчиниться нравственному закону, продиктованному сердцем. Ему и в голову не приходило, что у каждого может быть собственное представление о нравственном долге или что кто-нибудь станет требовать от других подчинения своему откровению. Мадзини ставил мораль превыше демократии: «Простое изъявление воли большинства не должно давать большинству верховенства власти, если явно противоречит высшим нравственным заповедям… воля народа священна, когда подчиняется и действует согласно закону морали, однако ничтожна и бессильна, когда отмежевывается от закона и выражает лишь капризы». Того же мнения придерживался и Муссолини.

С тех пор эта школа дополнилась лишь одним важным элементом, а именно: псевдодарвинистской верой в «расу». (Фихте, как мы помним, объяснял верховенство Германии развитием языка, а не биологической наследственностью.) Ницше, в отличие от своих последователей, не был ни националистом, ни антисемитом и применял эту доктрину в отношении отдельных людей: он хотел запретить непригодным индивидам размножаться и надеялся, наподобие собаководов, вывести расу суперлюдей, в чьи руки перейдет вся власть и ради чьего благополучия заживет остальное человечество. Зато все последующие авторы с похожими взглядами доказывали, что превосходство присуще сугубо их собственной расе. Ирландские профессора писали целые книги, доказывающие, что Гомер был ирландцем; французские антропологи откапывали свидетельства того, что цивилизацию в Северной Европе зародили не тевтоны, а кельты; Хьюстон Чемберлен подробно расписал, что Данте на самом деле был немцем, а Христос – не евреем. Упор на расовую принадлежность всегда делался среди англоиндийцев, а Редьярд Киплинг помог распространить эту заразу по империалистической Великобритании. Правда, в Англии никогда не был в ходу антисемитизм, хотя именно англичанин Чемберлен виновен в ложных исторических обоснованиях этих настроений в Германии, где они бродили чуть ли не со Средневековья.

В отношении расы, если отбросить политику, достаточно сказать, что ничего политически значимого о ней не известно. Можно предположить, что на генетическом уровне между расами существуют некие различия, однако совершенно очевидно, что мы пока не знаем, в чем они заключаются. У взрослого человека влияние окружения перекрывает наследственность. Более того, расовые различия между народами Европы заметны гораздо меньше, чем между белыми, азиатами и чернокожими; нет никаких физических характеристик, по которым можно выделить представителей разных современных европейских наций, поскольку все уже давно перемешались. Что же касается умственного превосходства, на него способна претендовать любая цивилизованная нация, что ясно доказывает равную ошибочность таких притязаний. Возможно, немцы в чем-то и превосходят евреев, а евреи, возможно, в чем-то превосходят немцев. Привлекать же к данному вопросу псевдодарвинистскую риторику крайне ненаучно. Какие бы открытия мы ни совершили в будущем, в настоящем у нас нет ни малейших оснований отдавать предпочтение одной нации перед другой.

Впрочем, все это движение, начиная с Фихте, подкрепляет стремление к самоутверждению и жажду власти за счет убеждений, единственное достоинство которых в том, что они тешат самолюбие. Фихте нуждался в доктрине, которая убедила бы его в собственном превосходстве над Наполеоном; Карлейль и Ницше отличались слабым здоровьем, которое они компенсировали в мире фантазий; британским империализмом эпохи Киплинга управлял стыд за потерю промышленного лидерства; а гитлеровское безумие нашего времени – это мифическое покрывало, в которое кутается немецкое эго, защищаясь от холодных нападок Версаля. Никто не мыслит здраво, когда его самолюбие жестоко попрано, и те, кто умышленно унижает нацию, могут пенять лишь на себя, если она превращается в толпу безумцев.

Это подводит меня к причинам, приведшим к широкому распространению иррациональной, точнее, антирациональной доктрины, которую мы здесь рассматриваем. Во все времена самые разные пророки проповедуют самые разные идеи, но те, что становятся популярными, должны вызывать какой-то особый резонанс с настроениями, возникшими в определенных обстоятельствах. Как мы заметили, доктрины современных иррационалистов опираются на следующее: расчет на волю в противовес мыслям и чувствам; прославление власти; вера в интуитивный «вывод» постулатов взамен наблюдений и индуктивных проверок. Такой образ мыслей – естественная реакция тех, кто привык управлять современной техникой вроде аэропланов, и тех, кто лишился былой власти и не в состоянии рационально обосновать необходимость восстановления своего прежнего господства. Индустриализм и война, создав привычку к механической силе, стали причиной огромных перемен в экономической и политической власти, тем самым вызвав у массы людей потребность к категоричному самоутверждению. На этой почве и расцвел фашизм.

Сравнивая мир 1820 и 1920 годов, мы видим укрепление позиций крупных промышленников, рабочих и служащих, женщин, еретиков и евреев. (Под «еретиками» я подразумеваю людей, исповедующих религию, отличную от официально принятой правительством.) Параллельно ослабевает власть монархов, аристократии, духовенства, малоимущей прослойки среднего класса и мужчин по сравнению с женщинами. Крупные промышленники, несмотря на небывалое доселе могущество, боятся социализма, особенно угрозы, исходящей от Москвы. В похожей ситуации находятся военные – генералы, адмиралы, авиаторы и фирмы по производству оружия; они пока сильны, но им не дает покоя чумная орава большевиков и пацифистов. Уже потерпевшие поражение слои общества – придворные и знать, мелкие торговцы, люди, настроенные против религиозной терпимости, и те, что жалеют об утерянном господстве мужчин над женщинами, – похоже, безвозвратно лишились былого величия: в современном изменившемся обществе для них просто не осталось места. Им это, естественно, не понравилось, и таких немало. Философия Ницше полностью отвечала их психологическим потребностям, и военачальники и промышленные магнаты не замедлили сплотить этих недовольных в партию, поддерживающую средневековую реакционность во всем, кроме индустриализации и войны. Промышленники и военные приветствовали модернизацию в плане оснащения и техники, но не в том, что касалось разделения власти и сохранения мира, которыми тогдашним магнатам угрожали социалисты.

Таким образом, с политической точки зрения иррациональная составляющая нацистской философии объясняется необходимостью заручиться поддержкой сословий, лишившихся raison d’être[11], а относительно здравые идеи в ней появились благодаря промышленникам и милитаристам. Почему «иррациональная»? Потому что чаяниям мелких торговцев, например, едва ли суждено сбыться, так что уход в мир фантазий – их единственное спасение от безысходности. Надежды промышленников и милитаристов, per contra[12], вполне реализуемы, но не иначе, как фашистскими методами. Тот факт, что для реализации их надежд необходимо крушение цивилизации, делает их не иррациональными, а просто сатанинскими. Эти люди обеспечивают движение его лучшими с интеллектуальной и худшими с моральной точки зрения элементами. Остальные же, ослепленные блеском славы, героизма и самопожертвования, не способны определить собственные приоритеты и в порыве эмоций позволяют использовать себя в чужих интересах. Такова психопатология нацизма.

Я назвал идеи промышленников и военных, приветствующих фашизм, здравыми, хотя здравомыслие тут лишь условное. Август Тиссен надеется посредством нацистского движения покончить с социализмом, а заодно невероятно расширить рынок сбыта. Однако оснований полагать, что он прав, сейчас не больше, чем в отношении его предшественников в 1914 году. Ему необходимо разжечь самоуверенность и националистические чувства немцев до опасного предела, что, скорее всего, окончится поражением в еще одной войне. Даже начальные успехи не принесут окончательной победы, потому что немецкое правительство сегодня, как и двадцать лет назад, забывает об Америке.

Существует одна важная сила, способная в целом противостоять нацизму, хотя сама по себе является скорее реакционной. Я говорю об организованной религии. Философия движения, кульминацией которого стал нацизм, в некотором смысле логически вытекает из протестантизма. По сути, этика Фихте и Карлейля была кальвинистской, а Мадзини, который всю жизнь протестовал против Рима, по-лютерански верил в непогрешимость человеческой совести. Ницше страстно верил в заслуги отдельного человека и считал, что герой не должен подчиняться властям – в этом проявлялся протестантский бунтарский дух. Казалось бы, протестантская церковь должна приветствовать движение нацистов, что до некоторой степени и произошло. Однако по тем пунктам, где протестантизм согласен с католицизмом, он расходится с нацистской философией. Ницше отличался антихристианскими взглядами, а Хьюстон Чемберлен относился к христианству как к вырождающемуся суеверию кочевников Леванта смешанных кровей. Отказ от смирения, любви к ближнему и прав кротких – все это противоречит евангельскому учению, а антисемитизм, будь то в теории или на практике, нелегко увязать с религией еврейского происхождения. Так что вряд ли нацизм и христианство когда-либо смогут примириться, и не исключено, что их антагонизм приведет-таки к падению нацизма.