Доброе дело [СИ]

— Пока нет, — пришлось мне ответить. — Но хотелось бы если и не в самой Москве, то как можно к ней ближе.

— А что так? — удивился дядя. — Чем дальше от Москвы, тем земля дешевле. Я же так понимаю, тебе как раз земля нужнее, сам завод ты под себя выстраивать будешь?

Понимал дядя, безусловно, правильно, но, к сожалению, не всё. Пришлось объяснять.

— Я же на большие объёмы выделки замахиваюсь, — начал я. — И как мне прикажешь сырьё возить и товар отгружать? Одно дело Москва, где все дороги сходятся, и совсем другое — тот же, к примеру, Александров. Опять же, университет я зря, что ли, со своей диссертацией окучивал? Я же так устроить собираюсь, чтобы господа профессора мне лучших студентов и выпускников сватали, а такие уж всяко быстрее на службу в Москве согласятся, чем ещё где. Да и мне туда-сюда мотаться проще будет.

— Филипп, Василий, что скажете? — дядя обратился к побольше него понимавшим в деле отцу и брату. — По мне, дело стоящее, можно и про Москву подумать.

— По мне, так тоже, — отец ответил не сразу, но всё же оказался на моей стороне.

— И по мне, — поддержал брат. — Это ж не обучение, это настоящего товара выделка, и товара ходового. На товар и стандарты ввести проще будет, чем на учение, вот и деньги мы с того быстрее получать начнём. А обучением пусть и правда казна занимается, ежели возьмётся.

— Что же, — дядя принялся подводить итог. — Место в Москве или рядом я тебе, Алексей, поищу. Там и по деньгам посмотрим, что выходить будет.

Домой мы с Варварушкой возвращались довольные. Супруга моя открыла для себя прелести общения с Оленькой и всячески нахваливала не только способности моей названой сестрицы к рисованию, но и её живой ум, я же радовался тому, что родня поддержала моё начинание, а особенно тому, что дядя сделает за меня хоть часть дела — найдёт место под завод. Хорошо!..

Глава 12. Великий поход

Вот хорошо же, когда дело делается вроде как само собою, а ты сидишь и отдыхаешь! Впрочем, про отдых — это я так, для красного словца только, на самом же деле пока дядя Андрей договаривался относительно моего визита в Промышленную палату да приискивал место под завод, а отец с братом соображали, сколько денег смогут выделить на моё начинание, я вернулся к розыску по делу об отравлении отставного палатного советника Гурова и начал это своё возвращение с того, что прямо с утра двинулся в Елоховскую губную управу.

Старшего губного пристава Шаболдина я застал каким-то сильно задумчивым и погруженным в размышления, каковые, судя по его лицу, легко Борису Григорьевичу не давались. Облокотившись на стол и подпирая руками голову, пристав был настолько поглощён рассмотрением лежавшего перед ним листа бумаги, испещрённого какими-то записями, что даже не сразу меня и заметил.

— Что изучаете, Борис Григорьевич? — поинтересовался я, едва многословными взаимными приветствиями мы сняли возникшую было некоторую неловкость.

— Да вот, Алексей Филиппович, свёл воедино показания Фёдора и Ольги Гуровых, всех Погореловых да всей прислуги, — недовольно ответил пристав. — И получается у меня некоторая несуразица…

— Позволите взглянуть? — стало мне по-настоящему интересно. Пристав позволил.

Да, такую работу я раньше видел лишь однажды. В Усть-Невском, помнится, губные составили столь же обстоятельное описание нахождения свидетелей на месте убийства Густава фон Бокта в Демьяновском саду. [1] Но как там особого толку от того описания не было, так и сейчас, похоже, на выходе у Шаболдина получилось вовсе не то, ради чего он всю эту работу проделал. Я, например, если честно, из этого обилия многократно повторенных фамилий и причудливого переплетения линий, прорисованных между ними, не понял ничего. Нет, возьмись я изучать бумагу как положено, разобрался бы в конце концов, но мне же есть у кого спросить…

— Не растолкуете, Борис Григорьевич? — раз есть у кого, то и спросил я. — Хотя бы в двух словах?

— В двух словах ежели, Алексей Филиппович, получается у меня, что яд Погорелову подбросили либо ночью после отравления воды в графине, стоявшем в спальне Гурова, либо наутро, когда все собрались в столовой на завтрак.

Должно быть, пристав посчитал меня умным, не став подробно объяснять, что бы это значило. Ну да, если ночью, то это почти наверняка сделала Ольга Гурова — она под видом бессонницы вполне могла проследить за Погореловым, убедиться, что он отправился на третий этаж, да и подкинуть племяннику склянку. Но в таком случае она никак не могла быть той самой лже-Ангелиной в красном шлафроке, да и яд в графин Захара Модестовича уже должен был к тому времени попасть. Опять же, вряд ли она бы успела спуститься раньше Погорелова и встретить его в коридоре второго этажа, поскольку сам Погорелов встречу с Ольгой Гуровой после неудачного похода к Ангелине Павловне подтвердил. То есть, там имела место не то чтобы встреча, сноха Захара Модестовича находилась ближе к концу коридора, а лестница, с которой выходил Погорелов, в его середине, но Ольга Кирилловна, как и раньше говорила, его видела, и Николай Матвеевич видел её — обозначили друг другу полупоклоны-полукивки и Погорелов отправился в свою комнату, а Гурова продолжила прохаживаться по коридору. Так что с виновностью супруги старшего сына дело явным образом не сходилось, видимо, это Бориса Григорьевича и печалило. Добавим сюда, что Ангелину Павловну изображала именно женщина, вот и получалось, что кроме Фёдора и Ольги Гуровых, коих пристав полагал главными подозреваемыми, в преступлении поучаствовала и женщина, нам до сих пор неизвестная. Да, стоило признать, что основания печалиться у Шаболдина имелись более чем достаточные.

Чтобы хоть как-то подсластить Борису Григорьевичу эту горькую пилюлю, я напомнил ему, что теперь нам понятно, почему Ангелина Гурова так крепко спала в ту ночь — ей подсыпали снотворное, чтобы она не заметила, что некая другая женщина зашла в её спальню. Шаболдин со мной согласился, но тут же и разворчался, что вот, придётся теперь ещё прояснять, что и как происходило на ужине перед той самой ночью. Такое настроение пристава мне совершенно не нравилось, я никак не мог сообразить, что тут можно сделать, но пристав, по счастью, и сам начал понимать, что этак мы с ним далеко не продвинемся, и велел подать чаю.

Как и всегда, бодрящий ароматный чай и поданная к нему выпечка сделали своё дело — Борис Григорьевич заметно оживился.

— Мне, Алексей Филиппович, — заговорил он, когда мы, выпив по чашке чаю и съев по паре маленьких сырных булочек, тем и ограничились, — сказать по чести, не даёт покоя ваше наблюдение относительно маскарада с красным шлафроком. Получается, что устроители того представления не только знали истинное положение дел с похождениями Погорелова, но и поведение самого Николая Матвеевича предсказать смогли.

Кстати, да. Это Борис Григорьевич очень верно подметил. Что ж, тем больше было у меня оснований слушать пристава со всем вниманием.

— Кроме Гуровых, знать о том, или хотя бы догадываться могли только его мать с сестрою, — и куда, интересно, ведёт Шаболдин? — Вот я и хочу попросить вас, Алексей Филиппович, поговорить с ними со всеми. Поговорить вроде как совершенно неофициально. Может, сумеете вы заставить кого из них проболтаться? Может, случайною обмолвкою или ещё как выдаст себя тот, кто знал про Николая Матвеевича и Ангелину Павловну? — высказал он надежду.

В общем и целом предложение показалось мне этаким проявлением отчаяния. Ну да, розыск явственным образом застыл на месте и пристав пытается теперь искать хоть какие-то способы его с места столкнуть. Впрочем, идея Шаболдина не была, на мой взгляд, совсем уж лишена смысла — если и не получится заставить устроителей маскарада проговориться, хоть что-то новое можно в беседах с ними и вызнать. Да, в очередной раз общаться с Погореловыми и Гуровыми мне как-то не особо хотелось, но и ничего иного пока не оставалось. Что ж, попробую…

В этот раз начать я решил я с Гуровых, но каких-то заметных успехов поход в дом на Старой Басманной мне не принёс. Ни Фёдор Захарович, ни Ольга Кирилловна так и не сказали ничего такого, за что можно было бы зацепиться. Положение тут осложнялось ещё и тем, что беседовать с ними мне пришлось с обоими сразу, мои намёки на желательность поговорить по отдельности супруги Гуровы как бы не поняли, а попросить прямо я не решился, ведь раз оказались проигнорированными намёки, то и отказ в просьбе представлялся более чем возможным. Положение моё осложнялось и тем, что я, пусть и облечён доверием его высочества Леонида Васильевича, государевым человеком не являюсь и потому лицо у меня совершенно неофициальное. Тем не менее Фёдор Захарович с Ольгой Кирилловной показывали в нашем разговоре неожиданную словоохотливость, проходившую, впрочем, больше по части пустословия.

Однако же нечто, отдалённо похожее на зацепку, я всё-таки услышал. Когда я как бы вскользь упомянул сложности, связанные с отсутствием до сих пор завещания покойного, Ольга Гурова, разразившись в ответ очередной доброй порцией пустых словес, упомянула и о том, что даже присяжный поверенный Друбич ничего о завещании не знает. Фёдор Захарович при этих словах зыркнул на жену так, что я испытал некоторые опасения за сохранение между супругами семейного лада. Куда более неприятные ощущения в этой связи я, однако же, получил именно из-за упоминания Друбича. Нет, Лев Маркович прямо не обещал ставить меня или пристава в известность относительно каких-либо шагов наших фигурантов, но он же человек умный, должен был бы и сообразить… И раз они с ним говорили, а он не посчитал нужным известить о том сыск, наводило это на не особо приятные мысли.

Закончив общение с главным наследником и его супругой, я, к их заметному неудовольствию, отправился побеседовать с Ангелиной Павловной. Бывшую актрису я застал занятой важным делом — они с Дашей собирали вещи.

— Съезжать собираюсь, — пояснила Ангелина Павловна, едва мы отдали должное приветствиям и она отослала пока Дашу. — Совсем нет мне жизни в этом доме без Захарушки.

— Не сложились добрые отношения с Фёдором Захаровичем и Ольгой Кирилловной? — предположил я.

— А их никогда и не было, тех добрых отношений, — невесело улыбнулась она. — Пока жив был Захарушка, Фёдор с Ольгой помалкивали, а теперь вот ведут себя так, будто я здесь лишняя.

Так, стало быть, в подозрениях своих относительно истинной причины, по которой младшие Гуровы не высказывали неприятия повторного брака отца, я не ошибся. Не хотели они ссориться с Захаром Модестовичем, опасались, что в новом завещании он их обойдёт наследством…

— И куда вы теперь? — отвлёкся я от своих мыслей. Обдумать это я и потом мог, да и думать-то тут особо и не о чем.

— Наняла квартиру у Нифонтова, — ответила Ангелина Павловна. — На Ирининской улице. Пока в ней поживу, а там, может, домик куплю…

Вообще Василий Фомич Нифонтов, купец первой тысячи, один из крупнейших в Москве домовладельцев, содержал немало доходных домов, где поселиться могли люди с самым разным достатком, и его дом на Ирининской, пусть и не был лучшим среди прочих, но и худшим никак не являлся. Я-то знаю, не так далеко от меня тот дом и сейчас, а уж родители мои живут там совсем рядом, пешком за десять минут дойдёшь. На доходы от облигаций нанять в доме приличную квартиру вполне можно. Кстати, об облигациях — порадовал я Ангелину Павловну, передав ей, что старший губной пристав Шаболдин решил не сообщать наследникам Гурова о подарке Захара Модестовича. В ответ, как и ожидалось, я получил настоятельную просьбу передать Борису Григорьевичу слова благодарности. Но благодарность благодарностью, а напомнить вдове о некоторых ограничениях я посчитал нелишним.

— Не сочтите, Ангелина Павловна, мои слова проявлением назойливости, — сказал я, — но и после перемены места жительства общение с Николаем Матвеевичем вам запрещено.

— Я вообще решила прекратить отношения с Николашей, — со вздохом ответила она. — Так и для меня лучше будет, и для него тоже.

Спорить тут, на мой взгляд, было не с чем, но раз уж вдова Гурова этак разоткровенничалась, стоило этим воспользоваться.

— Захар Модестович знал? — прямо спросил я.

Ангелина Павловна молча кивнула. Что ж, в очередной раз я убедился, что избавляться от такого мужа ей никакой необходимости не было. Не скажу, что в моём представлении это сразу делало виновными Фёдора и Ольгу Гуровых, всё-таки им в таком случае придётся делить наследство с Василием Гуровым при завещании по обычаю, но больше-то подозревать и некого…

От Гуровых я двинулся не сразу к Погореловым, а к присяжному поверенному Друбичу, его контора располагалась поближе.

— Скажите, Лев Маркович, — после обмена приветствиями перешёл я к делу, — а как давно приходил к вам Фёдор Захарович Гуров по поводу завещания покойного Захара Модестовича?

— Простите великодушно, Алексей Филиппович, но здесь какое-то недоразумение, — удивлённо возразил Друбич. — Фёдор Захарович ко мне по такому поводу не обращался. Случись такое, я бы тот же час сообщил господину старшему губному приставу.

— И правда, Лев Маркович, видимо, действительно недоразумение. Должно быть, я неверно истолковал слова Фёдора Захаровича, — да, отступление моё смотрелось, как я понимал, неуклюже, но да ничего. — Кстати, Лев Маркович, а вам это странным не кажется? — тут же кинулся я в контратаку.

— Что именно могло бы показаться мне странным, Алексей Филиппович? — взглядом Друбич показал, что всё-то он понимает, но хочет услышать от меня прямой вопрос.

— Что главный наследник никак не проявляет интерес к завещанию, — мне что, мне и прямо спросить нетрудно.

— Не стану спорить, Алексей Филиппович, — признал Друбич, — выглядит такое и правда странным. И никаких разумных объяснений я этому не вижу.

— Ну отчего же, Лев Маркович, — то ли Друбич и вправду ничего не понимает, то ли всё понимает прекрасно, но хочет, чтобы вслух первым высказался я. Но, как я уже говорил, а мне-то что? И выскажусь, от меня не убудет. — Просто Фёдор Захарович знает, что никакого нового завещания его отец не оставил.

— Вам, Алексей Филиппович, хорошо рассуждать, — едва заметным кивком поверенный показал, что всё понимает, и понимает правильно, — но это вы можете так вот прямо утверждать, а мне, представьте, каково? Оспорить ваши слова мне не позволяет здравый смысл, однако и согласиться с ними я не могу по соображениям чисто этическим.

— Но мы же с вами, Лев Маркович, прекрасно всё понимаем? — я постарался, чтобы вопросительный тон в моём голосе прозвучал еле уловимо.

Утвердительно кивнув, присяжный поверенный Друбич даже глаза прикрыл в знак полного согласия. Я ответил ему тем же.

— И такой ещё вопрос, Лев Маркович, — из визита к Друбичу я захотел выжать всё, что только можно. — Василий Гуров, младший сын Захара Модестовича, крайне непочтительно повёл себя по отношению к отцу после его второй женитьбы. Даже на похороны не прибыл, отговорившись занятостью по службе, хотя полковой командир наверняка бы его отпустил. Если Фёдор Захарович подаст в суд иск о лишении младшего брата наследства, насколько успешным могло бы стать такое?

— О полном лишении Василия Захаровича наследства и речи быть не может, — сразу же ответил Друбич. — А вот насколько сильно суд урежет его долю, будет зависеть как от мастерства поверенного, — при этих словах он плотоядно усмехнулся, — так и от представленных суду доказательств сыновней непочтительности.

Покинув сей оплот крючкотворства и казуистики, я с невольным восхищением признал, что в названных занятиях Лев Маркович Друбич показал себя настоящим мастером. Одной фразой и себя, любимого, подал в благоприятном свете (а на чьё же ещё мастерство он намекал, как не на своё?), и в огород Фёдора и Ольги Гуровых хороший такой кирпич закинул. Теперь Борис Григорьевич вцепится в них, так уж вцепится. М-да, не позавидуешь, ох и не позавидуешь…

…Визит к Погореловым заранее представлялся мне бесполезным, и никакого особого толка от него я не ждал. Поначалу всё шло к подтверждению этого моего представления — старший Погорелов так пока и продолжал пребывать в благостном расположении духа из-за снятия подозрений с сына, его супруга и дети не вспомнили ничего нового о своём пребывании у Гуровых, но когда мне удалось-таки отговориться от приглашения к столу, сделав себе заметку, что с этаким гостеприимством Матвей Николаевич выберется из денежных затруднений ох как не скоро, но взамен пришлось поучаствовать в скромном чаепитии, мои предчувствия с ожиданиями оказались изрядно поколеблены. Попалось мне нечто интересное, попалось. Пока мы пили чай и беседовали на отвлечённые темы, я обратил внимание на некоторую натянутость отношений в семье. Присмотревшись к поведению Погореловых, я пришёл к выводу, что и Матвей Николаевич, и Анна Модестовна, и в особенности Николай Матвеевич явно имеют какие-то претензии к Елизавете Матвеевне, да и сама она, судя по всему, чувствует себя в чём-то перед всеми ними виноватой. Нет, в жизни каждой семьи могут случиться некие неблаговидные события, и ничего такого уж страшного в том нет, но… Трое из четверых Погореловых проходят свидетелями по делу об отравлении, а один из них не так давно был и подозреваемым, так что любое нестроение именно в этой семье представляло определённый интерес и для розыска. Вот только вряд ли Погореловы захотят делиться со мной семейными неладами, а если их возьмёт в оборот Шаболдин, Матвей Николаевич наверняка попытается пристава укоротить, обратившись к царевичу Леониду. Да и пускай пытается, найдётся у меня противоядие и на такое, но стоит ли вообще вовлекать сюда Шаболдина с его положением государева человека? Придётся, пожалуй, поговорить с Леонидом самому.

[1] См. роман «Царская служба»

Глава 13. Пути прогресса

Как хорошо известно людям военным, за каждым подвигом должна неукоснительно следовать награда, чтобы и самому герою охоту к совершению новых достославных деяний не отбивать, и у других воинов возбуждать ревность к службе и желание превзойти награждённого героя или хотя бы оному уподобиться. Подумав, я решил признать мои пешие переходы от своего дома к Гуровым, затем оттуда к Друбичу и после от Друбича к Погореловым и от Погореловых домой именно подвигом. А что, без трости же все эти переходы совершил! Нет, трость у меня при себе, конечно, была, но именно что при себе — нёс я её в руке и по назначению применял только поднимаясь по лестницам. И раз всё это я признал-таки подвигом, то и награду себе назначил — зайти домой отобедать и лишь потом отправиться в Елоховскую губную управу поделиться с Шаболдиным итогами своего великого похода.

Вареньку известие о том, что знаменитая Ангелина Красавина скоро будет жить почти что по соседству, прямо-таки воодушевило — супруга-то моя ещё успела увидеть её на сцене, и не один раз. Ясное дело, мне тут же было высказано пожелание устроить одной боярыне знакомство с актрисой, пусть и бывшей. Да, как-то не догадался я поинтересоваться у Ангелины Павловны её планами относительно возвращения на сцену, но, думаю, скоро у Варварушки появится возможность и самой это выведать.

Старшего же губного пристава Шаболдина больше интересовало другое, о чём я ему и рассказал, мысленно при этом гордясь своей предусмотрительностью — чай пить дома я не стал, предполагая, что Борис Григорьевич меня им угостит, и в предположении своём не ошибся.

Рассказ о семейных неладах у Погореловых пристава не вдохновил, тем более, я пообещал ему, что сам попробую в них разобраться. Скорую перемену вдовой места жительства Шаболдин принял к сведению, выразившись в том смысле, что не потравили, мол, друг дружку, и то хорошо. А вот оценка Друбичем перспектив отъёма Фёдором Гуровым части наследства у младшего брата и подтверждение, пусть и косвенное, того, что об отсутствии завещания Фёдор Захарович с Ольгой Кирилловной знали, Бориса Григорьевича явственным образом заинтересовали.

— Гуровы это, говорю вам, Алексей Филиппович, Гуровы! — пристав принялся было азартно потирать руки, однако же почти сразу азарт свой и умерил. — Но хитры, канальи, ни одной прямой улики, да и косвенных две всего лишь! Повозимся мы с ними, Алексей Филиппович, ох и повозимся!..

Повозимся, это да. Я, правда, такой прямо уж полной уверенности в виновности Гуровых пока что не имел, даже несмотря на те самые косвенные улики. Мне представлялось, что сейчас важнее выяснить, кто пользовался шлафроком Ангелины Гуровой и кто знал правду о её отношениях с младшим Погореловым, именно это и должно было, как я думал, привести нас к убийце. Хотя, конечно, никоим образом не удивился бы, если бы как раз к Фёдору и Ольге Гуровым оно и привело.

К Фёдору и Ольге Гуровым, да… А к кому из них? Или к обоим? Отравление, как известно, преимущественно женский способ убийства, но если я, присяжный поверенный Друбич и примкнувший к нам старший губной пристав Шаболдин правы в своих рассуждениях и предположениях относительно того, что целью убийства было не дать Захару Модестовичу Гурову составить новое завещание, это всё-таки показатель особенностей мышления, более свойственных мужчинам. Хотя, разумеется, может быть всякое.

Соображениями своими я, конечно, с Шаболдиным поделился. Спорить со мной Борис Григорьевич не стал, но и полного согласия не выразил. По его мнению, история со шлафроком и раскрытием амурных тайн должна была проясниться сама собой при поиске (точнее, при находке) доказательств вины Фёдора и Ольги Гуровых. Тут уже спорить не стал я сам, хоть и продолжал считать свой подход правильным. Жизнь, конечно, покажет, кто из нас прав, а кто и не так чтобы очень, но пока пристав будет рыть землю в поисках улик против Гуровых, мне никто не помешает додумать до сколько-нибудь логичного вывода и мои собственные соображения.

Собственно, думать я принялся, едва вышел за порог Елоховской губной управы и начал с неизвестной дамы в шлафроке Ангелины Гуровой. Хорошее, кстати, название для непритязательного детективного чтива — «Тайна красного шлафрока», хе-хе. Детективов, впрочем, тут пока что не пишут вообще никаких, так что как появится свободное время, почему бы мне не стать первопроходцем нового жанра? Да уж, как появится… Если появится!

Однако же тут я вернулся к той самой тайне. Сама Ольга Гурова это быть никак не могла, а вот кто бы тут её заместил? Сразу напрашивался ответ, что кто-то из служанок, но, обдумав его как следует, я к однозначному принятию такого варианта или же его полному отвержению не пришёл. Да, у Ольги Кирилловны вполне могла бы найтись верная девушка, выполнившая непонятный ей приказ хозяйки, но уже утром она бы связала эту хозяйкину прихоть со смертью Захара Модестовича, и тут уж верность могла оказаться не такой уж и крепкой. Ответвлений у этого предположения более чем хватало — от вымогательства у барыни денег за молчание до очередного отравления, и это я ещё далеко не все возможности перечислил. Впрочем, если Шаболдин не преуспеет в своих поисках и обратится-таки к моему предложению, мысль посмотреть, кто из женской части прислуги походит на Ангелину Павловну статью, ростом и цветом волос, я ему подкину.

А кто бы из женщин могла проскочить в спальню бывшей актрисы, если не служанка? Ну, что это не Ольга Гурова, понятно. Она, кстати, и ростом ниже, и волосы у неё заметно темнее. Анна Модестовна? Даже не будем спрашивать, зачем ей это, потому как её фигура никак не отличается присущим Ангелине Павловне изяществом. Елизавета Матвеевна? Тоже, конечно, непонятно, для чего она на такое пошла бы, но вот изобразить Ангелину Гурову, да ещё в её же шлафроке, со спины и в плохо освещённом коридоре она, пожалуй, смогла бы. Хм, а не с тем ли связано то, что я сегодня наблюдал у Погореловых? Что ж, связано или нет, но в любом случае выяснить, что там у них произошло, стоит. И, кажется, я придумал, как именно выяснить. Нет, понятно, что через царевича Леонида, но несколько по-иному, чем я представлял себе поначалу.

За всеми этими размышлениями я добрался до дома, где у меня моментально нашлись другие дела, выветрившие из моей головы всю эту розыскную премудрость. Что за дела? Ну, во-первых, лёгкий ужин, а, во-вторых… Подробности излагать не буду, напомню лишь, что у меня молодая жена, да и сам я, знаете ли, не старый. Пробуждение мы с Варенькой устроили себе столь же приятное, как и засыпание, и я решил, что не следует портить себе настроение походом к Погореловым. Мелькала у меня, помнится, одна дельная мысль, и пока я не втянулся в дело с производством артефактов, стоило поделиться ею с тем, кто взялся бы за её осуществление. Ну, заодно и найти такого человека.

Искать этого пока что неизвестного мне человека, как мне представлялось, следовало в университете, и вскоре я уже беседовал с профессором Маевским. Михаил Адрианович, хоть и удивился внезапно проявленному мной интересу к медицине, однако же написал короткую записку, каковая должна была изображать собой рекомендательное письмо к профессору Ухтомцеву. Почему написал, а не свёл меня с Ухтомцевым лично? Так я же говорил, университет у нас в Москве рассыпан по нескольким зданиям, между собою отнюдь не соседствующим, и медицинский факультет располагался отдельно, рядом с Христофоровой больницей.

Доктор медицины, действительный профессор Московского университета Аркадий Нилович Ухтомцев, статью больше походивший на гренадёра, нежели на врача, как и когда-то профессор Маевский, пребывал от знакомства со мною в некотором недоумении. Явился, понимаете ли, некий довольно ещё молодой боярин, судя по орденам, лёгкой хромоте и шраму на лице, отличившийся на войне, а то и не на одной, представился магистром артефакторики и магиологии, принёс краткую рекомендацию ещё одного специалиста по артефакторике, да ещё заявил, будто ему необходимо знакомство с кем-то, кто мог бы провести научное исследование, как он непривычно, но крайне точно выразился, на стыке медицины, антропометрии и химии.

— Не поделитесь, Алексей Филиппович, сутью нужного вам исследования? — в научном мире принято обращаться к коллегам по имени-отчеству, без титулов, чем профессор Ухтомцев и воспользовался.

— Видите ли, Аркадий Нилович, хочу проверить теорию одного немца, — ну да, я в очередной раз решил выдать своё послезнание за малоизвестную немецкую придумку. — В бытность мою студентом Мюнхенского университета был у меня приятель с медицинского факультета, некто Франц Ламмер, — с Ламмером этим я не то чтобы приятельствовал, но знаком был. Парня угораздило по пьяному делу упасть с лестницы и свернуть себе шею, так что на него теперь можно валить что угодно. — Так вот, Ламмер утверждал, будто рисунок линий на кончиках пальцев рук является уникальным для каждого отдельно взятого человека и не повторяется даже у его близких родственников. Мне необходимо выяснить, так ли это на самом деле и изобрести способ переноса отпечатков пальцев с предметов на бумагу.

— О каких отпечатках вы говорите? — уцепился профессор за незнакомое название.

— Вот, Аркадий Нилович, извольте убедиться, — я встал, подошёл к столу со стороны собеседника и приложил пальцы к толстому стеклу, лежавшему на столе, должно быть, для удобства письма. — Как видите, отпечатки эти видны, если присмотреться, даже невооружённым глазом.

Убедиться в моей правоте Ухтомцеву особого труда не составило.

— И правда, видны, Алексей Филиппович, — признал он.

— Руки у меня, заметьте, чистые, — я продемонстрировал профессору ладони. — Если бы они были чем-то испачканы, отпечатки стали бы ещё заметнее.

Ухтомцев показал себя настоящим учёным — посмотрев на свою ладонь, приложил пальцы к стеклу и вгляделся.

— Да, действительно, отпечатки видны даже при чистых руках, — кажется, это его удивило. — Но, простите, Алексей Филиппович, в чём здесь практическая польза?

— А вы, Аркадий Нилович, представьте, насколько легче губному сыску будет искать, а главное, изобличать воров, если отпечатки эти и вправду уникальны, — предложил я.

— Да, легче, — видимо, профессор и правда представил. — Но вы же, Алексей Филиппович, сами и назвали условие — узоры на пальцах и их отпечатки должны быть уникальными. Я, честно говоря, в этом сомневаюсь.

— Вот потому я к вам и пришёл, — пора было переходить к сути моего визита. — Мне бы хотелось, чтобы вы свели меня с человеком, который знает, как проводятся антропометрические исследования, и умеет их проводить. Докажет он, что узоры не повторяются — жизнь у воров станет совсем уж нелёгкой. Докажет обратное — что ж, значит, я промахнулся. В любом случае, расходы на проведение исследования я готов принять на себя. Славу в случае успеха поделим, — тут я широко улыбнулся. Ну да, я-то знал, что будет у нас что делить.

Ухтомцев позвонил в старомодный колокольчик, через несколько мгновений в кабинет вошёл секретарь.

— Василькова мне позовите, — распорядился профессор.

— Василькова? — удивился я, едва дверь кабинета затворилась за секретарём. — Уж не Андрея ли Семёновича?

— Именно, — подтвердил Ухтомцев. — А вы с ним знакомы?

— Немного, — улыбнулся я. Улыбка, честно скажу, далась мне с трудом. С Лидой я не виделся после царского суда над моим тестем, и не возьмусь гадать, рассказала она Василькову про меня или нет. Однако что-то, не иначе, не к месту ожившее предвидение, нашёптывало, что рассказала, и кто теперь знает, как отреагирует Васильков на встречу с бывшим любовником своей супруги. [1] — Но он же вроде бы лекарь? — захотел уточнить я.

— В карантинной экспедиции Васильков и антропометрическими изысканиями занимался, — пояснил профессор. — Он, окончив учёбу, и правда хотел было в практикующие лекаря податься, но я уговорил его пойти пока что в факультетские ассистенты, уж больно толковым и добросовестным студентом был. Не извольте беспокоиться, Алексей Филиппович, Васильков всё должным образом сделает, что касается исследований. Насчёт изысканий в переводе пальцевых отпечатков на бумагу обещать ничего не могу, но тут уже сам Васильков вам и подскажет, кто сможет помочь.

Кажется, логику Ухтомцева я понимал. Спихнуть дело, успех коего ему неочевиден, на, так сказать, молодого специалиста, а там видно будет. Получится что-то у Василькова с этим чудаковатым боярином, самому Аркадию Ниловичу немалая доля славы тоже достанется — чей, в конце-то концов, тот Васильков ученик? Не получится — и ладно, главное, что боярин Левской эти изыскания проплатит. Меня в общем и целом такое устраивало — помнится, как человек Васильков произвёл на меня впечатление благоприятное, а если он ещё и так толков, как говорит господин профессор, тем лучше. Главное, чтобы не дулся на меня из-за Лиды и не проявил нежелание со мной дело иметь.

…Узнал я Василькова сразу, он за это время почти и не изменился — такой же жизнерадостный здоровяк, разве что добродушия на лице прибавилось, хорошо, надо полагать, ему живётся с такой-то женой. Он меня тоже узнал и опасений моих не оправдал, видно было, что снова меня встретить на своём жизненном пути ему не в тягость. Аркадий Нилович кратко объяснил Василькову, что боярин Левской собирается подрядить его на некие исследования, суть коих сам и изложит, я ту самую суть изложил, повторив демонстрацию с отпечатками на стекле и разъяснив, как это можно и нужно использовать на практике.

— Это же сколько измерений выполнять придётся… — Васильков озадаченно потёр щёку.

— Ну, Андрей Семёнович, мне ли вас учить, как составлять выборку, — подбодрил я его. — Могу, кстати, и некоторые способы, подходящие именно для наших целей, подсказать.

— И какие же? — заинтересовался он. Профессор, впрочем, тоже слушал со вниманием.

— Уделите повышенное внимание сравнению пальцевых узоров у близких родственников, а в особенности у близнецов, — предложил я наиболее наглядный способ.

— Да, это было бы показательно, — согласился Васильков. — А этот ваш Ламмер, он какие исследования проводил?

— Даже не знаю, — развёл я руками. — Сам я чаще заставал его за изучением вкусовых качеств разных сортов пива, колбас и сыров, — тут я душой не кривил, бедолага Франц проявлял недюжинное мастерство по части выпить и пожрать. — Но он утверждал, что пальцевые узоры уникальны. Впрочем, теперь вы и сами либо в том убедитесь, либо сумеете это опровергнуть. Что, Андрей Семёнович, возьмётесь, если Аркадий Нилович возражать не станет?

Васильков перевёл взгляд на профессора, тот с благодушным согласием наклонил голову. Подумав ещё с полминуты, факультетский ассистент решительно кивнул и просто сказал:

— Я согласен.

Договор с Васильковым мы составили прямо в факультетском правлении. При предварительном обсуждении его условий я настоял, чтобы предмет исследования в договоре поименовать не прямо, нечего, мол, раскрывать заранее тему исследования, которое ещё неизвестно чем завершится, а вот обязательства заказчика и подрядчика прописать надобно подробно и обстоятельно. Впрочем, чем именно наша работа завершится, я, в отличие от господина профессора и факультетского ассистента, знал. Тут же я выдал Василькову пятьсот рублей под обязательство отчитаться об их расходовании через месяц или как они закончатся, ежели такое произойдёт ранее. Жена у Андрея Семёновича, конечно, богатая, но то жена, так что пусть и сам заработает неплохие деньги, для самоуважения полезно будет. Успеет Васильков изобрести дактилоскопию до завершения дела об отравлении Гурова, не успеет, не так и важно, главное — изобрести её в принципе. Согласие наше мы отметили, чисто символически приняв по чарке вина, на том я посчитал очередное своё достижение на почве прогрессорства почти что исполненным, да и откланялся.