Доброе дело [СИ]

2. С главы 10 на книгу откроется подписка.

3. Прошу понять, принять и простить.

Ваш автор

[1] Реальные методы лечения импотенции в XIX веке. Помогало или нет, не знаю :)

Глава 10. Минус одна

— Скажите, Ангелина Павловна, известно ли вам, что ваш супруг незадолго до смерти забрал из банка сорок тысяч рублей? — спросил Шаболдин с должной учтивостью, не оставлявшей, однако, бывшей актрисе никаких возможностей уйти от ответа.

— Известно, — ответ вдова подтвердила изящным наклоном головы. Ну да, актриса, она актриса и есть…

— Не поделитесь подробностями? — пристав был прямо-таки сама любезность. А что бы ему и не полюбезничать с красивой женщиной, если она правдиво отвечает на его вопросы? Ну пока что правдиво, посмотрим, что дальше будет…

— Я готова, — не очень уверенно начала вдова, — но…

— Но? — в голосе Бориса Григорьевича появилось некоторое нетерпение и даже недовольство — так, самую малость.

— Я бы просила вас, господин старший пристав, не передавать мой ответ родным Захарушки…

Так, кажется, сейчас будет интересно. Я приготовился со всем вниманием слушать продолжение допроса.

— Заранее обещать вам такое я, Ангелина Павловна, никак не могу, — всё ещё учтиво, но уже с ясно слышимой суховатостью сказал Шаболдин. — Однако же настоятельно советую отвечать.

— Вы же, господин старший пристав, законы знаете, — грустно улыбнулась бывшая актриса. Шаболдин согласно кивнул. — И понимаете, что при наличии детей от первой своей супруги завещать мне более десятой части своих денег Захарушка не мог, — тут уже согласились с Гуровой мы оба. Да, на наследование женщинами ограничения в законе есть. По меркам бывшего моего мира дикость ещё та, здесь же на законодательном уровне считается, что женщина, ежели не было у неё в браке собственного источника дохода, правильно распорядиться деньгами не сможет, а потому, если есть другие наследники, преимущество отдаётся им. А у вдовы Захара Модестовича Гурова своего дохода в замужестве как раз и не было, из театра-то она, выйдя замуж, ушла…

— Но всё, подаренное мужем в браке, за вдовой сохраняется, — напомнила Ангелина Павловна соответствующее положение закона.

М-да, умнейшая женщина, должен заметить. Рассказ свой вдова строила так, что нам с Борисом Григорьевичем уже третий раз подряд приходилось с нею соглашаться, к чему она нас явственным образом пыталась приучить. Интересно, зачем?

— Вот Захарушка на те деньги купил облигации казённого железнодорожного займа, да мне их и подарил, — с улыбкой закончила она.

— Вот как? — деловито осведомился пристав. — У вас и дарственная есть?

— Есть, — подтвердила вдова.

— Позволите взглянуть? — не унимался Шаболдин.

— Она вместе с облигациями хранится у присяжного поверенного Манькова.

— Почему не у Друбича?

— Захарушка не хотел, чтобы бумаги, касаемые этого дарения, хранились в месте, про которое всем в доме известно, — в этот раз улыбка Ангелины Павловны выглядела слегка виноватой, будто она просила нас простить эту маленькую хитрость её покойного мужа. — Более того, он и мне велел, ежели его родственники оспорят мои права, саму дарственную в дом не приносить и им не показывать, пусть суд бы запросил её у поверенного.

— Что же, в известной осторожности Захару Модестовичу не откажешь, — кивнул Шаболдин. — Однако же, Ангелина Павловна, я бы хотел с этой дарственной ознакомиться. Поэтому, если у вас нет возражений, мы прямо сейчас отправимся к присяжному поверенному Манькову. Вы как, Алексей Филиппович, с нами?

Отказываться я не стал, благо, контора Манькова располагалась совсем недалеко, и вскоре мы с Борисом Григорьевичем удостоверились в наличии как самих облигаций, так и надлежащим образом составленной дарственной на них. Пришлось признать, что вопрос с наследством для своей супруги Захар Модестович решил успешно — оспорить дарственную в суде никакой возможности не имелось. Меня же эта история убедила и в том, что сам покойный искренне считал свой второй брак счастливым, иначе бы не сделал супруге столь щедрый подарок.

Когда Шаболдин велел губному стражнику, правившему коляской, возвращаться в управу, вдова Гурова явно подобралась. Хм, похоже, она полагала, что после визита к Манькову пристав её отпустит, а то ещё и отвезёт домой. Ну уж нет, Борис Григорьевич умеет быть настойчивым, когда ему это надо. Да и у меня вопросы к Ангелине Павловне оставались, вот и посмотрим, насколько у нас с приставом совпадают интересы.

— О причинах, побудивших Захара Модестовича подарить вам облигации именно в то время, вам, Ангелина Павловна, что-либо известно? — вот это Шаболдин удачно зашёл, больно уж ко времени пришёлся подарок.

— Захарушка был не очень здоров, — нехотя сказала вдова. — А в последний год стал всё чаще говорить, что осталось ему недолго. Господи, да кто же мог подумать, что так оно и случится!..

Похоже, мы с Шаболдиным оба не могли понять, играет ли Ангелина Павловна или же говорит искренне. Я, во всяком случае, уж точно не мог, поэтому разрядил своё непонимание, задав вдове вопрос:

— Скажите, Ангелина Павловна, содержанием завещания Захара Модестовича вы не интересовались потому что вам он наследство уже обеспечил?

— Мой муж ничего про завещание не говорил, — повторила она свои прежние показания, — а я и не спрашивала. Вы правы, мне Захарушка наследство обеспечил. Но я не спрашивала и до того.

— Правильно ли я вас понял, Ангелина Павловна, что Захар Модестович человеком был скрытным и осторожным? — захотел я уточнить.

— Захарушка просто не любил говорить о своих делах с теми, кого они не касались, — ответила вдова. — Меня не касались дела с наследством его родни, он со мной о них и не говорил.

Что же, позиция очень удобная. Не в том смысле, что именно так Ангелина Павловна себя в браке и вела, как раз в это я верил с большим трудом, а в том, что ей было до крайности удобно отвечать так на допросе — я, мол, не я, лошадь не моя и вообще, моя хата с краю, ничего не знаю. Стоило в очередной раз признать, что вдова оказалась женщиной умной, причём не просто умной для актрисы (не так это и сложно, как я выяснил во время своего визита в театр), но и умной вообще. И если, с учётом того, что мы теперь знали, мужа отравила всё-таки она, то разоблачить её нам с приставом будет очень, очень и очень сложно. Другое дело, что как раз тут я уже был почти уверен — Ангелина Павловна этого не делала. Незачем ей это.

Так же, должно быть, полагал и Шаболдин, потому что вдову он отпустил, после чего, довольно потирая руки, обратился ко мне:

— Что, Алексей Филиппович, похоже, только Фёдор и Ольга Гуровы у нас подозреваемыми и остались!

Как ни крути, так оно и выходило, но что-то не давало мне с Борисом Григорьевичем согласиться. Предвидение? Нет, оно-то как раз предательски помалкивало. Зато по дальним закоулкам сознания тихонечко блуждали сомнения — то ли мы чего-то не увидели, то ли увидели, но не поняли, то ли поняли, но не так, как оно следовало бы. Да и слишком уж просто всё получалось, что само по себе настораживало. Но вот толком эти мои сомнения мне не то что сформулировать, а даже представить не удавалось, поэтому Шаболдину я их высказал очень кратко и в самых осторожных и необязательных выражениях.

— Ну, не знаю, Алексей Филиппович, не знаю, — покачал пристав головой. — Я, сказать по чести, тоже не всё тут пока что понимаю, но сдаётся мне, вопрос здесь не в том, виновны младшие Гуровы или нет, а в том, как их виновность доказать.

Для спора с приставом у меня не имелось никаких серьёзных аргументов, а соглашаться не давали те самые сомнения, поэтому я попросту отмолчался. Так или иначе, надо продолжать накапливать сведения и рано или поздно их количество перейдёт в качество. Загвоздка тут состояла в том, что в накоплении тех самых сведений мне пока что участвовать было сложнее, чем приставу, а потому и в обдумывании их я от Бориса Григорьевича натуральнейшим образом зависел. Нет, никакого соперничества, но понимание того, что большую часть общего дела делаю не я, как-то не радовало. Впрочем, я сразу сообразил, что переживать мне по этому поводу не следует — пристав честно исполняет службу, вот и собирает сведения. Собирает, надо отдать ему должное, старательно и добросовестно.

Идти в дом Гуровых Шаболдин сегодня не собирался, поскольку вопрос со снятыми Захаром Модестовичем деньгами уже прояснил. Вместо этого пристав вознамерился привести в порядок накопившиеся бумаги — допросные листы, полученные из различных мест справки, списки с денежных бумаг и прочее, а также продумать дальнейшие свои действия. Но и эту работу он пока что оставил на потом и распорядился подать чаю.

За чаем мы с Борисом Григорьевичем снова разделили между собой работу, опыт показал, что так дело продвигается лучше. Я взялся ещё раз поговорить с Николаем Погореловым и попробовать уточнить его показания относительно поведения домочадцев и гостей от ухода из столовой Ангелины Павловны и до появления в доме губных, а Шаболдин повторил своё желание засесть за бумаги. Так что после чаепития я отправился к Погореловым.

…Младший Погорелов выглядел теперь куда лучше, нежели в губной управе. Оно и понятно — домашний арест, фактически им отбываемый, в любом случае лучше содержания в камере. Возвращение домой сына, пусть и с ограничениями свободы, привело и к благоприятным переменам в наружности и поведении его родных — Матвей Николаевич встретил меня с самым искренним радушием, сразу же пригласив отобедать, Анна Модестовна будто сбросила несколько лет и выглядела сейчас очень даже привлекательно, Елизавета Матвеевна обзавелась лёгким румянцем, чего в прошлый раз я у неё и близко не видел. Для поддержания доверительности в разговорах отказываться от приглашения к обеду я не посчитал возможным, и написал Вареньке короткую записку, с которой к нам тут же отрядили мальчишку из прислуги — телефона в доме Погореловых не было. Интересно, кстати, почему — да, дорого, но что-то не верилось, будто профессор Царской академии не может себе такое позволить.

До того, как все сели за стол, я как раз успел побеседовать с Николаем Погореловым. Повторяя свои показания в спокойной домашней обстановке, Погорелов-младший на удивление подробно и обстоятельно перечислил, в каком порядке младшие Гуровы и гости поднимались на третий этаж, в каком спускались обратно в столовую, вот только о перемещениях прислуги сказать ничего не смог. Впрочем, держась вместе с хозяевами и гостями, он просто не мог эти перемещения видеть. Забегая вперёд, добавлю, что мать и сестра слова Николая полностью подтвердили.

Сам обед понравился мне царившим за столом дружелюбием, а вот по поданным кушаньям можно было предположить, что в доме действует, как сказали бы в прошлой моей жизни, режим экономии. Нет-нет, всё было приготовлено отменно, стол сервирован на должном уровне, но исходные продукты, с которыми работали на кухне, явно обошлись Матвею Николаевичу очень и очень дёшево. Тут же вспомнилось и отсутствие в доме телефона, зародив во мне стойкую уверенность, что то ли старший Погорелов стеснён в средствах, то ли он откладывает деньги на какую-то крупную трату. Понятно, прямо спрашивать хозяина дома об этом было бы с моей стороны недопустимо, однако же выяснить причины подобной скромности не мешало. Пока что я решил, что стоит спросить Леонида, он-то как раз знать их мог.

Кстати, о Леониде… Дело с системой обучения заводских артефакторов откладывать не хотелось, поэтому я собрался к концу присутственных часов ещё зайти к Шаболдину и как-то обеспечить себе свободное от розыска время. Идея, как выяснилось, оказалась вполне здравой — Борис Григорьевич сказал, что по опыту допросов прислуги одним днём дело не обойдётся, так что три дня у меня всяко освободились — про желание пристава привести в порядок бумаги тоже не забываем. А то и больше, потому как впечатлившись поведанными мною подробностями, что я уточнил у Погорелова, пристав загорелся желанием не только сравнить их с показаниями Гуровых, но и получить столь же обстоятельную картину передвижения по дому прислуги. Про явные признаки экономии денег в доме Погореловых я приставу тоже рассказал, он обещал попробовать выяснить причины негласным порядком. Перед тем, как я ушёл, мы договорились, что если Шаболдину что-то срочно от меня понадобится, он позвонит мне по телефону, но без острой необходимости постарается этого не делать.

Домой я вернулся в такое время, когда позвонить Леониду было ещё прилично, и откладывать приглашение не стал. Варенька, понятно, обрадовалась, что завтра я весь день проведу дома, а послезавтра она увидится с Татьянкой, понятно и то, каким именно образом она мне свою благодарность за такие благодеяния выразила. Уснула супруга после наших приятных занятий быстро, у меня же заснуть никак не получалось, зато появилась возможность подумать в самой что ни на есть спокойной обстановке.

Итак, как наше с Шаболдиным дело выглядит сейчас? Мы знаем, что травить мужа из-за наследства Ангелине Гуровой никакого прока не было — она это самое наследство уже получила. Честно сказать, такой поворот мне даже пришёлся по душе, потому что всё, что я успел узнать о вдове отставного палатного советника Гурова, вызывало у меня симпатию к ней — и необычные для женщины её рода занятий умственные способности, и то, что она сумела избежать привычной для большинства актрис участи содержанки, и её участие в устройстве жизни девиц, пострадавших от растлителей, да и актрисой она была, если верить знающим людям, замечательной. Сам-то я Ангелину Красавину на сцене не видел — едва вернувшись из Мюнхена, попал на военную службу, так что мне тогда было не до походов в театр, а уже вскоре после моего возвращения из Усть-Невского она вышла замуж и сцену оставила. Вот, кстати, интересно — вернётся она в театр или нет? С одной стороны, доход по облигациям пусть и невелик, но в течение длительного времени обеспечит ей сравнительно безбедную жизнь, с другой же стороны, такая жизнь хороша для дворянской вдовы, но удовольствуется ли ею великая, как про неё говорят, актриса? Так или иначе, я мысленно желал Ангелине Павловне всего самого хорошего.

С вдовы мои мысли перескочили на её убитого мужа. Вот тоже, жаль человека, и далеко не потому лишь, что он стал жертвой гнусного преступления. Зная обстоятельства жизни Ангелины Красавиной, я ясно видел, что осуждение и непринятие светом второго брака Захара Модестовича не имели под собой никакого основания. Тем больше уважения заслуживал покойный, пойдя наперекор мнению света и не унижаясь до оправданий своих поступков. И даже если Захар Гуров и вправду собирался наказать родню, изменив завещание, он был в своём праве. В конце концов, вот не верится мне, что родным он не пытался объяснить, что его новая жена никакая не содержанка, и раз уж даже после его объяснений они Ангелину Павловну не приняли, то кто им судья, как не глава семьи?

А ведь прав Шаболдин — под подозрением у нас только старший сын и сноха Захара Модестовича остаются. Да, ясности тут никакой пока не просматривалось, но… Некому больше, просто некому. Тем не менее, полностью принять этот вывод мне что-то мешало, и я не мог понять, что же именно. Ощущение того, что чего-то мы с приставом не видим и не понимаем, так и продолжало напоминать о себе, к моему откровенному неудовольствию. И дело тут не только в наследовании по обычаю, что заставило бы Фёдора Гурова делиться с младшим братом, нет. Что-то от нашего внимания ещё ускользнуло, что-то важное…

За всеми этими размышлениями меня начал-таки одолевать сон, и уже проваливаясь в него, я подумал, что теперь, когда Ангелину Павловну подозревать смысла уже не имело, мы так или иначе с младшими Гуровыми всё проясним. Никуда они от нас не денутся. С тем и уснул.

Глава 11. Дела прошлые и планы на будущее

Эх, хотел я весь день накануне визита Леонида с Татьянкой уделить работе, ан не вышло. С утра позвонил Шаболдин, извинился и сообщил, что пришли бумаги из Минска относительно Ангелины Павловны. Что там может быть написано, я, в общем-то и так представлял, но ознакомиться тоже хотелось. Борис Григорьевич, добрая душа, пошёл мне навстречу, сказав, что велит сделать списки и пришлёт их мне с нарочным. Уже через полтора часа я сделал в работе перерыв, чтобы сначала поднести чарку губному стражнику, что принёс бумаги, а потом те бумаги читать.

Да, не пришлось мне жалеть о потраченном на чтение времени, не пришлось. Всё оказалось даже интереснее, чем я предполагал и даже чем говорила нам сама вдова. Четырнадцати лет от роду Ангелина Бруздяк поступила в услужение к купцу третьей тысячи Мошейкову, каковой Мошейков всячески склонял её к сожительству, а когда она в очередной раз ему отказала, взял её силою. Наслаждался юным телом Мошейков недолго — дождавшись, пока насильник уснёт, девица Бруздяк зарезала его взятым с кухни ножом. Поскольку речь шла о преднамеренном убийстве, дело передали в суд, где присяжные единогласным решением Ангелину Бруздяк оправдали, а судья ещё и взыскал с наследников Мошейкова двести рублей в пользу пострадавшей девицы.

Пятнадцати лет Ангелина Бруздяк устроилась служительницей в городской театр, а уже семнадцати впервые вышла на сцену. По справке из Минской городской губной управы выходило, что в актрисы девица попала, будучи взятой на содержание заводчиком Фалалеевым, тогда же она стала именоваться Ангелиной Красавиной. Особо долго, однако, карьера Красавиной как содержанки и провинциальной актрисы не продолжалась, и унаследовав от умерших один за другим родителей какие-то деньги, она уже через год перебралась в Москву.

Что ж, участи содержанки Ангелине Павловне избежать не удалось, однако моего к ней уважения это не отменило. Уж так театр устроен, и, надо полагать, иного способа попасть на сцену у неё не было. По крайней мере, то что в дальнейшем Ангелина Красавина вела себя куда как осмотрительнее, говорило в её пользу. А как она расправилась с насильником! Да, опыт убийства у Ангелины Павловны, как оказалось, имелся, однако это всё же не отравление, да и обстоятельства, в которых она схватилась за нож, простыми не назовёшь.

Но пришлось отложить эти интереснейшие бумаги в сторону, потому как предложение для царя само себя уж точно не написало бы. В итоге я всё-таки успел к концу дня, так что заснул довольным и спокойным — Леонида я завтра загружу, а когда он устроит мне встречу со своим царственным братом, у меня к ней всё будет готово.

…Их высочества царевич Леонид Васильевич и царевна Татьяна Филипповна прибыли в оговорённое время. Стол я организовал уж всяко не хуже, чем был у них при нашем посещении, даже на венские конфеты потратился по такому случаю. Как и в прошлый раз, посидев за общим столом, мы разделились по половому, так сказать, признаку — Татьянку Варенька утащила в свои покои, мы с Леонидом спрятались у меня в кабинете. Тут я и вывалил на ничего не подозревавшего царевича, каким именно образом хочу получить с него долг.

— Алексей, ты что?! — от удивления Леонид уронил обратно на блюдо кусочек сыра, который, по моему примеру, собирался закрутить в ломтик ветчины, создав таким образом импровизированный рулет. — Ты же столько во всё это вложил, и теперь готов просто отдать?

— Ну, готов, не готов, а выхода иного у меня нет, — я развёл руками.

— Но почему?! — не понимал Леонид.

— Я же тебе только что объяснил, — пришлось мне напомнить.

— Да это я понял, но отдавать-то зачем? Подождал бы, пока наладишь выделку артефактов и заведёшь эти свои стандарты! — царевич не унимался.

— Я-то, может, и подождал бы, — глазами я показал на бокалы, царевич сообразил, что от него требуется, и наполнил их вином. Дожил, понимаешь, царевичем командую…

В моём кабинете мы с Леонидом обходились без слуг — не для чужих ушей предназначались наши беседы. Обычно, если пили вино, разливал я на правах радушного хозяина, но тут решил загрузить приятеля делом, чтобы ему проще было справиться с удивлением. Помогло — царевич успокоился и сразу же сообразил, что моя незаконченная фраза подразумевает продолжение.

— Но? — подтолкнул он меня к этому самому продолжению.

— Ты же наши винтовки, карабины и револьверы видел, — напомнил я. Царевич кивнул. — Так вот, чтобы и дальше опережать остальной мир, надо такое не только придумывать. Все эти новшества надо выделывать, и выделывать много, быстро и качественно. И вот скажи мне, кто это должен делать? Придумать-то найдётся кому…

Леонид призадумался. Я его не торопил, пусть проникнется важностью задачи, как следует проникнется.

— Ты, значит, хочешь, чтобы я тебе с братом встречу устроил? — задачу свою Леонид Васильевич понял совершенно правильно.

— Не просто встречу, — раз уж он понимает, надо это его понимание расширить и углубить. — Это тебе я могу в двух словах сказать. А царю надо доложить всё обстоятельно, с цифирью и бумагами. То есть времени на такое мне больше понадобится. Куда как больше.

— Я тебя понял, — кивнул Леонид. — Давай, что ли, выпьем за такое дело.

Никаких возражений против столь своевременного предложения я не увидел, и мы выпили.

— За брата обещать, сам понимаешь, не могу, — Леонид, похоже, сразу решил показать мне, что задачу ему я поставил не из лёгких, — но сделаю всё, что сумею, чтобы он тебя принял. Я же тебе за сына Матвея Николаевича обязан.

— Кстати, о Матвее Николаевиче, — раз уж царевич заговорил о нём сам, к месту было и спросить. — Сложилось у меня впечатление, что Погореловы несколько, хм, стеснены в деньгах. Не прояснишь? Имей в виду, Шаболдин это всё равно раскопает, мы всё-таки убийство расследуем, тут неясностей оставаться не должно…

Мой зять скривился, будто ему пришлось есть лимон, как яблоко — откусывая и пережёвывая.

— Матвей Николаевич вложил деньги в долговые обязательства Чухнина, — с явным неудовольствием выдал он. — Но, сам понимаешь, громко о таком говорить не хотелось бы…

М-да, вот это, что называется, поворот. Варфоломей Чухнин, купец второй тысячи, прославился у нас тем, что додумался создать первую, если я ничего не путаю, в истории Царства Русского финансовую пирамиду. Он выпустил от своего имени долговые обязательства, и продавал их всем желающим, выкупая потом по намного более высокой цене. Бешеная доходность его обязательств привлекла множество желающих заработать на пустом месте, но через полгода с небольшим как-то вдруг выяснилось, что не особо те обязательства оказались и обязательными. В итоге закончилось всё большим скандалом, самого Чухнина, скрывшегося неведомо где, разыскивала сейчас Палата государева надзора, привлекая к розыску и губных, и даже, как поговаривают, Палату тайных дел, но ни хитрого купчину, ни его денег так пока что и не нашли. Стало быть, Матвей Николаевич Погорелов у нас обманутый вкладчик. Да, теперь понятно… Интересно, как быстро раскопает это Шаболдин?

Леониду я, понятно, обещал, что кроме Шаболдина никому и ни за что, на том тему и прикрыли. Странно, конечно, что старший Погорелов на такое купился — как военный инженер и архитектор с математикой он знаком не понаслышке и должен был бы просчитать, что так не бывает. Хотя, чему я удивляюсь? Мало, что ли, в прошлой моей жизни, было таких людей, вроде и образованных, и с жизненным опытом, которые несли деньги в МММ и тому подобные конторы? Да что на других валить, я и сам те же «акции» МММ покупал, было дело. Правда, остановился вовремя, потому и обошёлся без потерь. Но всё же месяц, пока там всё не накрылось известно чем, маялся сомнениями — правильно ли поступил, что забрал деньги, или лоханулся не по делу… Нет, говорите что угодно, но стремление к лёгким деньгам штука столь сильная, что способна подмять многие умы, в своём деле далеко не последние.

Привычка рассматривать замешанных в розыскных делах людей с точки зрения наличия или отсутствия у них мотивов преступления заставила взглянуть на Погореловых именно так — как ни крути, а большая часть семейства на месте преступления отметилась. Впрочем, невиновность Николая Погорелова мы с Шаболдиным установили, а подозревать его мать или сестру было, на мой взгляд, вообще бессмысленно. Ну какая Погореловым выгода от смерти Гурова? Правильно, никакой. Даже если Гуров что и завещал сестре или племянникам, то уж точно не настолько много, чтобы это сильно выручило семью в её затруднениях. Хотя, сдаётся мне, теперь мы этого так никогда и не узнаем — завещания-то нет, и никаких надежд на его находку у меня уже не оставалось.

— Кстати, Алексей, — Леонид напомнил, что в кабинете я не один, — ты когда выделку артефактов откроешь, паи продавать будешь или обойдёшься своими и семейными деньгами?

Хороший вопрос. Очень хороший вопрос! Я, конечно, подумаю, но…

— Для тебя, Леонид, в любом случае паи найдутся, — широко улыбнулся я. И было с чего — явное желание царевича войти в дело показывало, что он верит в успех. А раз верит царевич, то и те, кто занимаются его деньгами, задачу получат соответствующую. Дураков там не держат, и если Леонид проявит интерес к покупке действительно серьёзного количества паёв, то такое будет свидетельством веры в успех моего дела уже не только царевича, но и людей сведущих и ответственных. А уж мне-то никакие деньги в новом деле лишними не станут, потому как начинать надо сразу с больших объёмов, даже если это поначалу особых прибылей и не принесёт.

Выпив по такому случаю, мы с царевичем вернулись за общий стол, за которым уже появились, но ещё не успели без нас соскучиться Варенька с Татьянкой. Закончив с деловой частью, я посчитал, что гости имеют полное право и развлечься, поэтому принялся рассказывать, опуская, впрочем, некоторые ненужные в данном случае подробности, историю своего похода в театральное закулисье. Варя это уже слышала, но всё равно воспринимала всё очень живо, а уж охи, ахи, сдержанные смешки и понимающее хихиканье в исполнении Татьянки доставляли мне искреннюю радость. Давно я сестрёнку такой не видел, давно. Даже Леониду стало интересно, а мой сильно облагороженный пересказ услышанной в театре байки про то, как Степан Загорский, скажем так, ухаживал за Анастасией Славской, заставил царевича хохотать буквально до слёз, а у Варварушки с Татьянкой вызвал что-то среднее между смехом и всхлипываниями, причём обе старательно прятали глазки. Оно и понятно, в оригинале история была в стиле тех, что в прошлой моей жизни рассказывали о незабвенном поручике Ржевском, и даже в моём, как я уже говорил, старательно отредактированном пересказе, оставалась весьма пикантной, но уже допустимой для приличного общества.

…А уже через день мне пришлось снова рассказывать о планах передачи казне созданной мною методики обучения артефакторов — на сей раз дяде, отцу и старшему брату. С ними разговор получился в чём-то проще, нежели с царевичем, но в чём-то даже и сложнее. Проще было потому, что затруднений своих с учебными делами я никогда от родных не скрывал, и причины моего решения они прекрасно понимали. Сложнее — потому что пришлось обосновывать и подробно излагать планы массового производства промышленных артефактов более-менее понимавшему в этом деле дяде и очень хорошо понимавшим отцу и брату. Они, конечно, моментально увидели, какие выгоды и преимущества даёт первенство в таком деле, как установление стандартов и выделка по ним необходимых промышленности артефактов, но сразу же чуть ли не хором указали мне и на главную сложность — правильное определение того, какие именно артефакты будут пользоваться спросом.

— А что, дядя Андрей, разве нет никаких о том сведений? — спросил я. — Наверняка же где-то учитывается или хотя бы оценивается состояние в Царстве Русском промышленности?

— Хм, разве только в Промышленной палате, — недолго подумав, ответил дядя. — Но я не могу тебе сказать, насколько те сведения полны, сам никогда не интересовался. Если нужно, я там спрошу.

— Спасибо, дядя, лучше я сам спрошу, — мягко возразил я. — Но за содействие в том, чтобы они мне дали посмотреть всё, что у них есть, был бы очень признателен.

Дядя понимающе усмехнулся. Ну да, уж по его-то просьбе мне покажут куда больше, чем если я бы обратился туда сам по себе.

— Деньги понадобятся немалые, — Василий нажал на самое больное место.

— Немалые, — признал я очевидное. — Но Леонид уже готов стать пайщиком.

— Если о больших деньгах речь пойдёт, не ему там решать, — напомнил отец. — Хотя всё равно хорошо.

Конечно, хорошо. Если придётся продавать паи, то, что пайщиком уже состоит царевич, привлечению покупателей очень даже поспособствует. Другое дело, много паёв продавать не сильно хотелось…

— Можно сразу на многое не замахиваться, — я решил предложить, так сказать, программу-минимум. — Что сложнее всего наполнять и поддерживать потом в рабочем состоянии артефакты для любых работ, связанных с резанием и сверлением железа, я и сам знаю.

Отец с братом понимающе закивали, дядя, увидев, что они со мной соглашаются, тоже разок кивнул.

— Вот с них и начать, — продолжил я. — Неужели не купят?

— Купить-то купят, — отец озабоченно огладил бороду. — Но сколько? Сам же знаешь, такие артефакты как раз из-за сложностей работы с ними и используют реже других…

— Мои будут чаще, — я решил попробовать себя в роли предсказателя. — Я в Александрове и Туле на таких артефактах собаку съел, и у меня они всяко дешевле выйдут, чем если по месту на заводах наполнять. И качество я обеспечу.

— Может и получиться, — признал отец. — Только ты бы вместе с ними ещё и что-то совсем ходовое и дешёвое выделывал бы, что уж точно бы покупали.

— Для тех же прессов и штампов, например, — вклинился Василий.

— Тоже можно, — не стал я спорить. А что, массовая дешёвая продукция больших прибылей не принесёт, но укрепиться на рынке очень даже поможет.

— Место-то под заводик присмотрел? — вопрос отца мне понравился. Раз про такое спрашивает, значит, уже согласен.