Антикварная книга от А до Я, или пособие для коллекционеров и антикваров, а также для всех любителей старинных книг

После Соболевского у нас уже не было крупных собирателей, которые бы могли выступать на равных с европейскими библиофилами. Не имея возможности угнаться за западным рынком, русские собиратели подходили к иностранным книгам как к диковинам. В этом смысле показателен пример Я. Ф. Березина-Ширяева. Богатый биржевой деятель слыл большим библиофилом и имел крупное собрание русских книг; что касается его увлечения книгами на иностранных языках, современникам приходило на ум то же выражение – «чушь-иностранщина!».

Описания иностранных книг, которые Березин-Ширяев помещал в своих «Материалах для библиографии…», вошли в анналы. С. А. Соболевский не раз дружески над ним подтрунивал. В одном из присланных библиофилу экспромтов были строфы:

В известном городе Лугдуне Жил некто Фишио Леон; Моими книгами не втунеНарод был очень восхищен.

Неспособность распознавать за латинизированными топонимами (Лион) и фамилиями (Леонарт Фукс) реальные географические названия или имена была характерна не только для Березина-Ширяева, но и для всей русской традиции, поддерживаемой и нынешними историками книги, и господами библиофилами.

В советские годы, как мы сказали, важнейшей сферой применения антикварных книг на иностранных языках было снятие красивых переплетов и последующая «пересадка» их на русскую книгу. Уже это одно вполне красноречиво говорит о том, насколько был мал спрос на иностранную антикварную книгу. После Второй мировой войны, когда иностранные книги XVIII–XIX веков попросту некуда было девать, издания XV–XVI веков отправились в Библиотеку имени Ленина, XVII–XVIII веков – туда же и в Библиотеку иностранной литературы, а вот книги XIX века пристроить так и не удалось. Преимущественно их путешествия завершились пожаром ИНИОНа в 2015 году: наконец сгорели и перестали досаждать более пяти миллионов книг, значительная часть которых была на иностранных языках…

Вообще хочется сказать про библиотеку ИНИОНа: преподносилось, что пожар имел страшные последствия для отечественной культуры. Действительно, пострадала часть книг библиотеки Института мировой литературы РАН, это наиболее серьезная потеря – среди утраченного было множество книг с дарительными надписями русских писателей. Но когда раздаются голоса о сгоревших материалах «Генеральной Ассамблеи ООН», «парламентских отчетах США с 1789 года», то речь идет не о рукописях, а о ведомственных изданиях – печатных стенограммах, давно уже размещенных в интернете (много больший ущерб нанес отечественной культуре пожар Библиотеки Академии наук в 1989 году). Ну и конечно, нельзя не вспомнить, что доступ в библиотеку ИНИОНа был настолько труден даже для ученых, что когда автор этих строк, в тот момент выявлявший прижизненные издания Фридриха Великого в коллекциях Москвы и Петербурга, еще не состоял в штате Академии наук, а предъявил лишь официальное отношение от Научного совета по истории мировой культуры РАН для изучения редких изданий в этой библиотеке, ему было отказано в доступе как «не состоящему в штате РАН».

Вернемся к «иностранщине». Единственным ценимым собирателями разделом безбрежного моря книг на иностранных языках, которое плескалось внутри СССР, была Rossica. Но не Rossica в том смысле этого слова, которое вкладывали в него Модест Корф и его сотрудники, а иллюстрированная Rossica. И опять оговоримся, не просто иллюстрированная, а хорошо иллюстрированная, подразумевая опять же не качество, а количество помещенных в изданиях иллюстраций. То есть, по сути, всегда большим спросом пользовались только увражи: будь то описание Александровской колонны или Исаакиевского собора А. Бетанкура, описание царскосельского Арсенала Ф. Жиля, многочисленные издания с описаниями России, российской армии и тому подобное. И уж конечно, очень ценимы были богато иллюстрированные издания путешествий XVI–XVII веков, Адама Олеария прежде всего.

Эти книги, в значительной степени составившие знаменитый 105‐й каталог Н. В. Соловьева («Редкие книги»), были особой вожделенной страстью советских библиофилов. В обращении их было мало, они разыскивались музеями… Но поскольку издания эти были на иностранных языках, то можно было при продаже не руководствоваться каталогом-ценником, а ставить ту цену, которую считал разумной товаровед магазина. Иными словами, покупались и продавались они более спокойно, чем русские редкости.

В 1990‐х годах, когда был поднят железный занавес, русские антиквары и библиофилы жадно набросились на западный антикварный рынок. Помню, как довольно долгое время А. Л. С., держа в руках 105‐й каталог, поочередно искал книги из этого свода редкостей в западных интернет-магазинах и агрегаторах и насколько были успешными его поиски в то время, особенно если говорить о тех скромных ценах, в которые эти книги были оценены. Однако менялась ситуация довольно стремительно: уже в 2000‐х годах, после того как выбрали все эти издания, новые поступления в магазины были уже менее соблазнительными, поскольку западные антиквары подняли цены в десятки раз. Да и былого изобилия также не стало.

Торговля же всеми остальными антикварными книгами на иностранных языках в СССР имела лишь одного покупателя – иностранцев, которые затем правдами и неправдами вывозили свои покупки, минуя таможенное оформление. По этой причине значительную долю таких покупателей составляли сотрудники посольств капстран в столице СССР. Они-то и разыскивали инкунабулы и гравированные увражи, соблазняя товароведов большими деньгами.

При этом далеко не все антикварные магазины брали иностранные книги. Напомним, что долгое время, до 1980-х, вся торговля антикварной и букинистической книгой велась в «твердый счет», то есть магазин сперва выкупал книгу у владельца за наличные, затем продавал ее с наценкой 20%. В этой связи к товароведам предъявлялось множество требований: чтобы не было такого товара, который бы не был продан со временем, чтобы выполнялся и перевыполнялся план, который спускался «Мосбуккнигой», «Ленкнигой» и прочими трестами. То есть сама система провоцировала занижение цен, чтобы книги быстро и гарантированно продавались, тем самым стимулируя развитие теневого рынка и формируя устойчивую неприязнь к официальной букинистической торговле.

С антикварной иностранной книгой было и того хуже: спрос на нее был не то что маленький, а ничтожный. Поэтому магазины эти издания практически не брали. Одним из немногих традиционно торгующих иностранными изданиями была «Академкнига» на улице Горького. На антресольном этаже этого огромного магазина и располагался самый крупный торговый центр антикварной книги, где помнили еще наших главных ценителей иностранной книги – президента Академии наук С. И. Вавилова и других колоссов книжного собирательства середины XX века.

Екатерина Ивановна Эриванцева (фото из газеты 1949 года)

Этот магазин торговал не только и, конечно, не столько антикварной книгой, поскольку система Академии наук в послевоенные годы имела поистине выдающееся финансирование и в целом отличалась от «мира простых смертных». Но «Академкнига» едва ли не единственная имела возможность, финансовую в первую очередь, торговать и иностранными изданиями. И прежде всего головной магазин на главной улице страны, улице Горького (ныне там модные магазины и давно уже нет книг; это большое здание на углу Пушкинской площади, от арки до бывшего Музея Революции, весь нижний этаж которого был занят книжным). Руководящую роль в «Академкниге» на улице Горького играла Екатерина Ивановна Эриванцева, с именем которой и связаны главные события на «рынке» иностранной книги – она, будучи профессиональным библиографом, быстро постигала сама мир иностранной книги и вводила в него неофитов, которые со временем становились большими коллекционерами (в числе которых, кстати говоря, был и А. И. Маркушевич). Так отдел, который формально был организован для снабжения академиков необходимой литературой, а неформально состоял под покровительством С. И. Вавилова, на некоторое время стал меккой книголюбов.

Мы не можем удержаться, чтобы не привести фрагмент из «Зигзагов памяти» – мемуаров слависта С. Н. Бернштейна, который описывает обстановку в «Академкниге» на рубеже 1940–1950-х. И хотя мемуарист не указывает имени хозяйки этого книжного салона на Тверской середины ХX века, это не значит, что Екатерина Ивановна была менее уважаемой, просто она имела очень запоминающуюся фамилию. Приведем дневниковую запись от 12 июня 1959 года:

Антресоли Эриванцевой! Сколько с ними связано интересных и полезных встреч и бесед! После войны заведовать букинистическим отделом книжного магазина Академии наук на улице Горького стала некая Эриванцева. До войны встречаться с ней мне не приходилось. Она не имела глубоких познаний в книжном деле, но была умна, достаточно образована, хорошо воспитана, знала языки. На первом этаже магазина в ее распоряжении была одна секция, где она обслуживала обычных покупателей. На втором этаже (а точнее – на антресолях) она владела сравнительно большой территорией, где стояли стеллажи с книгами. Именно сюда прежде всего поступали книги, а уже затем какая-то их часть опускалась вниз. Наверху стояли удобные кресла, большой стол, можно было снять верхнюю одежду. Сюда допускались только избранные, которые могли свободно любое время проводить возле стеллажей. Общепризнанным мэтром здесь был Сергей Иванович Вавилов, не только крупный физик, но и большой книголюб. Это положение он занял не потому, что был Президентом Академии наук. Бесспорно, он был выдающимся знатоком русской и европейской книги XVIII в., обладал большим личным обаянием, был хорошо воспитан. Второе место после Вавилова занимал Алексей Карпович Дживелегов. Постоянными посетителями по воскресеньям здесь были Абрам Маркович Эфрос, Леонид Петрович Гроссман, Константин Васильевич Базилевич, Николай Каллиникович Гудзий, Сергей Николаевич Дурылин… Мне удалось проникнуть в эту среду осенью 1947 г. с помощью моего друга Леонида Петровича Гроссмана. Появление на антресолях сравнительно молодого человека, имевшего, правда, уже степень доктора филологических наук и звание профессора, было неожиданным. Я прекрасно понимал, что здесь я должен завоевать авторитет поведением и редкими знаниями. Поведению придавалось большое значение. По рекомендации Гудзия на антресолях неожиданно появился известный актер Н. П. Смирнов-Сокольский. Однако очень скоро он начал вызывать к себе неприязненное отношение. Дело дошло до того, что по совету Эриванцевой Смирнов-Сокольский стал приходить сюда только в будни. Все это объяснялось тем, что этот цирковой трибун разрешал себе говорить слишком громко, перебивал других, активно жестикулировал. Через некоторое время Вавилов просто перестал замечать нового посетителя. Эфрос фыркал. Поднимаясь на антресоли по воскресеньям, он еще на лестнице громко спрашивал Эриванцеву: «Ковровый уже пожаловал?» В отличие от Смирнова-Сокольского я держался скромно и тихо, но этого, конечно, было мало. Нужно было иметь свое лицо, в какой-то области располагать редкими сведениями. Я отлично понимал, что ни славяноведение, ни языкознание здесь не пройдут. Совершенно неожиданно обнаружилась золотая жила, которую я начал активно разрабатывать. Однажды Вавилов спросил у Гроссмана о генерале Инзове, о его происхождении, о его специально придуманной фамилии (Инзов – инако зовется). Пушкинист Гроссман мог рассказать об Инзове лишь то, что имело непосредственное отношение к Пушкину. Зная о моих занятиях вопросами иностранной колонизации Новороссии и Херсонской губернии, Гроссман обратился за помощью ко мне. Я подробно рассказал о жизни и деятельности этого симпатичного генерала. Только после этого я почувствовал себя полноправным членом нашего кружка. Мне стали задавать вопросы, порой спрашивали советов, интересовались моими покупками. После Инзова мне пришлось не раз рассказывать о деятельности крупных государственных деятелей нашего Юга. Мой рассказ о деятельности А. Э. Ришелье был выслушан молча в течение полутора часов. Конечно, я все подготовил заранее и только ждал случая, чтобы свои свежие знания вылить на своих слушателей. Такой случай представился, и я с блеском им воспользовался. За купленные книги мы хорошо платили Эриванцевой, сдачи не брали. Часть этих денег, однако, шла на нас же. В воскресенье от часу до двух здесь подавалось черное кофе, на столе стояли коньяк и ваза с печеньем. За годы посещения антресолей Эриванцевой я узнал очень много интересного из истории русской и западноевропейской культуры, истории административного управления России, истории книжного дела… Первым ударом по нашему кружку была неожиданная смерть Сергея Ивановича Вавилова в 1950 г. Вскоре умерли Дживелегов и Базилевич, а затем ушла и Эриванцева. Встречи на антресолях прекратились. Однако еще часто о них вспоминал Гроссман, вспоминал всегда с тихой грустью. Гудзий утверждал, что кружок Эриванцевой – это единственный случай за советский период существования букинистического магазина-клуба.

«Роды растений» К. Линнея из библиотеки Ж.-Ж. Руссо (1764)

Из заметных персонажей в «Академкниге» на улице Горького стоит сказать и о работавшем там впоследствии «Ян Яныче», одно время полноправном хозяине антресолей. Он был, конечно, много осторожней, салонов никаких не держал, но и времена были иные; впрочем, он всегда имел под прилавком сберегаемые для доверенных покупателей редкости.

Пользуясь случаем, скажем и о нем, поскольку он вполне достоин того, чтобы его упоминать и с фамилией. Ян Янович Пазар (1919–2005) был латыш, семья которого перебралась в Москву еще в начале XX века. Закончив в 1941 году факультет языка и литературы Московского городского пединститута, он сразу по окончании вуза был призван в РККА в звании старшего лейтенанта юстиции: сперва в Латышской стрелковой дивизии, числясь в которой, служил военным следователем, в том числе в 1942–1943 годах в Ленинграде, затем в частях Прибалтийского фронта. Демобилизовался он в конце 1945‐го в том же звании, в каковом и вступил в службу. После войны он окончил Литературный институт как переводчик, занимался переводами с английского и, по большей части, с родного своего латышского. Благодаря знанию первого он был принят в магазин на улице Горького, где и проработал всю свою жизнь.

Значительный контраст с «Академкнигой» являл собой специальный букинистический магазин для торговли книгами на иностранных языках на улице Качалова (ныне Малая Никитская), открытый в большом сталинском доме в 1967 году. Он так и назывался – «Иностранная книга», в просторечии – «Качалка». Впрочем, генеалогически он был начат не с чистого листа и ранее теснился на улице Герцена, 24 (ныне Большая Никитская), а до того – был отделом в магазине «Иностранная книга» на улице Горького.

Конечно, значительную часть помещения там занимали «новые» книги, а рынок языковых словарей, альбомов по искусству, технической литературы на иностранных языках в годы советской власти был много более насыщен деньгами, нежели антикварная иностранная книга. Кроме того, сама торговля иностранной букинистической книгой сулила в те годы много большую прибыль книжнику, чем торговля книгами на русском языке. Скажете, что странно: с одной стороны, книги на языках мало кому были нужны, с другой – приносили больший заработок. Причина состояла в том, что на отечественные издания был каталог-ценник, согласно которому книги оценивались товароведом. А вот для иностранных книг такого не существовало, и, соответственно, тут уже была возможность для появления рыночных цен, размеры которых сдерживались исключительно строгостью товароведов.

Именно на улице Качалова был организован и специальный отдел с антикварными книгами. Даже архитектурно он был как будто алтарем этого храма книги: выделен в центре, выставлен П-образно высокими двухстворчатыми стеклянными шкафами и спереди отгорожен от торгового зала прилавками, на витринах которых лежали только книги XVII–XVIII веков. Может быть, это кажется обыденным, но в то время шкафы в московских магазинах были просто полками, так что стеклянные дверцы создавали подобие музея. И если в других отделах можно было зайти за прилавок, то здесь это представляло трудность даже при том, что каждый шкаф замкнут на висячий замок.

Царила здесь Фира, в миру – Эсфирь Юрьевна Ц***, которая ничегошеньки в антикварной книге не понимала, но торговала ею умело и даже с шармом. В то время как я ее помню, в конце 1980-х, когда она неумолимо гнала меня не то что от шкафов, а даже от прилавка, чтобы не мешал торговле, Фира уже была лицом этого магазина, его визитной карточкой. В отличие от других продавцов той эпохи, которые должны были заканчивать профильный техникум или даже Полиграфический институт, а для работы в магазине – знать и иностранный язык, Фира, как я понимаю, ничего такого не постигала.

Как-то даже странно это было для советской действительности, но Фира буквально выросла в букинистическом магазине: она была дочерью Софы. А Софа – кассиром этого магазина еще с той поры, когда он работал в тесноте на улице Герцена. Полагая, что для работы в «Иностранной книге» нужно именно то, о чем я говорил выше, Фира об этом ничуть не помышляла, после школы окончила необходимые для работы курсы парикмахеров и пошла работать по специальности. Но работала недолго: освободилось место продавца в отделе книг по искусству, и Фира была зачислена в «Иностранную книгу».

Без всяких шуток можно сказать, что Эсфирь Юрьевна, не знавшая иностранных языков, не имевшая специального образования, была много более ценным сотрудником этого магазина, чем любой другой, хотя бы и полиглот. В жилах ее текла такая кровь, которая позволяла ей продать любую книгу и очаровать любого покупателя. Она была прирожденным продавцом, азартным, обаятельным и умелым. Коллектив конфликтовал с ней, поскольку она знала себе цену и понимала, что могла бы с полным правом, подобно Людовику XIV и его «L’État c’est moi!», сказать: «Магазин на улице Качалова – это я!»

Но не все было у нее врожденным: несмотря на отсутствие корочки диплома, Фира умела и хотела учиться, чем, конечно же, отличалась от большинства работников букинистической торговли. А потому, встав на пути таких мастодонтов мира коллекционирования, как П. С. Романов, она усваивала то, чему в профильных техникумах и вузах не учат в принципе: что такое антикварная книга и как ею торговать, что такое печатная графика и сколько должны стоить гравюры. И если в книгах она по-прежнему понимала не так много, то в гравюрах уже отличала листы XVII века от XIX.

Мы уже упомянули о том, что наилучшими покупателями антикварных изданий на иностранных языках были сотрудники дипломатических представительств, а район, в котором магазин располагался, – как раз буквально кишел посольствами и консульствами. То есть значительную часть бенефициаров антикварного отдела магазина на улице Качалова составляли не коллекционеры, а богатые иностранные дипломаты, которые не знали, что такое вообще таможенный досмотр. Вероятно, в штате магазина кроме Фиры были и прикрепленные сотрудники Министерства добра и правды, но это к нашему рассказу отношения не имеет. И конечно, скажем уже вполне определенно: магазин на улице Качалова в последние десятилетия власти советов был главным антикварным магазином иностранной книги в Москве. Здесь в 1988 году начала свой путь в антикварной торговле Светлана Викторовна Чернышова.

Букинистический магазин «Иностранная книга» на ул. Качалова, д. 16, и Э. Ф. Ц*** за прилавком (из буклета 1986 года)

Говоря о коллекционерах второй половины XX века, всерьез интересовавшихся иностранной книгой, кроме А. И. Маркушевича мы должны назвать еще несколько имен. Во-первых, упоминавшегося П. С. Романова. Если Маркушевич шел в понимании антикварной ценности от текста, то Петр Степанович был прежде всего выдающимся коллекционером графики, как оригинальной, так и печатной. И наиболее ценным у него было собрание эстампа, но вместе с этим он особенно подбирал иллюстрированные издания, в том числе и иностранные. Мы надеемся, что когда-нибудь дочь П. С., Елизавета Петровна Романова, также крупный ныне действующий коллекционер, чудом сохранив ядро коллекции отца, опубликует и составленный им в рукописи каталог собрания.

Как и многие коллекционеры, Петр Степанович также имел некоторые фобии. Но в случае с этим собирателем фобия была губительной для объекта собирательства: у него была боязнь, что переплеты книг со временем рассохнутся. Это имело свои основания: собиратель особенно много внимания уделял художественному переплету, а собрание переплетов с суперэкслибрисами, выставку которых мы помогали устраивать в 1994 году, было у него, безусловно, самое крупное в СССР. И чтобы сохранить переплеты в первозданном виде, Петр Степанович не нашел ничего лучше, как смазывать их мазью со змеиным ядом. Наверное, не нужно особенно долго объяснять, что многие переплеты, особенно светлые сафьяны или опойки, посредством этой заботы получили отнюдь не новую жизнь.

Для нас лично мир иностранной антикварной книги связан прежде всего с фигурой Георгия Александровича Абакумова (1933–2011), или же просто Жоры, как его знали и коллеги, и московские книжники. Он был специалистом в области химической физики, доктором физико-математических наук. Поступив на физфак МГУ, начинал свой научный путь Георгий Александрович под руководством Рема Хохлова (впоследствии ректора МГУ и вице-президента АН СССР, бывшего страстным альпинистом и погибшего в 1977 году в горах). В 1959‐м Г. А. закончил университет, затем аспирантуру физического факультета, а в 1967 году перешел с кафедры волновых процессов физфака в Научно-исследовательский физико-химический институт имени Л. Я. Карпова, где и проработал всю свою жизнь. Он был талантливым и эрудированным ученым, однако книжникам более была знакома другая грань его одаренной личности.

Георгий Александрович был хорошо образован, разбирался в вопросах истории науки, но главным его пристрастием стало изучение языков. То была не самоцель, но средство к постижению первоисточников текста, в чем он видел некоторую сверхидею даже не для исследователя, но просто для пытливого читателя, каковым и являлся. Возможно, сейчас вам подумалось: ну это мы встречали многократно, когда некто начинает изучать английский ради Шекспира и тому подобное. Однако не таков был Г. А., который основные новые языки знал и без всяких таких затей, однако изучил он затем и латынь, и древнегреческий. Постигал он языки и значительно более непростые, скажем, персидский и арабский, объясняя нередко необходимость своих штудий конкретными примерами. Изучал он самостоятельно, по самоучителям и грамматикам, и уже в момент нашего с ним знакомства осваивал иврит.

В практическом смысле эти дарования и увлечения Г. А. имели прямое следствие: долгое время в Москве он оставался единственным человеком, которому можно было позвонить, и он приезжал посмотреть на те книги, даже язык которых безошибочно определить было нелегко (особенно это касается восточных рукописей). Причем делал это Г. А. исключительно бескорыстно.

Так удалось познакомиться с Г. А. и автору этих строк, поскольку М. Е. Кудрявцев нередко просил Г. А. о помощи в описании «иностранщины». С начала 1990‐х годов мы просто общались, и я ничем не отличался от других книжников, дивившихся начитанности и пытливости ума Г. А. Но со временем мы стали о чем-то беседовать, Г. А. помогал мне, помнится, в переводах с итальянского для одной из моих первых статей… Однако же полностью я оценил Г. А. в тот момент, когда темой моих аспирантских занятий стало изучение прижизненных изданий Галилея. Обычно я что-то рассказывал Г. А. или же распечатывал какой-то кусок своего текста и делал ксерокопии первоизданий; он забирал это с собой и при следующей встрече высказывал свое мнение как о прочитанном, так и о предмете моих изысканий. Будучи серьезным ученым, беседовал неизменно в довольно увлеченной и непринужденной манере, без всякого напускного умничанья.

Именно тогда я смог оценить натуру Г. А., и произошло это при обсуждении одного любопытного факта. Дело в том, что одним из серьезных и принципиальных вопросов изучения наследия Галилея является ведущаяся ныне дискуссия об авторстве анонимного «Диалога Чекко ди Ронкитти» – небольшой книжечки, напечатанной в Падуе в 1604 году и перепечатанной в 1605 году в Вероне. Это космогоническое сочинение было известно давно, его рассматривал Антонио Фаваро (1847–1922), самый знаменитый биограф Галилея. Оно считалось неким предвестником работ Галилея, каковых было немало в ту эпоху; первенцем же самого Галилея считается книга «О циркуле геометрическом и военном», напечатанная им в Падуе в 1606 году под собственным именем. Однако ряд новых ученых-галилеистов, прежде всего канадец Стиллман Дрейк (1910–1993), настойчиво стремились ввести «Диалог Чекко ди Ронкитти» в корпус безусловных галилеевских сочинений и посвятили своему открытию статьи и книги. Несмотря на очевидность такого предположения, одним из важных возражений является собственно язык этих книг. Обе они изданы не на латыни, так сказать, официальном языке науки того времени, а на итальянском. Но в итальянском и разница: «О циркуле» – на итальянском, а «Диалог Чекко ди Ронкитти» – на падуанском диалекте. Хотя Галилей этим диалектом и владел, но в действительности довольно сложно объяснить факт почти одновременного издания им в Падуе книг, которые различны по языку. И тезис «Кто же еще, если не Галилей!» вряд ли является безусловным доказательством.

Этот вопрос мы также обсуждали с Г. А., и мне удалось его увлечь этой проблемой, так что постепенно содержание «Диалога Чекко ди Ронкитти» сменилось обсуждением итальянской диалектологии. Уже не помню почему, но наши встречи с Г. А. на некоторое время прервались, и когда через несколько месяцев мы вновь сели за стол, то Г. А. вынул мои бумажки, изрядно перечерканные, также вынул и ксерокопию «Диалога», а дальше мне пришло время удивляться. Поправляя очки, Г. А. сказал: «Я тут поразбирался и понял, что Дрейк-то падуанского диалекта сам не знал, и перевод его не вполне верен; поэтому и выводы его я бы считал не самыми безупречными…» Оказалось, что в то время, пока мы с Г. А. не виделись, он вдобавок к своему отличному знанию итальянского освоил и падуанский диалект! И только лишь ради того, чтобы внимательно самому прочесть текст «Диалога Чекко ди Ронкитти». И в этом был весь Г. А., который представлял собой нетривиальное явление и как человек, и как ученый. Мне даже несколько совестно, что я забросил тогда свою диссертацию, а мои работы о Галилее ограничились лишь одной статьей в академическом ежегоднике.

Книга, изданная в связи с выставкой коллекции П. С. Романова (1994)

Также в контексте иностранной книги необходимо сказать и о таком крупном и знаменитом собрании, как «Библиотека А. Х. Вахитова». Особенно потому, что имя этого собирателя оказалось смешано с грязью. Итак, в середине 1980‐х годов на книжный рынок выплеснулось множество первоклассных экземпляров антикварных книг, русских и иностранных, которые имели на титульном листе личный штамп-экслибрис с указанным текстом. Мы боимся быть пристрастными, но то был едва ли не единственный выброс книг настолько исключительного качества и такого невиданного объема – много тысяч томов. Если говорить о сопоставимых заметных глазу собраниях, имевших свой штемпель, то можно вспомнить лишь богатейшую коллекцию артиста балета и хореографа Касьяна Голейзовского с фиолетовым штемпелем «Из библиотеки К. Я. Голейзовского».

Экслибрисы библиотеки Адама Вахитова

Но вернемся к «Библиотеке А. Х. Вахитова». Если сегодня читать каталоги аукционов, то мы увидим, что абсолютно все «антиквары» пишут, будто эти невиданного качества книги происходят из библиотеки… классика башкирской литературы Анура Хисматовича Вахитова. Вероятно, и классик бы не возражал, однако не только трудно было бы собрать такую библиотеку, живя в Уфе, но и совершенно не всегда имеется корреляция между богатством библиотеки и наличием статьи в Википедии о ее владельце. Другая версия, вовсе без раскрытия имени «А. Х.», совсем уж паскудная: «книжный могильщик, по слухам – бывший полковник КГБ», и конечно, рупором этой версии выступают авторы трудов по хронологии библиофильства и прочие литераторы, подверженные книжной лихорадке.

В действительности этого выдающегося коллекционера звали Адам Хасанович Вахитов (1902–1985), и был он крупным военным химиком, выпускником Военно-химической академии РККА, затем Института востоковедения (дипломатическое отделение, турецкий курс), участником Советско-финляндской войны, кавалером ряда наград, включая орден Ленина. В 1940‐х годах он занимался вопросами химии в Разведуправлении РККА, затем, став кандидатом военных наук, преподавал в Академии имени Фрунзе, а в конце 1940‐х вышел в отставку в звании полковника и далее работал на гражданских должностях.

Его книговедческие увлечения способствовали успехам на новом поприще, в основанном в 1952 году Институте научной информации (в дальнейшем – ВИНИТИ), главной задачей которого была подготовка знаменитых впоследствии реферативных журналов, издающихся по настоящее время. До 1970‐х годов А. Х. Вахитов руководил в созданном институте Отделом предварительной научной обработки научно-технической литературы (затем получившем более благозвучное название Отдела научного анализа и отбора мировой научно-технической литературы). То есть требовалось выписывать для АН СССР и для целей института множество научных изданий из‐за рубежа, и эту задачу он выполнял превосходно; до самой своей смерти занимал должность заведующего сектором ВИНИТИ. Под его руководством был издан капитальный многотомник «Мировая научная и техническая литература» (1969–1979), в котором описано около семи тысяч периодических и продолжающихся изданий по естественным наукам.

И уж конечно, в послевоенные годы Вахитов смог еще больше времени отдавать собирательству: будучи полиглотом, особенно увлекался книгами по философии, но не столько в современном понимании, сколько в средневековом, то есть подбирал издания классиков науки по физике, математике, естествознанию… Он считал этот раздел наилучшим в своей коллекции, хотя и русские книги, которые ныне нередко встречаются на аукционах, дают понимание о выдающемся характере этого собрания.

В конце жизни, подобно многим крупным собирателям, Вахитов озаботился судьбой собрания. Полагая, как классический советский собиратель, что передаваемые в дар сокровища готовы будут принять многие библиотеки, он поставил два условия. Во-первых, сохранять «Библиотеку А. Х. Вахитова» единым комплексом, во-вторых, издать каталог «Библиотеки А. Х. Вахитова». Но никакое крупное книгохранилище в конце 1970-х – начале 1980‐х годов на подобные условия не согласилось. Уж даже и не знаем, что казалось более трудным: сохранить ли в целости собрание или же издать каталог. Думается, что оба эти условия были невозможными для реалий того времени.

Тогда неутомимый собиратель выдвинул новую идею, достаточно необычную. Он решил подарить свою богатейшую коллекцию книг Польской республике, чьи книжные фонды серьезным образом пострадали как во Второй мировой войне, так и ранее, когда в конце XVIII века в Петербург была вывезена библиотека братьев Залуских. Не зная, как осуществить свой смелый замысел, Вахитов обратился в ЦК КПСС, писал просьбы на имя идеолога партии М. А. Суслова, но умер, так и не получив ответа.

Затем с его собранием произошло то, что происходит со всеми книжными собраниями, о которых владелец не успел позаботиться: наследники, всерьез утомленные ярусами книг, изможденные жизнью рядом с книголюбом, быстро избавились от наследства. Значительная часть книг была продана через «Пушкинскую лавку», но основное – уже на дому, потому что даже в те годы книжные магазины были не в силах переварить такие объемы. Бывшие в его квартире книжные спекулянты впоследствии сетовали на увиденную ими антисанитарию, на стопы книг в обертках после покупки, «ни разу не раскрытых». Но мы сомневаемся, что они сами когда-либо читали книги, которые были расставлены на полках в их роскошных квартирах…

В заключение скажем, что мы бы много дали за письменный перечень этого собрания, чтобы хотя бы в таком канцелярском виде можно было воссоздать тот выдающийся памятник собирательства, которым была «Библиотека А. Х. Вахитова».

Интернет

Всемирная сеть есть важнейшая часть антикварной книжной торговли последних лет. Даже поначалу казалось, что как печатный стан в XV веке быстро уничтожил переписчиков книг, так и в конце XX века привычная антикварная книжная торговля будет уничтожена интернет-торговлей. Но как кинематограф, а затем и телевидение не смогли уничтожить театр, как электронная книга не заменит полностью книги бумажные, так и интернет не уничтожит традиционного вида антикварной книжной торговли. Конечно, влияние интернета велико, однако отрасль наша – антикварная книга – связана не с будущим или прошлым, а скорее с самой Вечностью, поэтому никакие новшества не смогут фатально повлиять на нее. Ведь предмет нашего поклонения, в конце концов, – не книги для чтения, а памятники культуры для изучения и коллекционирования. Электронная книга лишь будет еще более помогать антикварной книге выделиться в самостоятельную (от прочей бумажной книги) отрасль.

Другой вопрос – о просто букинистической книге, которая легко может быть в скором времени заменена цифровыми носителями; я уж не говорю о новой книге, которая в виде pdf-файла в большинстве случаев более удобна; тем более что, купив бумажную книгу в магазине за пятьсот рублей, ты не имеешь возможности продать ее по прочтении даже за сто.

Но так ли удобен интернет для торговли антикварной книгой? Поскольку торговля – это, с одной стороны, продажа, а с другой – покупка, рассмотрим интернет-торговлю с этих двух позиций.

В качестве торгового представительства интернет кажется очень удобным, особенно в наших условиях, когда содержание обычного антикварного магазина оказывается весьма дорогостоящим предприятием: собственное помещение очень дорого, аренда каждый месяц изматывает, помещения для книг вечно недостает, налоги и прочие повинности возрастают, зарплата и декретные отпуска сотрудников ложатся на плечи антиквара, а покупательная способность сограждан при этом – постоянно падает… Однако если наконец вы устроите интернет-магазин, то вскоре выяснится, что в качестве единственного способа торговли он явно не подходит: сначала у вас купят книги, которые вы неверно оценили, потом начнут писать письма и предлагать «любую половину» за некоторые другие, а потом… интернет-магазин впадает в летаргию: несколько незначительных заказов в месяц – это оптимистический прогноз. И если изначально такая перспектива интернет-магазинов была под вопросом, то сейчас в общем-то ситуация именно такова. Но это речь о магазинах.

Несколько лучше дело обстоит с интернет-порталами, которые объединяют букинистов; особенно одним из них, работающим давно и несмотря на свою «кондовость» по дизайну, системе поиска и прочим критериям, удивляющим активностью и эффективностью. Когда антиквар или букинист выставляет туда свои книги, он платит за предоставление места на этом интернет-портале, вне зависимости от качества книг, цен, успеха в их реализации. То есть сам интернет-портал не может быть напрямую обвинен в сговоре с продавцом, и сохраняется видимость беспристрастности. Да и покупатель в данном случае порой в более выгодном положении, не имея никаких обязательств.

Поскольку эффективность интернет-портала оказалась много выше, чем отдельных интернет-магазинов, то сейчас букинисты одновременно могут выставлять книги на продажу как на общем портале, так и на своем собственном. В сущности, такая система представляет собой аналог крупных западных интернет-порталов, но со скидкой на российскую действительность. Однако в целом оказалось, что интернет-магазин намного лучше развивается, если он не просто интернет-магазин типа «антикварная книга – почтой», а представительство физически существующего магазина.

Наряду с тем, что интернет-торговля не требует наличия собственно магазина, она предоставляет продавцу широкую палитру для злоупотреблений, которые в офлайн-торговле возможны в значительно меньшей степени.

Самые невинные – увеличение стоимости почтовых расходов после заказа; особенно часто это встречается при заказе книг на европейских агрегаторах. Заказывая три одинаковые книги, покупатель гарантированно на две-три из них получит заявку на доплату почтовых расходов под всякими вымышленными причинами. Но это, повторимся, невинные. Основные же – это использование интернета для продажи книг с изъянами, а также банальных подделок под видом оригиналов. Ведь если к магазину или даже аукциону можно предъявить претензию, то к продавцу на интернет-агрегаторе – много труднее.

Фокус, освоенный соотечественниками с возможностью открыть счет за рубежом, – торговля «мертвыми душами». Механизм такой торговли прост. Когда главный российский антикварный интернет-портал рассылает новые поступления, оттуда копируются описания дореволюционных книг и загружаются на главный мировой агрегатор антикварной книжной торговли, описание просто транслитерируется; цена книги при этом увеличивается в три-четыре раза. Далее, если на общемировом агрегаторе поступает заказ на книгу, то у покупателя блокируются средства на карте, гарантируя тем самым оплату, а устроитель всего этого механизма выкупает, конечно поторговавшись, книгу у отечественного букиниста и далее отправляет ее почтой западному покупателю. Довольно остроумно, если не думать о том, что пересылка за рубеж антикварных книг требует более сложного оформления и порой невозможна вовсе.

Еще один удивительный вариант, уже не поточный, а точечный, когда единичные предметы, которые выставлены на будущий аукцион, обнаруживаются на другом ресурсе – общемировом интернет-аукционе, и опять в четыре-пять раз дороже, обычно с опцией «Buy it now». Таким путем я не раз встречал в рассылках западных агрегаторов собственные книги, которые выставлялись в тот момент на московских аукционах. То есть умники берут описание и фото с сайта русского аукциона, затем выставляют эти «мертвые души» на торги и ждут. Если книга заказывается, то умник выкупает ее на аукционе, а если не выкупает (цена, скажем, возрастает на торгах слишком высоко) – он отменяет заказ. Людям, знакомым с интернет-аукционами, кажется необычным, что продавец легко может отменять заказ, потому что для покупателя отменить заказ на крупной западной интернет-площадке чревато плохим рейтингом и прочими вещами, но для продавца это не имеет особых последствий.

Что касается покупателей, то для них интернет-магазин, если речь идет о букинистических книгах для чтения или работы, – прекрасный способ покупки. Но вот с антикварными книгами сложнее – описания у различных продавцов так неравнозначны, что иногда при указании «хорошая сохранность» можно получить затем по почте как идеальный экземпляр, так и разобранную на тетради книгу, притом еще и с библиотечными штампами; надо ли говорить, что в случае претензии продавец такой книги отвечает нечто вроде: «Книге почти сто лет, что вы хотели!» То есть риск сохраняется всегда, а система торговли по интернету в основном такова, что никто ни за что не отвечает. Чтобы не быть голословным, приведу описание продавца с одного интернет-портала, которое я прочитал, когда хотел заказать приглянувшуюся книгу:

«На штампы внимания не обращаю, если их наличие важно – считайте, что они есть. Я не имею возможности пролистывать все книги в поисках утраченных страниц, вкладок, вырезанных рисунков и т. п. Если дефект замечен – я об этом указываю сразу. Если нет – ответственности за это не несу (стандартный риск покупки старых книг, я тоже от этого иногда страдаю). На вопрос „Все ли страницы на месте?“ для недорогих и объемных книг могу ответить только в виде „Выглядит целой, утрат не замечено“» и так далее. Не каждый рискнет нажать на кнопку «купить» после прочтения такого текста.

К тому же в большинстве случаев крайне трудно вернуть книгу, которая оказалась в худшей сохранности, чем ожидалось; не говорю тут об обычном мошенничестве, которое встречается в любой торговле, по обе стороны прилавка. Высок риск получить факсимильное издание или вовсе подделку тогда, когда покупается как будто бы оригинал книги или рукописи. Особенно это касается покупок, приходящих из‐за границы. Причина же этой особенности в том, что отправить такую покупку обратно фактически невозможно. А если такая возможность иногда и существует, то требуется собрать бумаги для пересечения антикварной книгой или рукописью государственной границы. Тут еще раз напомним: никакая антикварная книга не может просто так, как коробка с ботинками, кататься туда-сюда через российскую границу. Вероятно, фактически это происходит, но лишь до того момента, пока таможня случайно или намеренно не проверит содержимое отправления с указанием «Book/Used book», и в случае обнаружения там антикварной книги довольно быстро для отправителя может стать реальностью уголовная ответственность за контрабанду культурных ценностей. Поэтому тот, кто имеет дело с антиквариатом в любой области, в том числе и книжной, должен раз и навсегда запомнить, что никогда нельзя идти на нарушение правил пересечения такими предметами границы России. Это не просто пустой призыв или азбучная истина наподобие «говорить неправду – плохо», потому что прекраснодушие или надежда на «авось пронесет» здесь может иметь большие и печальные последствия. Поэтому лучше раз и навсегда принять это за непререкаемое правило.

Отдельно надо сказать о том, что отечественный книжник/дилер/коллекционер, сделав заказ на интернет-портале или в интернет-магазине, умудряется начинать уже после этого бешено торговаться. Это, признаться, особенно распространено в городе на Неве, где характер книжников всегда был чрезвычайно бережливым, а нередко откровенно скаредным. Наиболее яркий рассказ последних лет – о том, как один знакомый антиквар продал через интернет книгу и отправил коллегу передать ее покупателю в обмен на деньги; оказалось, что заказал книгу антиквар, товаровед одного из старых магазинов на Литейном. Посмотрев экземпляр, антиквар сказал, что книга ему нужна, но он может заплатить за нее только в рассрочку, месяца на три равными частями (забрав книгу при первом платеже), либо оплатить со значительной скидкой, но также не сейчас, а через несколько дней… То есть, как следует из рассказа, заказ книги не означает ее покупки. Притом, даже если нельзя придраться к сохранности предмета, начнутся придирки к чему угодно, но унизительная торговля будет сопровождать абсолютное большинство таких сделок.

Интернет-магазин, как кажется, наиболее удобен при покупке книг «на запчасти» – когда вам нужно в свой экземпляр добавить недостающие иллюстрации или страницы или даже отыскать потерянный том многотомного издания. Но когда речь идет о покупке дорогих книг с автографами или действительно редких книг – тут вы почти всегда рискуете не только получить совсем не то, что ожидаете, но и потерять свои деньги. И чем выше цена книги, которую вы хотите заказать в интернет-магазине, тем выше сопутствующие тому риски.

Наиболее приятным было покупать книги в иностранных интернет-магазинах. Особенно это было плодотворно на рубеже 1990–2000‐х годов, но довольно быстро этот источник обмелел и ныне уже стал обыденным. В указанные же годы, когда благосостояние российских граждан благодаря бьющим из-под земли потокам денег сильно возвысилось, подняв цены не только на недвижимость, но и на предметы антиквариата, оказалось возможным совершать покупки за рубежом. Это счастливым образом совпало с этапом повальной «интернетизации» антикварной торговли на Западе. Таким образом стала доступной покупка таких книг, которые раньше были в диковинку или даже считались ненаходимыми; особенно тут отметим «Византийские эмали собрания А. Звенигородского» – поскольку издание было предпринято не только по-русски, но и по-французски и по-немецки. Причем поначалу на просторах интернета их продавалось несколько экземпляров одновременно – по разной цене; сперва были проданы те, которые оценивались дешевле, ну а потом и все остальные. Рынок одно время был наводнен экземплярами этой книги, да и сейчас ее покупка не представляет трудностей (хотя финансово такой шаг может быть болезненным).

Те, кто не мог позволить себе покупать на Западе «Византийские эмали», великолепные сюиты гравюр и литографий с видами Москвы и Петербурга или подобные книги, удовлетворялись в основном иноязычными книгами о России или эмигрантскими изданиями на русском языке, которые раньше считались редкими. Однако, как выяснилось впоследствии, в России непобедима существенная сложность: книги на иностранных языках русский покупатель откровенно не жалует. И если поначалу Rossica хотя бы как-то продавалась в магазинах и на аукционах, то ныне она пылится на полках, ровно так, как пылилась многие десятилетия на полках букинистов Западной Европы. С книгами русской эмиграции оказалось проще – они все-таки кому-то да нужны, и этот бизнес имел смысл, особенно когда лакуны своих собраний закрывали федеральные библиотеки.

Но, во всяком случае, существовал короткий промежуток времени, когда при посредстве сети Интернет из‐за границы хлынул поток невиданных доселе книг (особенно на этом сумел сделать бизнес ныне покойный автор многотомных компиляций, ранее остальных наладивший товаропоток между Европой и Россией). Теперь, когда и покупки за рубежом не являются чем-то непривычным, усложнились как поиск книг за границей, так и пересылка их в Россию. Ведь когда вступил в действие Таможенный кодекс Таможенного союза России, Белоруссии и Казахстана, то был утвержден и протокол «О порядке перемещения физическими лицами товаров для личного пользования…» и приложенный к нему перечень товаров «запрещенных или ограниченных ко ввозу и (или) вывозу». Так вот, согласно этому документу, по которому мы живем с 2010 года, «культурные ценности», к разряду которых традиционно относятся редкие книги и рукописи, оказались запрещены не только к вывозу, но даже ко ввозу «в международных почтовых отправлениях» (приложение 2, ч. I, п. 4.5). Итак, если посылка будет вскрыта и в ней увидят старинную книгу, то сперва вас изрядно помучают на предмет таможенного оформления и заключения эксперта, а когда эксперт напишет правду, то книга будет отправлена обратно, и риск этого крайне велик. К тому же не так давно сильно ограничена сумма беспошлинного ввоза, что еще более усложнило получение старых книг по почте, даже несмотря на радикальное улучшение работы почтового ведомства.

Вряд ли стоит задаваться вопросом на тот счет, почему ввозить лично культурные ценности не возбраняется, а по почте – строго запрещено; тут уж законодательство новой России переплюнуло прежний режим, который ограничивался только запретом на вывоз. В любом случае культурных ценностей с 2010 года на нашу родину ввозится меньше, и страдает от этого не столько заграница, сколько отечественное коллекционирование.

Иудаика

Говоря об иудаике, то есть книгах на иврите и идише, нужно сразу ограничить эту область применительно к российской антикварной торговле. Дело в том, что книг на иврите, которые были бы ценны для собирателей, прежде всего инкунабулов и палеотипов, в России практически нет, за исключением разве что государственных собраний. Сверх того, полностью отсутствует в России и спрос на книги на иврите. То есть, говоря определенно, антикварного рынка старопечатных книг на иврите внутри России не существует. Это выглядит какой-то насмешкой в контексте того, что именно в России живет и работает один из лучших в мире специалистов по еврейским инкунабулам – профессор Семен Якерсон.

Есть огромное число богослужебных книг XVIII, а особенно XIX века на иврите, но они, во-первых, обычно в удручающей сохранности, а во-вторых, совершенно не имеют коммерческого интереса. Если попытаться их продать, то сделать это в принципе невозможно. И даже продукция первой в Российской империи еврейской типографии Боруха Ромма, которая работала с 1790‐х годов в Гродно, а затем переехала в Вильно, не вызывает энтузиазма у коллекционеров.

Собственно же «иудаикой» в антикварной торговле традиционно называются не просто все еврейские книги вообще, а книги, которые отличны даже языком, поскольку они напечатаны не на иврите, а на идише. Именно идиш – основной язык европейского еврейства до Холокоста – получил новое развитие после революции 1917 года, когда евреи, как и прочие нацменьшинства, обрели свободу и даже привилегии – государство рабочих и крестьян поначалу крайне трепетно заботилось о национальных языках и о развитии национального образования, книгопечатания, искусства… Именно это тяжелое в экономическом плане время, на рубеже 1910–1920‐х годов, оказалось животворным для творчества целой плеяды блестящих писателей и художников, прежде всего связанных с Лигой еврейской культуры (Культур-Лиге, или Культур-Лигой). Благодаря их участию и возник феномен иудаики в русском книжном искусстве, столь ценимый коллекционерами.

Лига была основана в январе 1918 года в Киеве для пропаганды идиша как основного языка восточноевропейских евреев (в противовес сионизму, который настаивал на иврите). Идиш оказался в начале XX века новым направлением развития еврейской культуры – еврейским модернизмом, если сказать применительно к культуре XX века. Культур-Лига же стала «еврейским наркомпросом» и имела в своем составе массу секций по основным направлениям деятельности: секции образования (дошкольная, школьная, взрослая), театра, музыки, литературы, пластических искусств, издательская секция и так далее, вплоть до открытого в 1920 году музея. Художественная секция Культур-Лиги начала работу в июле 1918 года.

В 1918–1920 годах, в эпоху Гражданской войны, было открыто более ста отделений Культур-Лиги на Украине; а с установлением советской власти организация 17 декабря 1920 года была объявлена подчиненной новой власти – началась усиленная коммунизация, закончившаяся в 1924 году присоединением оставшейся части в Наркомпросу. Но поскольку Культур-Лига, с одной стороны, приняла новую власть (несогласные члены руководства уехали в 1921 году в Варшаву), а с другой стороны, сама новая власть поначалу заботилась о нацменьшинствах, то еврейское просвещение пошло даже восточнее: по всей стране были организованы отделения Культур-Лиги (при этом административно центр был «назначен» в Москве), а в 1921 году в Москве была организована и художественная секция (в нее вошли и знаменитые впоследствии еврейские живописцы). Впрочем, в 1924 году, как мы сказали, еврейскому культуртрегерству партия положила конец, и нужно было принудительно ассимилироваться с великим русским народом. Не удалось выжить и той части организации, которая переехала в 1921 году в Варшаву, – несмотря на некоторое развитие, она в 1925 году там завершила свой путь. Дольше всех просуществовал издательский отдел – после ликвидации Культур-Лиги он был зарегистрирован как самостоятельное «кооперативное издательство», расцвел в годы НЭПа и был окончательно ликвидирован в 1930 году, на волне «великого перелома».

Издательство «Культур-Лига» с самого начала преследовало те же цели, что и сама Лига – просвещение евреев и упрочение языка идиш как основного языка еврейской общины. То есть издавались преимущественно учебники, учебные пособия и хрестоматии, детская литература, изредка проза и поэзия. Средний тираж изданий в середине 1920‐х годов составлял порядка пяти тысяч экземпляров, хотя учебники обычно печатались и в большем количестве, а «изящные издания» – в сильно меньшем. Несмотря на скудную полиграфическую базу и заметные, особенно поначалу, проблемы с бумагой, к своей издательской деятельности общество сумело прилечь как авторов, так и художников. Что касается последних, то единственной областью среди продукции Культур-Лиги, где им можно было реализоваться, стали детские книжки. И, как можно видеть по экземплярам этих изданий, традиция здесь всегда давала свободу творчеству, порой даже перераставшему в художественный эксперимент. Этот синтез и был причиной того, что невзрачные для простака детские книжки были со временем признаны шедеврами книгоиздания первых пореволюционных лет и именно художественная часть оказалась наиболее знаменитой, и именно в связи с еврейскими художниками имя Культур-Лиги остается известным до сих пор.

Культур-Лига – вечный памятник книге, рожденной в эфемерном микромире творчества еврейской свободы, который затем был безжалостно уничтожен. Недаром этот феноменальный этап развития национального искусства называют временем еврейского Возрождения.

Что же это за книги? Это издания, иллюстрированные выдающимися еврейскими художниками ХX века, входившими в художественную секцию Культур-Лиги – Марком Шагалом, Элиэзером Лисицким, Иосифом Чайковым, Натаном Альтманом, Иссахар-Бер Рыбаком… Поскольку, как мы сказали, расцвет Культур-Лиги (до большевиков) был связан с большими экономическими трудностями, внешне книжечки эти непрезентабельны, крайне просты по полиграфическому исполнению, и почти всегда они отпечатаны в один цвет, даже обложка. Для воспроизведения рисунков использовался наиболее простой и доступный способ – цинкографское клише. Лисицкий оформил своими рисунками целую серию книг небольшого формата – «Детский сад». Отдельно надо сказать о книжке «Ингл-Цингл-Хват» («Озорной мальчишка; сказка в стихах Мани Лейба». Иллюстрации Э. Лисицкого. Киев: Еврейское народное издательство, 1919). В четвертую долю листа (25 × 20 см), также не цветную внутри (12 страниц текста, иллюстрированного штриховыми рисунками), но с прекрасной цветной обложкой. Марк Шагал оформил несколько детских книг, а в начале 1920‐х выполнил типовую обложку журналу «Штром» («Поток», 1922–1924), исполнил цветную обложку книги стихов Д. Гофтейна «Тройер» («Скорбь», 1922) – красивую, но сравнительно частую на фоне аналогичных изданий (сверхзадачей остается найти хорошо сбереженный экземпляр, потому что отвратительная бумага эпохи сделала эту книгу находимой только в виде руины).

Таких книг – оформленных выдающимися еврейскими художниками – найдется не так мало, и, в сущности, собрать их хотя и трудно, но возможно; нужно лишь уметь ждать. Кроме того, ввиду неграмотности основной части населения в языке идиш, а также отсутствия у многих на компьютерах такого шрифта, этим книгам трудно бывает добраться до цивилизованной торговли, ведь без знания языка книгу чаще всего и не описать, и не назвать. То есть антикварной торговле книгами на идише препятствует «языковой барьер». Впрочем, в остальном мире с этим научились справляться… Однако когда, помнится, мой коллега покупал «Козочку», то никакого идиша не знал ни он, ни владельцы, – несколько десятилетий перед тем она хранилась в семье именно как «Козочка» Лисицкого.

Несмотря на широту темы, настоящих шедевров в данной области – лишь два. Они настолько же редкие, насколько и дорогие. Это «Пражская легенда» и упомянутая «Козочка»; обе иллюстрированы Элиэзером Лисицким.

«Пражская легенда»

«Синес Хулин: Ейне фун ди гешихтен» («Пражская легенда»), поэма Моисея Бродерзона, изданная в Москве издательством «Шомир» в апреле 1917 года. «Шомир» – это, собственно, даже не издательство, а кружок еврейской художественной эстетики, существовавший параллельно с основанным в 1916 году Московским отделением Еврейского общества поощрения художеств, председателем которых (и кружка, и филиала общества) был выдающийся деятель еврейского просвещения Яков Каган-Шабшай; он же финансировал в значительной мере их деятельность, а также покупал их произведения в мыслях о будущем Музее еврейского искусства; он же предоставил «Шомиру» помещение своего бюро в Гусятниковом переулке (Мясницкая).

В «Шомир» входили в том числе художники М. Шагал, П. Хентова, Э. Лисицкий, скульптор И. Чайков, поэт М. Бродерзон, теоретики искусства Я. Тугендхольд и А. Эфрос, другие представители еврейской молодежи. Программа кружка «Шомир» состояла в возрождении еврейского искусства, исток которого, как они декларировали, – «прорастающие друг другом европейский модернизм и народная художественная традиция». В плане книгоиздания они не хотели заниматься тем, чем занимались их коллеги в Петрограде – выпуском открыток, и не желали брать на себя массовой просветительской работы, как будет вскоре в Культур-Лиге. «Шомир», напротив, решил зайти с другой стороны – со стороны «высокого искусства», и анонсировал серию библиофильских изданий. «Программным», эталонным изданием стало самое первое – «Сихат хулин» (то есть «Праздная беседа») – средневековая пражская легенда, положенная на стихи М. Бродерзоном. Издание было призвано наглядно продемонстрировать то, как должна выглядеть настоящая книга Народа Книги. И это удалось: ввиду отсутствия декоративного шрифта, который бы удовлетворял замыслу, текст был написан сойфером (то есть еврейским писцом), а иллюстрации – декоративный заглавный лист, богатые орнаментальные рамки, обнимающие текст, концовка – были нарисованы Элиэзером Лисицким. Существует мнение, что книга была литографирована, но это не так – по своей технике это цинкография (то есть воспроизведение штрихового рисунка посредством цинкового клише; вот почему на книге указано «клише и печать – Ю. Вельман»). Особенно интересно внешнее оформление – книга была исполнена в виде традиционного еврейского свитка, то есть весь текст был отпечатан на одной стороне листа, листы поочередно склеены, скручены в свиток (длиною чуть более четырех метров); затем свиток укладывался в деревянный ковчежец из двух половин, скрепленных шнуром, и влагался в парчовый чехол; на ковчежце имеется рисунок, нанесенный в технике выжигания. Это издание было осуществлено на средства Каган-Шабшая и ему же посвящено, а его экземпляр – в ковчежце, подаренный Каган-Шабшаю самим Лисицким, – лежит в витрине Музея книги РГБ.

Принято считать, что тираж этой книги составил 20 экземпляров в виде свитков, которые были все раскрашены художником и пронумерованы, а также 110 – в тетрадях со специально отпечатанной обложкой; экземпляр в тетрадях не раскрашивался – иллюминован там только заглавный лист. Но печатался весь тираж одновременно, всегда текст размещен на одной стороне листа, и лишь фальцовка и приведение экземпляров к надлежащему окончательному виду производились двумя путями: для особых экземпляров листы склеивались поочередно в свиток, а обычные экземпляры получались посредством фальцовки листов попарно текстом наружу (как до сих пор делается при изготовлении японских ксилографических книг), а затем такие двойные листы сшивались в тетрадь. Иногда в литературе вопроса встречается высокопарное «переплетено в виде кодекса», но в сущности – это обычное скрепление на прокол у корешка. Бумага для всех экземпляров употреблена одна и та же – белая не слишком плотная лощеная бумага хорошего качества.

Судя по тому, что «Пражская легенда» в ковчеге действительно представляет собой исключительную редкость, а экземпляров в тетрадях только у нас было как минимум три и несколько проходили неподалеку, то складывается впечатление, что численность той части тиража, которая издана в виде тетради, сильно превышает указанное число 110. Как минимум раз в пять. Собственно, многие из таких экземпляров и имеют заглавный лист без всякой раскраски, что подтверждает нашу мысль о том, что простых экземпляров «Пражской легенды» было отпечатано сильно больше, нежели декларированные 110.

Отдельно нужно сказать о некоторой особенности антикварного рынка в случае с «Пражской легендой». Столь сильное различие, когда экземпляр в свитке стоил много десятков тысяч долларов и все равно был ненаходим, а обычный экземпляр трудно было продать за пять тысяч, хотя бумага их не отличалась при издании, быстро спровоцировало традиционную реакцию антикварного рынка: время от времени появляются экземпляры книги в свитке, полностью раскрашенные «поклонниками творчества» Лисицкого, но поскольку ковчег сделать заново затруднительно, то при этом говорится, что «к сожалению, экземпляр без ковчега». Как правило, это мастерски переделанный экземпляр обычной части тиража, только уже разделенный на листы, отпрессованный, заново склеенный, раскрашенный. Вроде как основа подлинная, но на выходе – искусный фальсификат.

«Козочка»

«Хад-Гадья» (Цикл иллюстраций Элиэзера (Эль) Лисицкого к еврейской песне, завершающей пасхальный Седер; точный перевод названия песни – «Один ягненок»). Киев: Культур-Лига, 1919. Папка, в которую вложены 12 листов, скрепленных по левому краю льняной нитью. Порядок листов: заглавный лист (цветной), титульный лист (в одну черную краску), 10 листов цветных иллюстраций. Бумага плотная, чуть желтоватая. Издательская папка сделана из одного листа высотою в размер блока: собственно верхняя часть, спинка и клапан. Бумага папки ломкая, лилового цвета. Тираж 75 экземпляров.