Нарративная практика. Продолжаем разговор

Я спросил, можем ли мы поговорить об этом. Паулина сказала: «Ну конечно, как можно упустить такой шанс?» Дженни воскликнула: «Конечно! Кем я буду, если не воспользуюсь такой возможностью?»

«Ну, – сказал я, – не могла бы ты помочь мне понять, как так получилось, что какие-то свои поступки ты не стала интерпретировать как свидетельства своей «недостаточности», не стала впихивать их в континуум личностного развития или в таблицу достижений? Почему по отношению к ним ты отказалась от привычной тебе стратегии? И если эти проявления твоей жизни не означают неудачу, то что они означают?» И Дженни, и Паулина реагируют на мои слова с большим энтузиазмом.

Этот вопрос стал отправной точкой для насыщенного описания разных сфер жизни Дженни. Отвечая на него, мы смогли увидеть другие возможности – не оценочные. Мы подробно поговорили о тех целях, ценностях и убеждениях, которые противоречат привычным, глубоко встроенным в нормативные предписания о том, какой должна быть развитая Личность в современной западной культуре. Дженни удалось вырваться из-под гнета неуверенности в себе.

Дамьен

Дамьена направила ко мне Хелен, ведущий психолог агентства, в котором тот работал. Когда его взяли на работу, он был молодым специалистом; считалось, что как консультант он подает большие надежды. Однако прошло восемнадцать месяцев, и в компании стали беспокоиться, что надежды эти он как-то не оправдывает. Теперь его считают нерешительным, не очень хорошо владеющим собой – не дотягивающим до того уровня, который ожидался от него и как от сотрудника, и как от ролевой модели для работающих в этом агентстве волонтеров. Хелен считала, что все это лишь мелкая помеха, с которой легко разобраться, и как только это произойдет, Дамьен станет уверенным в себе полноправным членом коллектива. Предполагалось, что стоит ему справиться со своей неуверенностью, как он с легкостью сможет играть те роли и выполнять те функции, которые от него ждут.

И вот я сижу и разговариваю с Дамьеном. Он подтверждает такую оценку своей деятельности. Он говорит, что сам не понимает, как так получилось. Он вспоминает, что в самом начале своей работы на этой должности он действительно испытывал легкую неуверенность, но считал, что вскорости она растворится – по мере того, как он разберется в правилах и принципах работы и поймет свою ответственность. Однако этого не случилось. Вместо того чтобы рассасываться, неуверенность стала расти как снежный ком, и теперь он чувствует такую тревогу и замешательство, что эти ощущения просто парализуют его. Все это создает для него очень неприятную ситуацию на работе, очень сильно давит. Он многое перепробовал, чтобы решить эту проблему, в том числе посетил тренинг развития уверенности. Но, увы, это не только не помогло, но и усугубило ситуацию. Неудачи, которые постигали Дамьена, когда он пытался решить проблему, усиливали его неуверенность в себе, и от этого он чувствовал себя все хуже и хуже.

Рассказ Дамьена вызвал у меня ощущение, что его переживания по крайней мере частично обусловлены тем, что он не во всем согласен с принятыми в этом агентстве подходами к работе и с требованиями, которые предъявляются к психологам-консультантам. Я подумал, что было бы полезно «распаковать» его неуверенность, чтобы у нас возникло более ясное понимание феномена, с которым мы имеем дело. Поэтому я спросил Дамьена, будет ли нормально, если я задам несколько вопросов о его чувствах, чтобы мы могли увидеть разные аспекты его переживаний. Я сказал, что у меня есть некое представление о том, как неприятно ему жить с неуверенностью и тревогой, и как бы ему хотелось не испытывать больше этих ощущений. «Но мне кажется, – сказал я, – что с ними связано что-то еще, о чем нам хорошо было бы узнать». Он сказал: «Cпрашивай». И я спросил: «Скажи, пожалуйста, если бы тебя не беспокоили все эти неприятные чувства, как выглядело бы твое взаимодействие с людьми, обращающимися к тебе за помощью? Ты был бы более сдержан и корректен с ними? Или менее?» В ходе обсуждения этого вопроса мы выяснили, что если бы он совсем не принимал во внимание свои сомнения и тревогу, то он вел бы себя во время работы гораздо менее скромно и более напористо. Мы обсудили, какие последствия это могло бы иметь, и в результате у Дамьена появилась возможность рассказать, как на самом деле ему хотелось бы работать, и поразмыслить над тем, как это связано с его желанием не поддаваться принятой в обществе культуре властных отношений.

Тогда в нашем разговоре появилось пространство, позволившее мне задать еще один вопрос: «Если бы чувство тревоги, о которой ты рассказываешь, совсем не посещало бы тебя, то как бы ты узнавал о результатах своих консультаций, как распознавал бы степень своего влияния на жизнь людей, обратившихся за помощью?» Дамьен сформулировал, что если бы он стал окончательно уверенным в себе человеком, то он вообще не думал бы ни о какой ответственности за последствия своей работы. Дальше мы вышли на важные для него этические вопросы, поговорили об их происхождении и о том, что помогает ему поддерживать контакт с ними.

Мне в голову пришел еще один вопрос: «Если бы ты вообще не испытывал волнения и неуверенности, то что чаще оказывалось бы в фокусе беседы – твои знания об устройстве психики и жизни или представления людей, обратившихся к тебе за помощью?» Дамьен ответил на этот вопрос без малейшей неуверенности: «Конечно, мои прежде всего», – и добавил, что ему это совсем не нравится, его это не устраивает, потому что тем самым игнорировался и обесценивался бы жизненный опыт, который приносят с собой люди. После этого мы обсудили с Дамьеном, как он относится к тому, что некоторые психологические подходы, по сути, маргинализируют обращающихся за помощью людей, и терапевты вынужденно вовлекаются в этот процесс, так как от них ожидают именно этого.

И тут меня заинтересовало еще следующее: «Если бы ты был уверенным и не сомневающимся в себе, ты мог бы признать, что обратившиеся к тебе за помощью люди влияют на тебя, на твою собственную жизнь?..»

Все эти вопросы помогли «распаковать» тревогу Дамьена и обнаружить такие ее стороны, к которым можно прислушиваться, которые можно принять и пригласить в свою жизнь. Дальше мы стали обсуждать, как именно Дамьен может более открыто и искренне выражать свою позицию, касающуюся отношений власти в контексте терапии, этических вопросов терапии, ценностей, бросающих вызов маргинализующим практикам и проч.

На третью встречу с Дамьеном мы пригласили Хелен, ведущего психолога агентства. Сначала я попросил ее быть свидетелем моей беседы с Дамьеном. Дамьен насыщенно описал свою позицию по поводу отношений власти в терапии, по поводу этики и маргинализующих практик. Мы с ним обсудили, как в ходе своей работы в агентстве он может выражать эти свои взгляды. После этого Дамьен отсел в сторону, а мы с Хелен поговорили о том, что она услышала в моей беседе с Дамьеном и что это для нее значит. Говорила она об этом с уважением и признавала ценность высказанных им убеждений.

В результате этой встречи многое из того, что Дамьен благодаря своей тревоге смог сформулировать, стало важным и для Хелен. Совместно с Дамьеном они стали пересматривать методы консультирования и принятую в агентстве практику работы.

Формы и сущность современной власти

Что в этих историях общего? Я считаю, что тяжелые ситуации, в которых оказались Дианна, Дженни, Паулина и Дамьен, во многом явились результатом современных технологий влияния. Речь идет не о том управлении, которое реализуется в первую очередь за счет запретов, ограничений и регулирования, что характерно для традиционных или классических властных структур. Скорее, речь идет о том, что появились нормы, которые предписывают людям определенный образ мыслей и действий. Современная власть, вместо того чтобы запрещать или ограничивать, вовлекает людей в такую организацию жизни, которая удобна этой самой власти, однако происходит это исподволь, с помощью декларирования необходимости саморегуляции.

Можно сказать, что эти технологии дисциплинируют людей, причем слово «дисциплинируют» в данном случае многозначно. Во-первых, люди стараются подстроить свою жизнь и свою идентичность под нормы и правила, сконструированные в ходе развития современных «научных дисциплин». Во-вторых, результатом действия современных технологий управления становится то, что люди вырабатывают привычку к постоянной самоорганизации, самодисциплине.

В этом контексте современные гуманитарные дисциплины, такие как психология, социология, медицина и психиатрия, становятся инструментами, побуждающими людей постоянно выносить нормативные суждения о себе и о других – сравнивать реальную жизнь с нормами «продуктивной и аутентичной» жизни. Эти сконструированные нормы базируются на неких представлениях о человеческой природе, которые объявляются истинными, они же определяют приоритетные категории идентичности.

Нас подталкивают к тому, чтобы мы использовали эту «правду о человеке» как стандарт для приведения себя в соответствие: мы считаем себя обязанными постоянно оценивать себя и свою жизнь; мы стараемся всеми способами уменьшить разрыв между нами (нашим местонахождением на разнообразных континуумах и шкалах достижений) и «нормой». Нам внушают, что в результате подобных «дисциплинирующих» практик мы можем стать независимыми, автономными, сепарировавшимися и т. д. Именно эти континуумы нормы и патологии, нормальности и ненормальности, успешности и «лузерства» являются инструментами современной власти, поскольку они ранжируют людей, заставляют их все время задавать себе вопрос, не отстали ли они в своем саморазвитии.

Поднимите руку те, кто никогда не сравнивал себя со сконструированными нашей культурой нормами! Остальные, скажите: проходили ли вы когда-нибудь личностные тесты и тесты достижений? Пытались ли соотнести себя с той или иной типологией, разобраться, насколько вы соответствуете тем или иным идеалам? Пользовались ли какими-нибудь шкалами для понимания себя, вписывали ли вы себя в ту или иную табличку? Именно благодаря этим технологиям, явно и неявно присутствующим в самых разных сферах нашей жизни, люди стараются жить так, как это принято в современной западной культуре, они вовлекаются в воспроизводство таких способов жизни, которые придают им хоть капельку нормативной ценности.

Иначе говоря, нормативное суждение – ключевой аспект современной власти. При этом формулируются тезисы о жизни и идентичности, которым приписывается статус истинности. Эти тезисы формируют стандарты, которым люди стремятся соответствовать, в результате их легко вовлечь в изучение того, «как правильно жить», «как стать успешным».

Порождающие же эти стандарты гуманитарные дисциплины становятся вездесущими и популярными. Ведь, помимо прочего, они еще и предлагают методики приведения себя в соответствие этим нормам. Речь идет о техниках саморазвития, личностного роста, самоконтроля, самодостаточности, самоактуализации, обретения цельности и аутентичности и т. д.

Техники социального контроля навязывают взгляд на жизнь сквозь призму континуумов и классификаций, лишающих человека возможности воспринимать что-то, что в них не вписывается; они требуют вкладывать силы и время в приведение себя в соответствие нормам. В результате происходит эрозия сообществ, эрозия человеческих взаимоотношений, навязывается представление о людях как об отдельных индивидах, которые ориентируются не на сообщество, не друг на друга, а на норму и на соответствие ей. Таким образом современная власть, представляющая собой не что иное, как власть дисциплинарного общества, производит изолированных индивидов.

Поскольку властные отношения проникают всюду и они всепронизывающи и вездесущи, то и противодействие им можно обнаружить повсюду – например, в окружении каждого из вас есть люди, которые отказываются жить так, как это принято в «приличном» обществе. Обычно их поведение принимают за проявления личностной несостоятельности, за неспособность опираться на себя, их не считают «настоящими мужчинами», «истинными женщинами», «реальными взрослыми» и т. п.

Можно посмотреть на способы, которыми власть пытается управлять нами, как на приглашения, от которых мы, в принципе, можем отказаться. Мы предлагаем поисследовать, как это можно сделать. Возьмем, к примеру, тезис о необходимости постоянного саморазвития, движения исключительно вперед и ввысь. Любой человек, всмотревшись в свою жизнь, увидит в ней ошибки, неудачи, может быть, даже несчастья и неспособность достичь желаемого – и все это может быть воспринято не как промахи, а как уникальные результаты, точки входа в «пересочинение истории своей жизни».

Современная власть не монолитна, а мультицентрична, она распылена, она присутствует во всех сферах жизни. Мы все так или иначе вовлечены в нее, мы воспроизводим ее, но это не повод для отчаяния. Мы имеем возможность увидеть, как власть нормирующих убеждений реализуется в нашей конкретной жизни, назвать эти технологии, определить их влияние на нас, – и перед нами возникает бесконечное количество возможностей их ниспровергнуть.

Глава 2. Поворотные моменты в развитии нарративной практики, значение этики[22] в работе терапевта

В этой главе я размышляю о поворотных моментах своей практики. Когда я стал вспоминать события и переживания, которые можно считать определяющими, меня захлестнул поток воспоминаний. Всему отдать должное невозможно, поэтому я выбрал всего несколько тем – самых для меня важных:

– записывающие устройства: новые возможности для рефлексии;

– инверсия заботы: помощь от тех, кто обратился за помощью;

– голоса коллег: обратная связь;

– привлечение внешних свидетелей: расширение аудитории; – личностная и общественная этика.

Записывающие устройства: новые возможности для рефлексии

Начну я с рассказа о том, какую роль сыграли технические устройства в развитии моей практики. С самого начала моего знакомства с семейной терапией мне очень импонировала в ней традиция записывания терапевтических бесед, пересматривания этих записей и последующей рефлексии. Я и сейчас, по прошествии многих лет, считаю эту традицию очень полезной.

В семидесятые годы я начал записывать некоторые свои беседы с людьми, обращавшимися за помощью, на аудио-, а потом на видеокассеты. Среди прочего, эта технология дала мне возможность ощутить преимущества ретроспективного анализа: я смог дистанцироваться от непосредственного опыта и увидеть и услышать то, что в любом другом случае было бы недоступно для меня (однако необходимо признать, что вместе с тем я испытывал изрядную неловкость). На протяжении своей работы я систематически обращаюсь к этой практике и всегда предвкушаю возможность переслушать или пересмотреть записи своих бесед с людьми, обращающимися за помощью, и чему-то научиться на собственных ошибках и упущениях.

Именно в ходе переслушивания и пересматривания записей я смог занять рефлексивную, отстраненную позицию, выйти из потока переживаний внутри терапевтических бесед, услышать и увидеть то, что иначе я не смог бы заметить. Несомненно, это создало возможности для возникновения поворотных моментов в моей работе.

Терапевтическая беседа: направления расспрашивания

Каковы эти поворотные моменты? В первую очередь, именно пересматривая записи, я стал отчетливее представлять, в каких направлениях может двинуться терапевтическая беседа, и как это может происходить. Непосредственно в ходе работы я этого не видел. Возвращаясь к беседам с конкретными людьми, неоднократно прослушивая их, я ощущал, что мой интерес к ним возрастает, я стал замечать тонкие, не замечаемые ранее следы их жизненных историй.

Это вдохновило меня развивать нарративные практики в сторону большей панорамности восприятия, создания возможностей для восприятия жизни в более широком контексте и обнаружения новых направлений движения.

Слушая и пересматривая записи, я возвращаюсь в позицию ученика. Мое ученичество никогда не заканчивается: я принимаю, признаю и ценю тот факт, что всегда останутся какие-то не учтенные, не замеченные мной возможности. Это означает, что я никогда не смогу полностью удовлетвориться тем, как я провел ту или иную консультацию и что я в ней сделал. И меня это вдохновляет, потому что побуждает продолжать развивать те умения, которые помогают выбираться из тупиков терапевтической беседы (а мы периодически туда попадаем) и находить пути к обогащению жизненных историй, насыщению их.

Поддержание инициатив и намерений

Именно переслушивая и пересматривая эти записи, я начал осознавать, что, пытаясь справиться с тяжелыми ситуациями, люди проявляют массу различных инициатив. Одно дело – просто признать, что люди не являются пассивными наблюдателями, принимающими как должное то, что происходит в их жизни, но совсем другое дело – помочь им увидеть их внутренние намерения, инициативы и создать благоприятные условия для их реализации. Одно дело – знать, что патологизирующие, необогащенные описания являются результатом влияния социума, и совсем другое дело – уметь выявить интенции самого человека, которые могут быть совершенно неявными, но ведущими к более позитивным заключениям о себе и возможностям для действий. Именно внутренние интенции открывают людям точки входа в развитие насыщенных историй.

Переслушивая и пересматривая записи терапевтических бесед, я начал лучше осознавать эти возможности. Они крайне важны для меня в обстоятельствах, где есть риск, что я могу заранее создать себе негативное представление о человеке: например, если я работаю с мужчиной, которого направили ко мне из тюремной системы потому, что он совершал насилие, и этот человек, как мне поначалу кажется, является приверженцем идеи, что насилие – это единственно возможный способ жизни.

Отчасти именно пересматривание записей привело меня к выводу, что достаточно хорошая жизнь – это такая, в которой заглохли 97 % инициатив человека, проблемно насыщенная – та, в которой потерялись 98 %; и терапевтическая практика успешна, если она способствует выживанию хотя бы одного процента инициатив.

Властные отношения в терапии

Пересматривая и переслушивая записи бесед, я стал отчетливее представлять себе, как проявляются в терапии властные отношения, и это имело для меня огромное значение. В числе прочего я смог выявить и дать название такому феномену, как нечестность в терапии.

Например, у меня была возможность пересмотреть недавнюю запись терапевтической беседы с тринадцатилетним подростком и его мамой, и я обнаружил, что неосознанно перефразировал одно из ее наблюдений. Она сказала, что видит, что сотрудники подразделения по делам несовершеннолетних проделали с ее сыном хорошую работу. Я же перефразировал ее фразу так, что в результате она стала значить совершенно противоположное.

Я спросил ее сына: «Твоя мама сказала мне, что ты проделал хорошую работу с сотрудниками подразделения. Ты с этим согласен?»

Таким образом, перевернув все с ног на голову, я исказил слова его матери. Ее слова были достаточно ясными, так с чего же я вдруг это сделал? Возможно, я перефразировал ее слова в надежде, что этот молодой человек, услышав мой вопрос, ощутит хотя бы в какой-то степени, что может влиять на собственную жизнь. Дело в том, что в его истории доминировала идея о том, что он не способен направлять ход своей жизни и предсказывать последствия своих действий. Он в свое время пережил серьезную травму, и я очень хорошо понимаю, как подобные травмы влияют на ощущение способности влиять на свою жизнь. Но какими бы ни были мои резоны – это было нечестно. Фактически я отменил голос его матери. Будучи женщиной, прожившей существенную часть жизни в тяжелых обстоятельствах, она тоже подвергалась маргинализации; исказив ее слова, я воспроизвел негативный опыт, которого и так было предостаточно в ее жизни.

Если уж мне так сильно хотелось вывести в центр внимания способность этого молодого человека влиять на собственную жизнь, у меня была масса возможностей сделать это, не перевирая слова его матери и не выдавая сыну их неправильную интерпретацию. Например, я мог бы произнести примерно следующее: «Твоя мама сказала, что сотрудники подразделения по делам несовершеннолетних хорошо поработали с тобой. Ты откликался на их предложения, или они “отскакивали” от тебя? Может быть, ты что-то из этого воспринял, а что-то отверг? Если ты вовлекался во что-то, то как это происходило?»

Таким образом, я признаю, что повел себя нечестно, но это не означает, что я обесцениваю себя и унижаю. Просто я считаю очень важным обнаруживать в своей работе любые злоупотребления властью и искоренять их. Я считаю, что если человек не замечает у себя никаких форм властного поведения, то он просто спит. А замечать злоупотребление своей властью в ходе терапии помогают прослушивание и просматривание записей своей работы.

Инверсия заботы: помощь от тех, кто сам обратился за помощью

Вторая тема, которую я хотел бы здесь рассмотреть, – это «инверсия заботы». Давайте рассмотрим вот такой пример.

С Донной я был знаком уже несколько лет. В этот раз она пришла на консультацию после перерыва месяцев в пять. В конце нашего разговора она обвела взглядом мой кабинет, придирчиво осмотрев все, что ее окружало, и воскликнула: «Ну и бардак!» В первую очередь это касалось моей системы хранения документов. В то время у меня была горизонтальная система хранения, и я никогда не мог найти то, что искал. Я ответил: «Да, действительно бардак. И я решительно намерен что-то сделать с этим». Донна спросила: «А почему ты думаешь, что готов сделать этот шаг?» Что-то родное послышалось мне в этом вопросе. Я рассмеялся и постарался ответить. Тогда Донна задала следующий вопрос: «Мне кажется, что это решение не возникло из ниоткуда. Что привело тебя к нему?» Теперь мы смеялись оба. Донна продолжала простраивать опоры: «А когда, ты думаешь, ты будешь готов предпринять этот шаг?» – «Ну, думаю, где-то в ближайшие пару недель», – ответил я.

Мы еще немного поболтали, и я проводил Донну в приемную. И там, к моему удивлению, Донна записалась еще на одну встречу со мной через две недели. Я отметил вслух, что это что-то новенькое – ведь обычно она дожидается момента, когда чувствует, что пора «подзаправиться», и только тогда записывается на консультацию. «А! – сказала Донна с большим энтузиазмом. – Это не для меня. Это для тебя. Я записала тебя на консультацию со мной через две недели, чтобы посмотреть, приведешь ли ты в порядок свой бардак в кабинете». Я был потрясен, и это еще мягко сказано.

Донна записалась на утро четверга, и полночи со среды на четверг я провел, приводя в порядок свою систему хранения документов, переводя ее из горизонтального в вертикальный формат. После этого я все-таки несколько часов поспал, подзарядился кофейком и отправился на консультацию с Донной. Это было потрясающее событие. Донна драматично распахнула дверь, шагнула в мой кабинет первой и провозгласила: «Потрясающе! Ты действительно это сделал!» После чего она остановилась и сказала: «Но я не должна этого говорить. Имеет значение то, что ты сам об этом думаешь». И снова мы хохотали, и я никак не мог перестать смеяться, потому что она продолжала задавать мне вопросы типа: «Как это влияет на твое представление о себе?»

Всякий раз, когда у меня возникали похожие ситуации, они оказывались мощным противоядием против заблуждений о том, что терапевтический процесс якобы представляет собой «дорогу с односторонним движением». Подобный опыт позволил мне увидеть, насколько сильно вклад тех, кто приходит на консультацию, влияет на качество моей работы и результат терапии в целом. Я стал лучше понимать, в какой степени обратившиеся к нам люди присоединяются к нам, как дают понять, что терапия движется в верном направлении и сколько терпения проявляют, если она идет «не туда». Эти переживания позволили мне увидеть, как упорно эти люди продираются вместе с нами сквозь самые разные препятствия, какие усилия прикладывают на этом пути.

Есть еще кое-что – переживания, подобные этому, позволяют осознать, как далеко обратившиеся к нам за помощью люди впускают нас в свою жизнь. Именно это вдохновляет меня продолжать искать и находить свидетельства того, что терапевтические беседы затрагивают и мою жизнь тоже, замечать, какое важное влияние они на меня оказывают, – и находить подходящие этичные способы признавать это в контексте терапевтических бесед. Для людей, приходящих за помощью, крайне важно видеть, что мы как терапевты признаем их влияние на нашу жизнь. Однако это не только для них важно – для нас тоже. Именно это признание дает возможность в нашей собственной жизни и в работе замечать инициативы и намерения, которые иначе не выжили бы, заглохли.

Голоса коллег: обратная связь

На протяжении всей моей практики важную роль также играли отклики коллег. Я приведу два примера.

Восьмидесятые годы. Я далеко от Аделаиды, веду семинар по работе с парами, и перед началом семинара у меня есть возможность встретиться и пообщаться с друзьями и коллегами, которых я давно не видел.

И вот я начал семинар и уже полчаса что-то говорю, и вдруг одна из коллег встает и говорит: «Майкл, я тебя не слышу». Я говорю: «Прости, я сейчас поправлю звук, чтобы погромче был». Коллега говорит: «Майкл, я не это имела в виду. Когда ты говоришь о работе с парами и имеешь в виду только гетеросексуальные пары, это значит, что ты делаешь мои отношения с партнеркой невидимыми. Мне было бы гораздо проще услышать содержание твоей работы, если бы ты так и назвал ее – “работа с гетеросексуальными парами”».

Это был вызов, брошенный моему неосознанному проявлению гетероцентризма, – проявлению, которое расходилось с моей системой ценностей и задачей, которую я считаю очень важной: вытаскивать на поверхность и критически осмысливать влияние власти в культуре. Этот вызов стал поворотным моментом в моей практике: с тех пор я гораздо лучше осознаю, что проявления гетероцентризма присутствуют везде, во множестве форм, и что я могу очень легко, сам того не замечая, воспроизводить их во имя терапевтической практики. Часто именно в результате дискриминации по признаку сексуальной ориентации люди попадают в тяжелые ситуации, из которых непросто выбраться, например, когда подростков выгоняют из дома и когда им приходят в голову мысли о самоубийстве.

Теперь, когда я говорю о своей работе с гетеросексуальными парами, я так и говорю – «гетеросексуальная пара». Некоторые люди полагают, что я при этом следую моде на политкорректность, и это слово упоминается с негативной коннотацией (и это тоже своего рода мода). Но это не так: для меня такое поведение – признание ценности опыта тех людей, с которыми я работаю. Когда они говорят, что те или иные слова значат для них то-то и то-то, я уважаю их. Для меня эта история – о привычных формах поведения, которые мы обычно не подвергаем сомнению и даже не задумываемся над тем, какое содержание вкладываем в них.

Здесь же я приведу еще один пример. Несколько лет назад меня пригласили провести консультацию в организации, созданной представителями коренных народов Австралии для решения проблемы насилия в семьях. Отвечая на это приглашение, я обнаружил, что сталкиваюсь с несколькими важными дилеммами. Я – представитель белой культуры, и именно действия моего народа наносят ущерб культуре коренного населения Австралии на протяжении всего периода оккупации этой страны. В частности, из семей изъято огромное количество детей, традиции и родительские навыки аборигенов обесценивались. Будучи белым мужчиной в австралийской культуре, я принадлежу к группе, которая в первую очередь ответственна за эту политику. Я вижу прямую связь между тем содержанием, с которым я должен работать, и тем, что я вообще родился на этой земле и живу на ней. Имею ли я право на эту работу?

Я боролся с этой дилеммой в течение нескольких недель, продолжая консультировать сотрудников агентства. Затем в разговоре с директором я рассказал о своих переживаниях по этому поводу. Она ответила мягко, но уверенно: «Ты считаешь для себя нормальным полагать, что это только твоя дилемма, что она принадлежит одному тебе, что тебе необходимо разбираться с ней самостоятельно и что ты вправе это делать, не вынося ее на общее обсуждение. Это очень типично для многих из вас, для белых. Вы исходите из своей привилегированности, из допущения, что вы вправе независимо и самостоятельно решать этот вопрос. Но он затрагивает нас всех. Не думай, что мы со своей стороны не размышляем об этом. Однако для нас все не так просто. Если мы не продолжим развиваться, не будем повышать качество нашей работы, наши же люди будут продолжать страдать. Поэтому это наша общая проблема, наша общая дилемма, и разговаривать о ней нам надо всем вместе. Мы все ее обсудим, и ты будешь знать, когда тебе стоит присутствовать здесь, а когда уходить. Не ты один решаешь это».

И все встало на свои места. Это был очередной поворотный пункт в моем сознании. С тех пор я стал лучше понимать, что такое привилегия быть белым. Работая с коллегами – представителями коренных народов Австралии, я получил возможность увидеть, как привилегии белой расы проявляются в жизни этих людей.

Расширение аудитории: привлечение внешних свидетелей

Четвертая тема, которую я хотел бы затронуть, говоря о поворотных моментах в моей работе, касается привлечения к работе других людей – свидетелей и слушателей беседы.

Мы с Дэвидом Эпстоном давно уже привлекаем не участвующих в консультациях людей, чтобы они были свидетелями движения к изменениям тех, кто обратился к нам за помощью. В конце восьмидесятых, после того как мы познакомились с работой культурного антрополога Барбары Майерхоф, мы стали называть людей, которых мы привлекали в таком качестве, внешними свидетелями. Это стало очень важным поворотным моментом в нашей работе.

Как это произошло? Недавно у меня была возможность пересмотреть несколько старых видеозаписей моих терапевтических бесед с детьми и их семьями. Для меня на первый план вышло то, насколько эти дети часто – практически всегда – привлекали посторонних людей, чтобы те каким-то образом засвидетельствовали их заявления о новой идентичности и изменениях в жизни. Некоторые дети брали сертификаты, удостоверяющие их прогресс и достижения, в школу, чтобы показать ровесникам; некоторые демонстрировали свои новые умения, часто весьма драматичным образом, своим сиблингам – братьям, сестрам, кузенам и так далее. Было ясно, что аудитория слушателей и свидетелей играла важную роль – эти люди подтверждали, что заявления о желаемых изменениях и их намерения двигаться в этом направлении – реальность. Хотя я и не до конца осознавал, насколько роль свидетелей важна для совершения изменений в жизни детей, с которыми я встречался на консультациях, оглядываясь назад, я могу сказать, что этот опыт вдохновил меня на то, чтобы продолжать и дальше привлекать внешних свидетелей к работе.

Уже примерно лет десять я думаю о том, каким может быть вклад внешних свидетелей в процесс терапии; в результате я разработал специальную карту, помогающую «задавать внешним свидетелям маршрут», включая их в работу. Я не планирую здесь подробно разрабатывать эту тему, а лучше расскажу историю о работе с мальчиком по имени Натан, с которым я работал лет двадцать назад. Эта история – один из множества случаев, заставивших меня убедиться в том, что подходящий внешний свидетель может достичь того, чего не могу я как терапевт. Истории, подобные этой, вдохновили меня заняться дальнейшими исследованиями децентрирующих терапевта способов ведения терапевтической беседы.

У Натана была масса проблем – практически во всех сферах жизни. У него были проблемы с руководством школы, с полицией, с родителями его друзей и с его собственными родителями. В ходе работы с ним и его семьей Натан заявил, что он возвращается к жизни, выходит из-под власти проблемы, как возвращаются в спорт после травмы. Меня очень заинтересовала эта метафора, и я расспросил его, как она пришла ему в голову. Оказалось, что эта метафора знакома ему из занятий легкой атлетикой: он знал, что спортсмен может вернуться в спорт после травмы. В этот момент родители Натана сообщили мне, что с легкой атлетики его тоже выгнали за плохое поведение.

Мне показалось, что спортсмен, вернувшийся в спорт после травмы, будет идеальным внешним свидетелем для заявления Натана о том, что он возвращается к жизни из-под власти проблем. У меня было ощущение, что отклик от такого внешнего свидетеля поможет Натану почувствовать себя в большем контакте с этим заявлением, и это может задать образ и направление его дальнейших действий. У меня был знакомый спортсмен, вполне неплохо на местном уровне занимавшийся триатлоном, у него когда-то была травма, а потом он снова вернулся в спорт. Я озвучил идею: может, Натану интересно было бы познакомиться с этим спортсменом и обсудить с ним тему возвращения в спорт? Как подготовиться? Какие бывают на этом этапе сложности? Как с ними справляться? Сколько решимости нужно, чтобы действительно вернуться в спорт после травмы?

Натан и его родители проявили массу энтузиазма в связи с моей идеей, поэтому я сказал, что попробую это организовать.

Я связался с этим спортсменом (его звали Род); рассказал ему историю Натана (то, что он сам и его родители разрешили пересказать) и спросил его, готов ли он встретиться с Натаном. Род ответил, что будет готов сделать все от него зависящее, чтобы быть полезным, – с учетом тех сложностей со временем, которые у него были. Он предложил Натану прийти на стадион в следующий четверг в пять тридцать вечера. Род выделит двадцать минут, чтобы поговорить с ним про возвращение в спорт после травмы. Я попросил Рода, чтобы Натан сам вел эту беседу, задавая те вопросы, которые ему интересны, и чтобы сам Натан решал, про какие аспекты выхода из-под влияния проблемы он будет рассказывать Роду. Род сказал, что он все понимает и никаких бестактных вопросов задавать не будет.

Они встретились, как и запланировали… но родителям Натана пришлось сидеть и ждать в машине на парковке не двадцать минут, а целый час и двадцать минут. Периодически они начинали беспокоиться, не расписывает ли Натан стены стадиона граффити или не делает чего похуже? Они выходили из машины, заглядывали на стадион и видели, что Род и Натан сильно увлечены серьезным разговором. Через какое-то время Натан гордо проследовал через парковку и как ни в чем не бывало сел на заднее сиденье машины. «Ну как?» – спросили родители. «Да ничего особенного, просто поговорили как мужчина с мужчиной», – ответил Натан. Впоследствии выяснилось, что в контексте разговора о возвращении в спорт после травмы, о том, с какими сложностями человек может столкнуться на этом пути, какие бывают испытания, Род рассказал Натану, что, когда он был в том же возрасте, что сейчас Натан, у него тоже была масса проблем, и жизнь его «сливалась в унитаз». Род рассказал, что в свое время он тоже принял решение вернуться к жизни из-под власти проблем, и ему было совсем не просто это сделать, но он все-таки справился, потому что прикладывал усилия и проявлял упорство. Потом Род сказал, что если бы у него не было бы вот этого опыта возвращения в жизнь из-под власти проблем, то, скорее всего, ему было бы гораздо сложнее вернуться в спорт после травмы (а может быть, ему это и вообще не удалось). Возможно, он просто сдался бы и сказал: «Я отказываюсь». Несколько раз во время этого разговора Род повторял: «Так что вот все эти проблемы, которые у меня были в твоем возрасте, – в общем, они оказались не зря. Я многому научился».

Уже при подъезде к дому Натан воскликнул: «Вы знаете, моя жизнь, похоже, тоже “сливалась в унитаз”. Но все это было не зря!» С этого момента пути назад у него не было. Конечно, были сложности и испытания, конечно, он переживал взлеты и падения, но ничто не могло пошатнуть его решимость. И мне было совершенно ясно, что Род в разговоре с Натаном достиг чего-то такого, чего я как терапевт никогда не смог бы достичь.

Именно осознание того, что внешний свидетель может достичь чего-то, что не может терапевт, побудило меня изучать возможности привлечения их к терапевтической работе.

Личная и профессиональная этика: принципы, лежащие в основе работы терапевта

Я описал несколько моментов, ставших поворотными в моей практике. Я упомянул пересматривание записей, внимательное отношение к голосу тех, кто обращается ко мне за помощью, а также к голосам моих коллег и внешних свидетелей в терапевтических беседах. Истории, которые я здесь описал, дали мне возможность увидеть, как выглядят злоупотребления властью внутри терапевтических отношений, как проявляется гетероцентризм и привилегированность белой расы. Они показали мне, что терапевтическая работа двигается не только благодаря усилиям терапевта, вклад обратившихся за помощью людей и внешних свидетелей может быть не меньшим, а иногда и бо́льшим.

Но дело не только в том, что обстоятельства предоставляют нам возможности; важно, как мы на эти возможности откликаемся. Что определяет наши реакции? Конечно, я представляю, что могу услышать – что в основе моих реакций лежат стремление к пуризму[23] и представления о политкорректности. У меня нет никакого интереса к тому, что называется пуризмом, и я никогда не пытался быть политкорректным специально. И тем не менее (и это часть моей этики, моих внутренних правил) я прислушиваюсь к тому, что люди говорят о последствиях злоупотребления властью внутри терапевтических отношений; о воспроизведении доминирующих в культуре властных отношений, включая проявления дискриминации по признаку сексуальной ориентации; о привилегиях белой расы и формах их проявления. Я уважаю их мнение и считаю важным признавать их вклад в терапевтический процесс, так же как и вклад внешних свидетелей. И для меня принципиальна децентрированная позиция терапевта – приоритет «макромира» жизни в противовес «микромиру» терапии.

Именно эти принципы определили мою реакцию на описанные в этой главе случаи и привели к тому, что они стали поворотными моментами в моей работе. Это своего рода личная и профессиональная этика. Она подчеркивает нашу ответственность за последствия того, что мы говорим и что делаем в своей терапевтической практике. Именно она побуждает нас строить свою работу таким образом, чтобы она была прозрачна для людей, которые к нам обращаются. Эти принципы побуждают нас признавать, что люди, занимающие субъектную позицию в доминирующих властных дискурсах, знают гораздо больше о наших привычках мышления и поведения, чем мы сами. Следование нормам этой этики ставит во главу угла отношения между людьми, а не индивидуализм (последнее модно в современной западной культуре). Наша профессиональная этика побуждает нас подвергать критическому анализу свои убеждения и спрашивать себя, в какой степени мы в своей работе воспроизводим технологии власти – традиционной или современной.

Ситуации, описанные в этой главе, стали поворотными в моей работе, потому что дали мне возможность привести мою деятельность в бо́льшую гармонию с теми принципами, которыми я руководствуюсь в работе. Но эти мои принципы входят в конфликт с двумя тезисами, которые сейчас доминируют в культуре терапии и консультирования. Один из них гласит, что качество терапевтической работы определяется ее доказательностью. То есть если какой-то подход основывается на фактических данных, то это оказывается важнее всех остальных соображений. Второй тезис касается признания главенства терапевтических отношений. Подразумевается, что к результату приводят терапевтические отношения между психологом и обратившимся к нему за помощью человеком, и это не зависит от подхода. То есть в разных психотерапевтических подходах больше сходств, нежели различий, а сама модель и подход значат совсем не много.

Однако мне кажется, что заявления о том, что у нас должны быть доказательства эффективности нашей практики и что терапевтические отношения важны сами по себе, неправомерны. Я не думаю, что кто-то будет сомневаться в том, что доказательства эффективности важны для результата. И я не думаю, что кто-нибудь будет сомневаться в том, что терапевтические отношения важны для результата. Но вопрос в том, о каких результатах мы говорим? Мне кажется, что именно этот вопрос выводит на первый план тему этики. Этот вопрос делает этику ключевым аспектом рассмотрения любой терапевтической практики.

Недавно я прочитал рассказ об одном случае. У человека были какие-то проблемы, связанные с тревожностью, и специалист сформулировал заключение, что этому мужчине не хватает уверенности в себе. В частности, по мнению терапевта, это выражалось в том, что когда этого мужчину «подреза́ли» на дороге, его это не задевало, хотя большинство водителей в подобной ситуации ведут себя по-другому – злятся и возмущаются. С мужчиной работали в одном из доказательных подходов, терапевт сосредоточился на формировании подобающих терапевтических отношений, в результате этот мужчина в ситуациях, когда его «подреза́ли» на дороге, стал испытывать и проявлять больше фрустрации, действовать «подобающим образом», то есть чаще вовлекаться в дорожные скандалы. Абсолютно точно подход сработал, есть тому доказательства, и я абсолютно точно уверен, что терапевтические отношения сыграли в этом важную роль.

А теперь давайте представим себе эту ситуацию в другом контексте. Представьте себе, что этот человек, у которого есть проблемы с тревожностью, приходит к вам. И вы слышите истории о том, как ему живется, и в том числе истории про то, как он ощущает себя на дороге. Вам становится любопытно, как же ему удается не раздражаться, не делать из мухи слона и не вовлекаться в выяснения отношений, которые всегда так или иначе происходят между водителями. А теперь представьте себе, что это ваше любопытство приводит к тому, что мужчина начинает больше обращать внимание на то, что в жизни присутствуют формы поведения, традиционно не относящиеся к «мужским», и задает себе вопрос, как так получилось, что ему подобное отношение к жизни весьма свойственно. Представьте себе, что в ходе работы это отношение к жизни приобретает новые краски, становится все более насыщенно описанным, и этот человек входит в более тесный контакт с собой и со своими представлениями о жизни. Представьте себе, что в результате этого исследования он обнаруживает, что это его «не мужское» отношение к жизни позволяет ему гораздо более гибко реагировать в разных сложных ситуациях, и испытывает гордость за свою позицию и чувствует себя в гораздо большей гармонии с жизнью. Так же, как и в первом сценарии, у нас есть доказательства, что подход сработал. И у нас нет никаких сомнений, что терапевтические отношения были весьма значимым фактором в подобном исходе работы… Вот поэтому я и говорю, что, если мы ставим во главу угла доказательность и качество терапевтических отношений, это практически ни о чем нам не говорит.

Какова наша роль – не осознавая того, воспроизводить и транслировать нормы и правила современного дисциплинарного общества? Или поддерживать разнообразие современной жизни? Продвигать скудные однобокие представления о жизни – или привносить сложность, развивая альтернативные истории? Какой контекст мы создаем в кабинете – тот, что подтверждает уже известное и привычное, или такой, в котором мы двигаемся в сторону неизвестного, того, что еще можно узнать? И что мы ищем – привычное в необычном или необычное в привычном?

Заключение

В этой главе я рассказал о нескольких ситуациях, которые стали поворотными вехами в истории моей работы. Я описал, каким был мой отклик на эти ситуации, и каким образом на него повлияли моя собственная этика, мои принципы и правила. В заключение хочу сказать, что я убежден, что качество работы зависит от того, следуем ли мы перечисленным выше принципам. Если мы не считаем эти принципы важными, то мы можем перестать замечать жизнь во всем ее разнообразии. Если мы не ставим их во главу угла, мы рискуем просто поддерживать само собой разумеющиеся дискурсы нашей культуры, которые ведут к конформизму и единообразию. Если мы игнорируем их, мы можем стать, сами того не осознавая, соучастниками традиционной власти, воспроизводя неравенство. Или же, хотя и невольно, будем реализовывать технологии современной власти, оперируя принятыми в нашей культуре нормирующими убеждениями.

Глава 3. Власть терапевта: изменяя традиционный терапевтический контекст

В среде психотерапевтов принято воспринимать терапевтический контекст как священную неприкосновенную фигуру, никак не связанную с доминирующей в обществе культурой отношений. Однако отсутствие рефлексии в этой области приводит к тому, что та же самая культура отношений неосознанно воспроизводится самими терапевтами, а это, в свою очередь, воспроизводит контекст, способствующий возникновению и развитию проблем у тех, кто обращается к нам за помощью (например, возвеличивание индивидуализма и укрепление жестких рамок гендерных ролей).

В этой главе я приведу примеры того, как в рамках терапии может воспроизводиться доминирующая культура, проанализирую, как это влияет на всех людей, вовлеченных в терапевтическое взаимодействие. Расскажу о некоторых выводах и следствиях, которые требуют от нас пересмотра представлений о терапевтическом контексте. Таким образом, мы сможем увидеть, что на самом деле мы делаем, находясь в рамках традиционного представления о роли терапевта, и как мы можем это изменить.

Властные отношения и культура терапии

В последние годы многие терапевты сталкиваются с одной и той же проблемой: как изменить культуру терапии? Пересмотр терапевтической практики дается нелегко, но мы можем найти способы это сделать. Если принятые в психотерапии отношения воспроизводят принятые в доминирующей культуре отношения, значит, возможно и обратное – изменяя культуру отношений в кабинете, можно влиять и на трансформацию отношений в обществе. Очень многие из нас уже делают это. Вот на этом я и предлагаю сосредоточиться.

Джеймс