Доброе дело [СИ]

[1] См. роман «Семейные тайны»

Глава 14. Неправильное письмо

Кто сказал, что губной сыск это прежде всего рутинная работа со сбором сведений и выяснением правильности их толкования? Я же сам и сказал? Ну да, так-то оно так, и от слов своих отказываться я не собираюсь, но это ж у губных. У них — да, у них прежде всего рутина и процедура, а мне в этом смысле легче, могу позволить себе всяческие умствования. Но иной раз и у губных такое может приключиться, хоть стой, как говорится, хоть падай. Вот и у Шаболдина тут случилось нечто, что даже с нашей, прямо скажу, не особо хорошей в плане передачи голоса телефонной связью, было слышно, насколько сильно господин старший губной пристав озадачен и как ему не терпится поделиться своей озадаченностью со мной.

— Вот, Алексей Филиппович, позвольте вам представить поручика Василия Захаровича Гурова! — при моём появлении в кабинете поднялся не только пристав, но и сидевший напротив него пехотный офицер примерно моих лет, может, чуть постарше. Нет, что младший сын Захара Модестовича на два года старше меня, я помнил, но на вид разница между нами не улавливалась. На старшего своего брата Василий Гуров походил весьма отдалённо, хотя, если поставить их рядом, сходство бы виделось нагляднее.

— Боярин Левской, Алексей Филиппович, — отрекомендовался я сам, едва поручик щёлкнул каблуками, увидев у меня «георгия».

— Алексей Филиппович представляет в деле интересы его высочества царевича Леонида Васильевича, — добавил мне важности Шаболдин, когда мы снова уселись. — Я, Василий Захарович, перескажу Алексею Филипповичу суть вашего ко мне обращения, если вы не возражаете, — продолжил пристав, — а вы добавите, если я что-то пропущу.

Поручик не возражал, и Шаболдин принялся рассказывать:

— Василий Захарович получил вот такое письмо, — пристав протянул мне через стол лист бумаги, я взял и уткнулся в него глазами. Так, присяжный поверенный Илья Никитич Ладников, Москва, Даев переулок, нумер пятый…

«Глубокоуважаемый Василий Захарович!

Для уточнения вопросов, касаемых наследования по завещанию Вашего покойного отца Захара Модестовича Гурова, почтительнейше прошу обратиться в мою контору не позднее двадцатого дня декабря месяца года от Рождества Христова одна тысяча восемьсот двадцать шестого в присутственные часы от девяти пополуночи до шести пополудни.

Примите уверения в моём глубоком и искреннем почтении, Ладников».

Хм-хм-хм… Как-то не шибко убедительно оно смотрелось, даже с обязательными витиеватой подписью и гербовой печатью. Совсем не убедительно, чего уж там.

— Прибыв в Москву и явившись по указанному в письме адресу, Василий Захарович нашёл там частный дом, хозяин коего, отставной генерал-поручик Рясский, ни о каком Ладникове не слышал, как не слышал о нём и никто из соседей, — поведал Шаболдин. — Я уже проверил, домом по названному адресу владел ещё покойный отец генерала Рясского, а ни одного Ладникова в государевом реестре присяжных поверенных никогда и не числилось.

М-да, чудные дела тут у нас происходят… Я снова посмотрел злополучное письмо. Обычный каллиграфический почерк хорошо обученного писаря, качественная бумага, вот печать — та да, подкачала, видно, что не настоящая. То есть мне видно, а вот поручик Гуров с такими тонкостями, должно быть, не сильно знаком. Хотя… Что-то в письме было не так. Я проглядел его ещё раз, уже более внимательно, но пусть ощущение некой неправильности письма никуда не делось, понять, что именно тут неверно, у меня не вышло.

— Что скажете, Василий Захарович, правильно я изложил? — поинтересовался у поручика Шаболдин. Младший Гуров правильность изложения ожидаемо подтвердил. Ну да, у них-то всё правильно…

Дальше пристав спросил поручика, где того искать в Москве, ежели он ещё понадобится, получив опять-таки ожидаемый ответ, что в отцовском доме, после чего Василия Захаровича Шаболдин отпустил, а я, сами понимаете, остался.

— А вы, Алексей Филиппович, что скажете? — обратился пристав ко мне. — Кто, по-вашему, так нехорошо подшутил над поручиком?

— Не уверен я, Борис Григорьевич, что это шутка, пусть и скверная, — ответил я. — И боюсь, не для Василия Гурова она предназначена, а для нас с вами.

— Поясните, — предложил Шаболдин.

Вот кто, спрашивается, тянул меня за язык?! Сам ещё не успел всё обдумать, ляпнул, что первым в голову пришло, а теперь изволь, понимаешь, ещё и пояснять. На помощь неожиданно пришло предвидение, подсказав, каким, скорее всего, будет продолжение у этого совсем не безобидного розыгрыша.

— Я так понимаю, Борис Григорьевич, Василия Гурова выманили в Москву, чтобы подсунуть его нам в качестве подозреваемого, — что это какой-то вздор, я, разумеется, понимал и сам, но раз ничего иного предвидение всё равно не подсказало, будем на ходу искать объяснение тому, что есть.

— Да какой же из него подозреваемый? — удивился Шаболдин. — Его же в Москве не было, у меня о том бумага от полкового командира!

— Вот попомните мои слова, Борис Григорьевич, на днях окажется, что какая-то возможность повлиять на события в доме у Василия Гурова всё-таки имелась, — только и смог сказать я. — Просто иначе никакого смысла вытаскивать его в Москву и вправду не нашлось бы.

— Может, и так… — Шаболдин призадумался. Было над чем подумать и мне — хотя бы над тем, что на самом деле означает столь неожиданная и столь бессмысленная подсказка от предвидения.

— Может, и так, — повторил пристав и продолжил: — Но тогда это на самом-то деле укажет на Фёдора и Ольгу Гуровых!

— Почему? — настала моя очередь удивляться. Нет, что пристав подозревает именно их, я не забыл, но какая тут связь?

— Потому что только они у нас остались под подозрением, а явление Василия Гурова как раз от них нас и должно отвлечь! — торжествующе заключил Шаболдин.

В общем-то, и не поспоришь, но… Но как-то слишком оно получалось просто. Ну да, особых сложностей тут быть не могло изначально — убийство Захара Модестовича до написания им нового завещания никак не могло быть выгодным Ангелине Гуровой, так что кроме Фёдора Гурова вроде как больше и некому, однако же не понимать этого сам Фёдор Захарович никак не мог, и если отравитель и правда он, то озаботиться надёжным прикрытием для себя он был просто обязан. Но появление в Москве младшего брата не до, а после убийства на такое прикрытие уж точно не походило. Всё это я Шаболдину и выложил, в ответ получив уже знакомые мне слова о том, что надо только найти улики, а на кого те улики укажут, уже и так ясно. Мне бы его уверенность…

Но как бы там ни было, теперь нам нужно было разбираться ещё и с появлением Василия Гурова. Шаболдин, конечно, будет рыть землю, но я-то могу себе позволить и просто подумать. Над чем? Да вот хотя бы над тем, что меня так покоробило в этом проклятом письме.

Я снова попросил у пристава письмо и снова его перечитал. Ощущение неправильности никуда не делось, но и хотя бы проблеска понимания, что же здесь неправильно, я тоже не дождался.

— Кстати, Алексей Филиппович, само это письмо тоже указывает на Фёдора Гурова, пусть и косвенно, — Шаболдин продолжал с завидным упорством бить в ту же точку.

— Каким образом? — стало мне интересно.

— Куда напишет присяжный поверенный, зная лишь полк, в котором служит получатель письма? — задал пристав наводящий вопрос.

— Командиру полка и напишет, с просьбою передать офицеру, коему письмо предназначено, — самому мне мой ответ представлялся единственно верным.

— Вот! — Шаболдин назидательно поднял перст. — Именно так и не иначе! А это письмо было послано на квартиру, занимаемую поручиком Гуровым! Кто, спрашивается, мог знать адрес той квартиры?

Ну да, это Борис Григорьевич верно подметил. Ещё, стало быть, один камешек всё в тот же огород Фёдора Захаровича. И тем не менее неправильность самого письма занимала меня куда больше. Уговорить пристава дать мне эту злосчастную бумагу на пару-тройку дней я смог без особых сложностей — кое-какие мысли о том, как свои подозрения если и не прояснить, то хотя бы чётко сформулировать, у меня всё-таки появились.

… —Да вот же, Алексей Филиппович, сами и убедитесь! — присяжный поверенный Веснянский потыкал толстым пальцем в разложенные на столе листы из взятой наугад укладки. — Видите, как мои писари выводят «рцы», [1] «землю» [2] и прописные «глаголи»? [3] А вот, извольте посмотреть, как пишут судейские писари, — на стол легли несколько листов из другой укладки, — почти так же, как мои и совсем не так, как в этом подложном письме!

И ведь верно — особенности написания названных Владиславом Аристарховичем букв резко отличались от тех, коими изобиловало злополучное письмо несуществующего поверенного. Ну, хоть что-то удалось выяснить, оставалось лишь разобраться, откуда взялись особенности почерка, характерные для продолжавшего занимать мой ум письма.

Так, а откуда вообще берутся особенности почерка? Не почерка вообще, а почерка именно писарского, профессионального? Да оттуда же, откуда приходят в нашу жизнь основы всех знаний и навыков — из системы образования! Вот я, например, заканчивал гимназию, и что? Писать и читать в гимназиях, в отличие от народных школ, не учат, обучить будущего гимназиста чтению, письму и четырём арифметическим действиям вменяется в обязанность родителям, зато в гимназиях ставят правильный почерк — разборчивый, ровный и в меру красивый, именно тот, каковой и отличает тружеников чернильницы. И неправильность полученного Василием Гуровым письма, как я теперь уже точно понимал, в том и состояла, что написано оно было не тем почерком, что ставят гимназистам. Но откуда тогда взялся этот самый неправильный почерк?! Видно же, что человек писал ровно, привычно и отработанно!

Ещё раз глянув распроклятое письмо, я подумал, что пора от мыслей о нём как-то отвлечься, а то так недолго и умом повредиться — мне начало казаться, что где-то я такой или очень похожий почерк уже видел. Нет, точно, отдохнуть надо. Поблагодарив Веснянского за помощь, я вышел на улицу и принялся обозревать окрестности на предмет наличия свободного извозчика. Всё хорошее когда-то заканчивается, вот и неожиданно тёплая осень, радовавшая меня ещё седмицу назад, на несколько дней сменилась обычной для поздней осени погодой, а сейчас я вышел из конторы Веснянского прямо под снегопад, и потому идти домой пешком никакого желания у меня не наблюдалось.

Домашний обед несколько примирил меня с суровой и несправедливой действительностью, однако мысли о письме «присяжного поверенного Ладникова» снова напомнили о себе — закончив с десертом, я так и продолжать сидеть на месте, пока убирали со стола, и даже потом никак не мог себя заставить подняться и перебраться в кабинет.

— Алёша, ты что?! — испугалась Варенька за меня.

— Да вот, никак не могу разобраться с одной подложной бумагой, — пожаловался я, еле удержавшись от добавления крепкого словца.

— А что не так? Может, я погляжу? — в то, что Варя там что-то углядит, я не верил, но раз уж любимая жена хочет мне помочь, почему бы и нет? Хуже уж точно не будет. Я молча протянул Варварушке злополучный лист.

— И что тебе тут не нравится? — спросила Варя, прочитав письмо, похоже, не один раз.

— Почерк мне не нравится, — проворчал я. — Неправильный какой-то.

— Почему же неправильный? — с некоторым недоумением отозвалась супруга. — Обыкновенный, такую манеру письма в гимназиях ставят, я сама почти так же пишу.

— Вот то-то и оно, что в гимназиях учат иначе, — я уже и не рад был, что принял Варину помощь.

Смотрела на меня Варварушка с полминуты. Внимательно так смотрела, пристально. Потом ни с того ни с сего хихикнула раз, другой, третий и вскоре уже вовсю заливисто смеялась. Не буду скрывать, стало даже немного обидно — у меня, значит, затруднение, а любимая супружница над ним от души хохочет. Что, спрашивается, тут может быть смешного?!

— Прости, Алёша, ты бы сейчас себя видел! — кое-как отсмеявшись и промокнув платочком выступившие слёзы, Варя взяла меня за руку. — У тебя же две младших сестры! Ты что, никогда не интересовался их гимназическими успехами?

— Ну почему же, интересовался, — смысла вопроса я не понял, но от обвинения в невнимательности к сестрицам всё же решил откреститься. — Но больше на словах, что они там пишут, не смотрел, — и вот тут меня, что называется, проняло…

Нехорошие слова, что я в изрядном количестве и с чувством мысленно наговорил себе самому, я тут излагать не стану, но теперь-то я понимал, где видел подобный почерк. На рисунках Оленьки, вот где! Ну, понятно, на тех лишь, которые она соизволила подписать.

— А вот я успехами Гришеньки интересовалась, — вспомнила Варя младшего брата. — И знаю, что в мужских и в женских гимназиях красивый и разборчивый почерк ставят по-разному! Это выпускница женской гимназии писала, Алёша.

Вот так. Мучаешься тут, тычешься лбом то в одну стенку, то в другую, а потом — р-раз! — и приходит решение, откуда не ждал. Я вскочил, подхватил ойкнувшую Вареньку на руки и обнёс её вокруг стола.

— Я к Борису Григорьевичу сбегаю, — поставив супругу на ноги, я наградил её долгим поцелуем. — Вернусь быстро, туда и обратно! А ты пока готовься к моему приходу да вели слугам до ужина нас никак не тревожить!

Радостно сверкнув глазками, Варя довольно хихикнула.

— Только ты уж давай побыстрее! — напутствовала она меня.

— Та-а-ак… — протянул Шаболдин, выслушав мои объяснения. — Ольга Кирилловна, стало быть, писала…

Ну да, получалось, что она. Кстати, а почему именно она? То ли Фёдор Захарович, как ещё кое-кто, не будем показывать пальцем, понятия не имел о разнице в обучении чистописанию в мужских и женских гимназиях, то ли захотел покрепче привязать супругу к своим делишкам, но какая-то веская причина поручить ей написание подложного письма у него имелась. Эх, а Шаболдин, похоже, прав насчёт Гуровых, но я тем не менее не считал пока что необходимым полностью с ним в том соглашаться. Слишком многое тут оставалось непонятным и необъяснимым с позиции известного нам, и такой фундамент я полагал совершенно непригодным к строительству на нём обвинения. Так мы не то что не докажем вину Фёдора и Ольги Гуровых, как того очень хочет Борис Григорьевич, так мы и для самих-то себя в их виновности не убедимся. Ну, по крайней мере, для себя я считал именно так. Ясность и понятность — вот чего, на мой взгляд, остро не хватало делу. Как бы только довести это до понимания старшего губного пристава…

— Что же, будем считать, сегодня я дал братьям Гуровым повидаться и наговориться после долгой разлуки, а завтра они мне много чего наговорят, — хищно усмехнулся Шаболдин. — И пусть только попробуют не наговорить!

Как гласит девиз Прусского королевства, каждому своё. [4] Пристав пребывает в предвкушении завтрашних допросов, я же предвкушал занятия куда более приятные, а главное — значительно более близкие. От них меня сейчас отделяли только расстояние до дома и время, потребное на преодоление того расстояния. На том мы с Борисом Григорьевичем простились и я со всею возможною быстротою приступил к сокращению времени и расстояния, всё ещё лежавших между мною и самой любимой и желанной женщиной на свете.

[1] Название буквы Р в русской азбуке

[2] Название буквы З в русской азбуке

[3] Название буквы Г в русской азбуке

[4] В отличие от надписи на воротах Бухенвальда, сделанной по-немецки (Jedem das Seine), на гербе Пруссии девиз написан по-латыни (Suum Quique). Интересно, что автор проекта лагерных ворот архитектор Франц Эрлих сам несколько позже попал в Бухенвальд за членство в коммунистической партии.

Глава 15. О приличиях, точнее, об их нарушении

— Матвей Николаевич мне на тебя уже пожаловался, — царевич поставил уполовиненный бокал на стол. — Алексей, ты точно уверен, что это так уж необходимо?

— Я точно уверен, что лучше будет, если старший губной пристав Шаболдин узнает всё от меня и сам допрашивать никого из Погореловых не станет, — свой недопитый бокал я тоже поставил на стол. — Пойми, Леонид, в розыске по убийству все приличия и правила хорошего тона идут… Ну, ты понимаешь, куда.

Судя по короткому ехидному смешку, Леонид и правда понимал. Впрочем, мы-то с ним всё уже не раз обсудили и проговорили, и сейчас следовало лишь дождаться последствий хитрого манёвра, исполненного нами по моему коварному плану. Помните, я говорил, что в семье Погореловых какие-то нелады? Вот дошли у меня руки до прояснения этого вопроса. То есть сам-то вопрос пока не прояснён, но старшего Погорелова я с помощью царевича поставил в такие условия, что он или сам мне всё расскажет, или велит это сделать сыну или дочери, а то и обоим.

Леонид поначалу отнёсся к моей затее с прохладцей, всё-таки Матвея Николаевича он на самом деле чтил и уважал, а тут, понимаете, прихожу я и начинаю говорить Леониду всякие неприятные вещи про его учителя. Но я умею быть убедительным, когда мне это надо, и царевич в итоге принял мои доводы, хотя даже сейчас, когда всё, что зависело от нас с ним, уже сказано и сделано, пытался как-то их оспорить.

Что мы сделали? Для начала договорились, что Леонид скажет старшему Погорелову, когда тот придёт жаловаться на такого нехорошего меня. Потом я создал повод для той самой жалобы, и вот теперь царевич подтвердил, что Погорелов к нему приходил и услышал всё, что должен был услышать.

Со старшим Погореловым я поговорил и правда довольно жёстко, так что хотя бы в этом его жалоба царевичу смотрелась вполне оправданной. Я объяснил Матвею Николаевичу, что в свете причастности его родни к розыску по отравлению его семейные дела никак не могут быть признаны его частным делом, и что если он не даст разъяснений мне, то ему вместе с женой и детьми придётся отвечать на вопросы старшего губного пристава Шаболдина, причём отвечать под запись и в присутствии чина губной стражи, каковой оную запись вести будет. Попытку старшего Погорелова дать слово в том, что его семейные неурядицы никакого отношения к убийству Гурова не имеют, я циничнейшим образом отверг, заявив, что решать, имеется таковое отношение или нет, будем либо я, либо всё тот же Шаболдин, и что тот из нас, кому Матвей Николаевич отдаст право решения, примет его, лишь ознакомившись с сутью тех самых неурядиц. Заодно напомнил я отставному полковнику и то, что установление невиновности его сына, к коему и сам я приложил руку, никак не избавляет Николая Матвеевича от обязанностей давать свидетельские показания, как не избавляет от той же обязанности Анну Модестовну и Елизавету Матвеевну.

Да, такой вот я нехороший. Но если бы только я! Побежав к своему ученику жаловаться на моё недопустимое поведение, Матвей Николаевич услышал и от царевича примерно то же самое, только изложенное предельно мягко и уважительно. В общем, поиграли мы с другом моим Леонидом в доброго и злого следователей, и теперь я ждал, когда наша игра сработает. Леонид, кстати, долго смеялся, когда я поделился с ним названием и сутью этой самой игры. Нет, в такое умеют играть и здесь, но в моём бывшем мире у игры есть неизвестное пока что тут название, до крайности точное и циничное.

Старший губной пристав Шаболдин тем временем терзал Гуровых, вцепившись в них, как бульдог. Трясти Ольгу Кирилловну на предмет написания ею подложного письма, которым был вызван в Москву Василий Гуров, пристав пока не стал, оставив это про запас, но ему виднее. Я-то полагал, что он, как и я, пока просто не понимает, зачем это было делать именно ей, вот и не торопится, но Борис Григорьевич объяснил, что в ход это пойдёт, когда он найдёт хоть что-то, что можно будет посчитать уликой против Фёдора и Ольги Гуровых, этакий резерв, который бросают в бой в критический момент оного. На мой вопрос, а почему бы не устроить супругам несколько длительных допросов подряд и не заставить таким образом их признаться, Шаболдин с грустной усмешкой поведал, что Московская городская управа и Московское Дворянское собрание уже высказывали его начальству свою озабоченность в связи с убийством столь заметного государева человека, пусть и отставного, так что с таким признанием он в суд дело передать не отважится. Вот если они на первом же допросе признаются… Ну да, такого от них не дождёшься, даже если отравители и правда они.

Зато не подвело моё предвидение — Шаболдин установил, что Василий Гуров вёл переписку с неким Ефремом Сальниковым, бывшим когда-то его дядькой, [1] а ныне исполнявшем те же обязанности при сыновьях Фёдора Захаровича. Сальникова Шаболдин, понятно, тоже допросил, заодно изъял и письма, у него хранившиеся. Сам я тех писем пока не видел, но Борис Григорьевич говорил, что ничего, указывающего на причастность Василия Гурова и того же Сальникова к отравлению, там не нашёл, хотя и отметил, что младший сын Захара Модестовича имел-таки представление о жизни в отцовском доме в своё отсутствие. Опять же, речь пока шла только о письмах Гурова к Сальникову, письма из дома хранились у Гурова в Киеве. Поручик пошёл приставу навстречу и передал ему записку для своего денщика с указанием выдать свои бумаги губному чину из Москвы, человека в Киев Шаболдин уже отправил, но доставят те письма приставу не сегодня и не завтра. Не будем забывать и то, что никакой уверенности в сохранении Гуровым-младшим и Сальниковым всей их переписки у нас нет и быть не может. Определённо, надо мне эти письма и самому прочитать, если Сальников рассказывал бывшему своему подопечному о событиях в доме, там, пожалуй, может найтись и что-то интересное, хотя, разумеется, никаких особо важных открытий я от этого чтения не ожидал. Нехорошо, скажете, читать чужие письма? Так я уже говорил вроде, в каком направлении идут приличия при розыске по убийству…

Николай и Елизавета Погореловы явились ко мне прямо с утра на следующий день после визита царевича Леонида. Варвара как раз только-только отбыла к своим родителям, которых уже пару седмиц не видела, я собирался туда завтра, так что получилось очень уж удачно. Велев проводить долгожданных посетителей в гостиную, я позволил себе чуть более пяти минут продержать их в ожидании и по истечении названного срока вышел к ним.

— Отец велел Елизавете рассказать вам, — младший Погорелов держался слишком уж важно для своего всё ещё неопределённого положения. Ему бы радоваться, что губные позволили покинуть на время дом, а он тут строит из себя надзирателя за сестрой. Ну, это недолго и поправить…

— Отрадно слышать, — отвесил я девице лёгкий поклон. Именно ей, как бы полуотвернувшись от её брата. — Присутствие Николая Матвеевича при нашей беседе вас, Елизавета Матвеевна, тяготить не будет?

Означенный брат чуть не разинул рот от этакого афронта. Ну да, здесь ему не тут, как говорили в моей прошлой жизни.

— Н-нет, — говорить при брате ей явно не особо и хотелось, но и нарушить инструкции, коими её наверняка снабдили дома перед походом ко мне, она не решалась.

— Что же, присаживайтесь, — я пододвинул барышне кресло на колёсиках. — И вы тоже, — её брату я просто указал на другое. — Итак, — я уселся сам, чтобы видеть обоих, — я вас слушаю.

— Я несколько раз вынуждена была отказываться от приглашений подруг сходить вместе в кофейню, — вымученно призналась Елизавета, как бы ненароком обходя вопрос о денежных затруднениях семьи, — и когда Ольга предложила мне пари на двадцать пять рублей, что я не смогу изобразить Ангелину… Павловну, — запнувшись, она всё же поименовала бывшую актрису по отчеству, — я согласилась.

— Пари? — удивился я.

— Да, пари, — подтвердила Елизавета. — Ольга сказала мне, что у Николаши роман с Ангелиной, — ага, на сей раз просто «с Ангелиной», — я ей не поверила, она предложила мне убедиться самой, но для этого я должна была бы изобразить Ангелину, а Ольга сомневалась, что я смогу. Вот мы с ней и поспорили на четвертной.

— И в чём заключалась суть вашего спора? — спросил я, примерно уже представляя, что именно услышу в ответ.

— Я должна была взять шлафрок Ангелины, надеть его и сделать вид, будто выхожу из спальни Захара Модестовича, — опустив глаза, рассказывала Елизавета. — Потом пройти в спальню к Ангелине, чтобы меня видел брат, закрыть дверь на защёлку и ждать, пока Николаша уйдёт.

— Елизавета! — с осуждением воскликнул её брат, удостоившись от меня взгляда, от которого тут же и утих. Надо же, пусть моя военная служба и оказалась недолгой, чему-то я там научился…

— А вы, Елизавета Матвеевна, не боялись, что Ангелина Павловна проснётся и, скажем так, сильно удивится, увидев на вас свой шлафрок? — я говорил подчёркнуто ровным голосом, старательно пряча любые чувства, хотя больше всего на свете мне хотелось высказать этой дурочке, что именно я о ней думаю. Высказать, замечу, не всё, но ей бы, уж поверьте, хватило. — И, кстати, откуда вам было знать, когда именно ваш брат к ней отправится?

— Ольга сказала, что Ангелина пьёт снотворное и спит как убитая, — ответила самая младшая из Погореловых. — А когда Николаша пойдёт, она мне обещала сказать, я должна была ждать у себя в комнате.

Так, а вот это нуждалось в прояснении. Что Ольга Гурова, оказавшаяся устроительницей спектакля, едва не стоившего сидевшему напротив меня герою-любовнику обвинения в убийстве, знала время его похода на третий этаж, было и так понятно, но вот откуда она это знала — вопрос…

— Заходить в спальню Захара Модестовича я даже не собиралась, — продолжала Елизавета. — Ольга постучала мне в дверь, я быстро поднялась на третий этаж, зашла в спальню Ангелины, надела её шлафрок и вышла в коридор. Когда услышала шаги Николаши по лестнице, подошла к двери спальни Захара Модестовича и приоткрыла её, а как Николаша вышел в коридор, сразу закрыла, ушла в спальню Ангелины и закрылась на защёлку. А потом Ольга поскребла в дверь, как мы с ней условились, и я вышла. Она мне четвертной отдала, вот и всё. Я, наверное, минут десять там была, Ангелина так и не заметила ничего, спала вправду как убитая.

— Я так понимаю, Елизавета Матвеевна, узнав, что именно в ту ночь отравили Захара Модестовича, вы испугались и решили промолчать, но выигранные деньги потом потратили в кофейне, о чём как-то и узнал ваш уважаемый отец, — вслух предположил я. Девица кивнула.

— Дома я так и не сказала, откуда взялись деньги на кофейню, — повинилась Елизавета. Ага, брата с нею, значит, для того и отправили, чтобы заодно и узнать, в чём тут дело.

— Что ж, — пора было с ними заканчивать, — давать вашему, Елизавета Матвеевна, поступку оценку я не буду, на то у вас родители есть. По той же самой причине вам, Николай Матвеевич, я ничего не скажу по поводу ваших отношений с Ангелиной Павловной. Но! — слишком уж резко младший Погорелов приосанился, надо его опять малость укоротить. — Но от попыток те отношения возобновить я бы вас самым настоятельным образом предостерёг. Сейчас прошу подождать несколько минут, я напишу Матвею Николаевичу записку и попрошу вас её передать.

Я вышел из гостиной, в кабинете быстро написал старшему Погорелову записку с извинениями за причинённые ему неприятности, заверив его в своём глубоком почтении и попросив не наказывать строго неразумных своих детей. Предлагать гостям угощение не стал, и не из вредности вовсе, а исключительно в воспитательных целях.

— Вот, — записку я отдал в руки Николая, всё-таки пусть почувствует хоть какую-то ответственность. — На словах передайте Матвею Николаевичу, что мы с господином старшим губным приставом сделаем всё, от нас зависящее, чтобы история вашей, Елизавета Матвеевна, неосмотрительности, и ваших, Николай Матвеевич, амурных похождений в суде не озвучивалась. Не смею более вас задерживать и надеюсь, следующая наша встреча, ежели ей суждено случиться, произойдёт при более благоприятных обстоятельствах.

Выпроводив младших Погореловых, я скорчил себе в зеркале стр-р-рашную рожу, тут же, однако, рассмеявшись. Вот интересно, сумеет ли Николай уговорить сестру не выдавать родителям его амуры с дядиной женой, а Елизавета — убедить брата промолчать о том, откуда всё-таки она взяла деньги на кофе и сладости? Впрочем, не моя это забота, сами пусть разбираются и привыкают быть взрослыми. Я в их годы уже орден получил из рук короля баварского, а эти… Дети детьми, честное слово! И дети, кстати, малость уже испорченные. Не знаю уж, как Матвей Николаевич с Анной Модестовной их воспитывали, но ведь даже не попытались ни брат, ни сестра поинтересоваться, имеет ли глупое пари Елизаветы хоть какое-то отношение к убийству… Да и ладно, не моя это забота. У меня и своих дел хватает, а ещё и к Шаболдину заскочить надо.

— Вот дурачьё! — припечатал Борис Григорьевич, выслушав меня. Скромный какой, мог бы и выругаться, я бы понял. — Не посчитайте, Алексей Филиппович, лестью, но вы и в более юные года куда больше рассудительности и ума выказывали!

Я не посчитал. Правда же, выказывал, было дело, чего теперь прибедняться-то?

— Однако же, Алексей Филиппович, что-то у нас всё чаще и чаще Ольга Кирилловна упоминается, — вернулся Шаболдин к делу. Не согласиться с ним было невозможно, но я ограничился кивком, видя, что пристав высказал ещё не всё, что хотел. — Я вот, грешным делом, подумал: а не она ли у нас главной злодейкой окажется?