Буря

Но этого мало. Пусть Кутепов отыскивает магов, способных создавать защитные барьеры между предприятиями, цехами, представляющими опасность для населения и жилыми кварталами. Поменять законы об охране труда. Нельзя позволить такую роскошь, как потеря рабочей силы, станков и зданий.

Значит, пусть Иосиф Виссарионович Джугашвили срочно создает комиссию, которая плотно займется проверкой состоянии предприятий, проверит также инструкции по технике безопасности, озаботится внесением изменений в эти инструкции. Понимаю, что это даже не полумеры, а четверть мер, но что делать?

М-да… Ну почему же я озаботился этим только сейчас? Кто же мешал заниматься техникой безопасности и охраной труда раньше? Вот, как всегда. Как только жареный рак на горе свистнул, так и шевелимся.

Обидно, что и спросить не с кого, только с себя. Но можно каяться, побиться головой о стенку. Я бы побился, если бы это помогло.

Сколько вопросов, которые должен решать я сам!

Что ж, при абсолютной монархии это неудивительно. Я же олицетворяю одновременно три ветви власти: исполнительную, законодательную и судебную.

Но судебные функции я покамест стряхнул с ушей. Существуют законы Российской империи, существуют суды. Вот, пусть они и разбираются, выносят решения, а указы императора, отменяющие или уточняющие те, или иные решения, подождут. Единственное, что я сделал своей властью — наложил мораторий на деятельность судов присяжных. В общем-то, ничего против таких судов не имею, но в период военных действий отвлекаться на подбор самих присяжных заседателей, на прения сторон и вынесение решений посчитал нецелесообразным. Судьи, особенно те, кто выносил решения по делам, связанными с особо тяжкими преступлениями взвыли, понимая, какая ответственность на них сваливается, но переживут.

Зато своим указом учредил Военно-полевые суды. Церемонится с теми, кого застали на месте преступления, времени нет, но передавать судебные функции Комитету Государственной Безопасности или Министерству внутренних дел, тоже чревато. Иначе может получиться, как в моей истории с ВЧК, получившей право внесудебной расправы. Можно спорить — насколько чекисты воспользовались таким правом, но важен сам факт — решения, принятые без суда, сообразно лишь революционному интересу. Такого здесь быть не должно.

Жаль, что в этом мире не было Первой русской революции, так взял бы за основу старое Положение, введенное Столыпиным. Поэтому, пришлось задействовать своего старого друга (точнее, друга Павла Катафьина), Дмитрия Родионова, чтобы он составил небольшой проект.

Сам ли писал, совещался ли с кем-то мой личный юрист, я не знаю, но получилось у него неплохо.

Значит, в «Положении о военно-полевых судов» указывалось, что при «судопроизводстве по очевидным делам, связанными с правонарушениями и преступлениями как военнослужащих, так и гражданских лиц, независимо от пола и возраста от двадцати одного года, следует руководствоваться ускоренным судопроизводством».

Подумав, я вычеркнул слово «правонарушения», оставив лишь преступления, а еще сократил возраст с двадцати одного года до восемнадцати лет. Двадцать один год — это уже слишком. Я бы вообще ввел полную уголовную ответственность с шестнадцати лет, но это будет противоречить Законам Российской империи.

Значит, в случае «нападения на военных, полицейских, а также лиц, занятых на государственной службе, а также в преступлениях, связанных с разбоем, грабежами и убийстве, преступники, задержанные на месте, предаются военно-полевому суду».

Так. Вычеркнуть слово «преступник» или оставить? Преступником, как известно, может признать только суд. И что вставить? А вставлю-ка я слово «злоумышленник». И все правильно, и не придерешься с точки зрения формальности.

Итак, «захваченные на месте преступления, или виновность коих в совершении, или покушении, или приготовлении террористического акта (нападение на лиц, чья деятельность связана с исправлением государственных обязанностей) подлежат суду, в состав которого входят представители военного и гражданского ведомств».

Военно-полевые суду назначаются генерал-губернаторами и воинскими начальниками губернии, утверждаются Его Императорским Величеством…

Вычеркнуть или оставить? Ладно, оставлю. Утвержу я состав. Или утвердю? В крайнем случае перепоручу Джугашвили, пусть изучает.

Что дальше?

«Военно-полевой суд состоит из председателя и трех членов. В составе суда один воинский чин из числа старших офицеров, чин полицейский и два гражданских чиновника. Председатель суда выбирается членами суда».

А это что тут за демократия? Навыбирают. Умные люди начнут отказываться от таких почестей, а дураки полезут, да наломают дров. Итак, пусть председателем суда становится воинский чин. Думаю, воинский начальник губернии не отправит в суд никчемного или недалекого человека. И к военным у меня почему-то больше доверия, чем к гражданским. Военные они в корень зрят, и не отвлекаются на сторонние раздражители, а гражданский склонны слишком много думать прежде чем начать действовать.

«Судебное заседание проводится без участия в нём прокурора».

Нет уж. Пишем, что «в военно-полевом суде должен присутствовать представитель прокуратуры». Прокуратура — глас государя и надежда, что нормы права будут соблюдаться. Впрочем, о каких нормах я говорю, вводя полевые суды?

А зачем нам четыре человека? Достаточно воинского чина, прокурора и полицейского.

Так, и что это у меня получилось? А получились у меня «чрезвычайные тройки». Хм… Как в том анекдоте. Чтобы не пытались собрать, все равно автомат Калашникова получается. Ладно, пусть будет. Прокурорский чин станет проверять на соответствие законов империи, а чин военный — на соответствие с установленными правилами и тем, что злоумышленник и на самом деле совершил преступление. А полицейский определяет тяжесть содеянного и количество доказательств.

Значит, «военно-полевые суды проходят без защиты, при закрытых дверях. Но обязательно наличие свидетелей». Согласен. Защитник всегда сумеет найти какую-то зацепочку. Дескать — топора у злоумышленника не было, а если и был, то ржавый, да и не свой это был топор, он у соседа одолжил.

«Приговор должен выноситься не позже чем через 72 часа и в течение 72 часов приводиться в исполнение по распоряжению начальника гарнизона. Осуждённые имеют право подавать прошение о помиловании на имя губернатора или императора».

Эх, меня же опять завалят бумагами. Пусть. Но вставлю сюда фразу, что члены военно-полевых судов несут ответственность за ненадлежащее осуществление своих обязанностей, вплоть до лишения жизни и имущества. Сурово, но необходимо.

Ещё есть проблемы.

Мезинцев докладывал, что некоторые генералы недовольны руководством армии. К Рокоссовскому у них претензий нет, а вот министр обороны, то есть, военный министр и начальник Генерального штаба вызывают недовольство. С чего бы вдруг? Им кажется, что заняв кресло в верхах, у кого-то дело пойдет лучше? Возможно, что и так.

Вот, что хорошо, так это то, что Мезинцев обзавелся агентурой в армии. А ведь поначалу стеснялся.

Значит, ряд генералов недовольны? Хм… Может, стоило озаботиться и на место Говорова с Шапошниковым поставить генералов, имеющих боевой опыт? Но где бы мне таких взять? Большой войны Россия не знала уже давно, с русско-турецкой, а небольшие стыки, проведенные где-нибудь в Иране или Афганистане — не в счет. И Говоров и Шапошников, да и Рокоссовский, в реальных боях командовали максимум, ротой. Нет у них школы Первой мировой и гражданской, что тут поделать? И ни у кого опыта нет, за исключением немцев и французов.

Дело-то в том, что военный министр и начальник Генштаба — должности не только политические, но и управленческие. Они знают то, чего не знают другие. Цифры в отчетах — всего лишь цифры, а нам нужно знать в реальности — то, что у нас есть, а главное то, чего нет. Они знают, что, чего и сколько есть на самом деле у армии. Говоров с Шапошниковым прекрасно знают о том, что сможет поставить наша промышленность, а что нет. Как выполнить заявки, в полном ли они объеме, или нет.

Предположим, поставлю я на их место людей, популярных в армии. Кстати, кого? Армия тоже не есть нечто застывшее, монолитное. Но, пусть поставлю. И что дальше? И сразу же пойдут нестыковки и заморочки. Аппарат начнет упираться, а то и откровенно саботировать приказы и распоряжения вышестоящих начальников. Конечно, я по нему пройдусь железным катком, кого-то отправлю в штрафные роты (кстати, их у нас ещё нет, а следует завести), а кого-то и расстреляем, но сколько это займет времени?

Бюрократический аппарат складывается годами, а от него зависят такие вопросы, как поставки боеприпасов, провизии и обмундирования. Выбей один кусочек, или звено, так на его восстановление понадобятся недели, а то и месяцы. А за это время франко-немецкие войска пройдут километров сто, а то и двести, сломают отлаженный механизм поставок. Оно мне надо?

Уж пусть лучше Мезинцев возьмет недовольных генералов и полковников под особый контроль, чтобы при малейшей угрозе мятежа, потенциальных мятежников отстранить от власти, а то и уничтожить.

Сейчас вот задумался — а не были ли правы большевики, приставлявшие к командирам особых комиссаров? Собственно, это ещё до большевиков началось, а со времен Великой французской революции, но не суть важно.

Комиссар имел право вмешиваться в действия командира, отменять его приказы. Что было уместно во времена гражданской войны, стало ненужным и крайне опасным в Великую Отечественную. Не зря же институт комиссаров был отменен, а на его смену пришел институт замполитов.

Вот так бы сейчас. Ввести заместителей по работе с личным составом. Вмешиваться в распоряжения и приказы командиров заместители не смогут, а вот присматривать за ними сумеют.

Но подумав, от этой идеи я пока отказался. Нет у меня ни кадров, ни времени. К тому же, слишком демонстративно выражать недоверие к офицерам, тоже не есть хорошо. Неизвестно ещё, что хуже — оставить командира дивизии без надзора, или приставить к нему надзирателя?

Война очень многое обнажает и раскрывает. А ещё увеличивает количество проблем. Некоторые можно было предвидеть, но как их предотвратить? Например, с началом войны сотни, если не тысячи мальчишек рванули на фронт, полагая, что без них победы не одержать. Где-то, очень глубоко в душе я их понимал. Может, на их месте и я бы рванул. Но для железнодорожных жандармов эти юные герои, желающие стать «сынами полка», стали настоящим бедствием. Ехали на крышах вагонов, забирались в угольные ящики. Срывались, падали в реки, попадали на рельсы. И что с ними делать? По мне — драть их, как сидоровых козлушек, а потом отправлять домой. Но нельзя. Все-таки, у ребятишек патриотическое чувство и гасить его поркой не следует.

Пришлось принимать специальный Циркуляр для жандармов и полиции «О порядке препровождения малолетних, самовольно отправившихся на театр военных действий с целью вступления в ряды действующей армии». Задержанных предписывалось доставлять родственникам, но, «щадя их патриотические чувства, доставлять без ущерба самолюбию детей, при бережном и сердечном к ним отношении».

Ладно, пусть полиция разбирается. Ей, конечно, и так работы много. А тут ещё новые виды преступлений. По мелочёвке, они были и раньше, но теперь обретают массовый характер. Например — на рынках появляются в большом количестве солдатское белье, шинели, а особенно сапоги. Полиция задерживает торговцев, конфискует казенные вещи, а у торгашей одно объяснение — обменял или приобрел у солдатика. Чаще всего шинель меняют на пару бутылок самогона, а сапоги — бутылок на пять, а то и шесть. Солдатские вещи добротные, им сноса нет.

И что дальше? Торговцев сажать в тюрьму смысла нет, а вот солдатик, появившись в части, опять потребует сапоги или шинель. И не оставишь же его без шинели, да с голыми пятками.

Значит, надо ужесточить наказание для тех, кто продает казенные вещи, равно как и для тех, кто их покупает. Для военнослужащих продажу хоть белья, хоть сапог приравнять к утрате оружия, а для торговцев, вместо куцего штрафа, назначать уголовную ответственность, как за скупку краденого. Не знаю, сумеем ли мы таким образом прекратить разбазаривание государственного имущества, но все-таки, наказание должно быть.

Мне на колени запрыгнул Васька и замурчал.

— Ну то, можно и передохнуть немного, — пробормотал я и принялся почёсывать кота за ухом.

Глава 4

Пропаганда и агитация

А кто сказал, что будет легко?

Фраза избитая, заштампованная до жути, но я её опять повторяю.

Война — это не только бои, сражения и окопы, но это ещё пропаганда и агитация. До термина «информационная война» здесь ещё не додумались, но эта война уже идёт.

Меня не волнует — как подают на Западе свои действия, мне важно отношение к войне своего народа. Пока народ реагирует очень правильно, но пускать все на самотек нельзя.

Газеты, разумеется, посылают на фронт своих корреспондентов, печатают списки убитых, раненых, пропавших без вести. И сводки, что дает Генеральный штаб, тоже печатают. Разумеется, после того, как данные проверит военный цензор.

Все правильно. Но одних лишь гражданских газет маловато. Правильно, что охватываем население, но нужно думать и о бойцах.

Военный министр Говоров только кряхтел, когда получал от императора очередную «вводную», потом не выдержал, попросил ввести в штат нового заместителя, отвечающего за информационную политику Вооруженных сил Российской империи, а ещё — целое управление, которое станет собирать сведения, поступающие с фронтов и давать им надлежащее оформление. Вот, ключевое здесь — надлежащее оформление поступающей информации. Сводки-то министерство и так получает. А вот подача военной (не говорю про секретную!) информации — вопрос отдельный.

В заместители министр наметил некого генерала Введенского, а информационное управление поручил возглавить Кириллу Симонову. Управление, разумеется, не масштабов моего времени. Пять человек — скорее на отдел тянет, но пусть так. Возможно, со временем оно вырастет до полноценного Политического управления? Посмотрим.

Фамилия Введенского мне ни о чем не говорила, а Кирилл Михайлович Симонов в моей истории больше известен как Константин Симонов. Здесь Симонов избрал для себя военную службу и уже дорос до звания полковника Генерального штаба, но больше прославился, как хороший поэт.

Симонов стихи писать не перестал, но теперь он еще и анализировал (не сам, разумеется, а через подчиненных) сводки с фронтов, которые регулярно получал Генеральный штаб и военное министерство. Теперь они ежедневно передавались по радио и печатались в газетах.

Была у меня мысль просматривать сводки, которые готовило управление Симонова, но не стал. Люди подобрались неглупые, лишнего говорить не будут. Единственное, о чем попросил — чтобы не увлекались чрезмерным перечислением вражеских потерь, а иначе может получиться странно. Воюем-воюем, молотим «франконемцев» и в хвост, и в гриву, а они всё не убывают. Может какой-нибудь «заклепочник» найдется. Посидит, посчитает с карандашом в руках и скажет — так мы же уже положили четыре миллиона. А и вся-то объединенная армия насчитывала три миллиона! С кем же воюем? Почему война ещё не закончилась? Начнется вой, доверие к нашим СМИ будет подорвано.

Не знаю, соответствует ли истине рассказ о том, что товарищ Сталин дал выволочку ТАСС? Мол, по вашим сводкам мы уже фашистов разгромили, а они все лезут и лезут. Сам я документов не видел, читал в чьем-то изложении, а к разговорной речи доверие слабое.

Ежедневные сводки с фронтов поначалу читал специальный актер, приглашенный из Малого театра. Артист замечательный. Он вам и царя Федора сыграет, и Дмитрия Самозванца изобразит. Но он очень старался, пытаясь изобразить пафос и трагедию, а иной раз, в ответственных местах, даже начинал подвывать. Мне пришлось позвонить Говорову, чтобы тот направил на путь истинный своих подчиненных. Господин генерал, что за нечеловеческий вой слышится из радиоприемника?

Поэтому, Симонов решил взяться за дело сам. И преуспел. Читал без излишнего пафоса или надрыва, зато душевно. Кстати, в этой истории он отчего-то нормально проговаривал буквы р и л, хотя, как я помнил (слышал в записи), он картавил.

Введенский же озаботился созданием на фронтах собственных газет. Похвастаюсь — я ему подсказал. Пока газеты фронтовые, но постепенно появятся и армейские. Не знаю, хватит ли людей и техники, чтобы организовать и дивизионные газеты, но хотя бы так.

Солдат на фронте должен иметь доступ к информации. И к той, что «сверху» и той, что совсем рядом. Нужно, чтобы военнослужащий знал, что творится в России — для этого имеются центральные газеты, а ещё — что творится у него под боком, и в его собственной части.

В армии имеются и свои поэты, и художники. Пусть редакторы печатают их стихи, публикуют рисунки. И газетные полосы есть чем заполнить, и творческим людям будет отдушина. Немало будущих поэтов и писателей начинали именно с армейских газет.

А ещё, защитник Отечества должен гордиться, если его фамилия окажется в газете. Разумеется, если похвалят. Пошлет домой, родственникам, а те станут показывать всем соседям. Да пара строчек в газете ценится наравне с орденом!

Но коли тебя помянут как разгильдяя — беда! Стыд и позор. И для отцов-командиров газета дополнительный инструмент воспитательной работы.

Не будет газет, которые контролируют проверенные люди, то их место займут иные источники информации. Ладно, если нейтральные, а если революционные? Покамест революционной ситуации не наблюдалось, да и войну мы ведем не захватническую, а оборонительную, но ушки нужно держать востро. Любая брешь, что мы (то есть, лично я) оставлю незакрытой, тотчас же будет заполнена. Хорошо, если чем-то нужным и важным, а если нет?

Для фронтовых газет пришлось «мобилизовать» профессиональных газетчиков, подвязавшихся в желтой прессе. Они почему-то решили, что имеют право на бронь. Как же. Неча им в тылу сидеть, пусть потрудятся. С типографиями пришлось потруднее, но тоже, удалось отыскать парочку проштрафившихся издателей и изъять у них и машины, и шрифты в пользу армии.

Ну, и на местах, там, где проходят наши линии обороны, имеются уездные и губернские газеты, поэтому воинские начальники смогут использовать и журналистов, и типографии.

Генерал Введенский придумал мобилизовать (условно, в строй их никто не ставил) художников-карикатуристов, которые рисуют огромные плакаты, что выставляются в витринах магазинов и в Санкт-Петербурге, и в других городах России. Я даже удивился, что до такого додумались так быстро.

Без лишних же подсказок додумались и до плаката «Родина-мать зовет!». Художник — Ираклий Тоидзе. Не он ли в моей истории создавал этот плакат? Вполне возможно.

Я же придумал иное. Почему бы не поручить художникам, оставшимся без работы, начинать писать картины, посвященные Отечественной войне? Пусть едут на фронт, коли согласуют свои поездки с военным командованием, или напрягают фантазию. А как создадут картины, посмотрим — помещать ли их в Третьяковскую картинную галерею, или достаточно какого-нибудь клуба или библиотеки. Финансирование, хоть и небольшое, я выделю. Ну, а коли картина хорошая, можно и премией побаловать.

Пырьеву поручено создавать патриотические фильмы. Можно короткометражные, вроде «Боевых киносборников». Враг обязательно должен быть жестокими и глупым, а русский солдат — смелым и умным. Потом, лет через двадцать можно будет врага и по-другому изобразить, а пока пусть будет именно так. Мне сейчас не правда жизни нужна, а единый порыв, с которым мы пойдем в бой.

Пырьев не случайно был в моей реальности директором Мосфильма. Здесь он тоже развернулся. Причем, по случаю войны он имел право задействовать не только государственные киностудии, но и частные. Жаль, нет времени смотреть киноленты и уж тем более нет времени для написания (вернее, сплагиачивания) сценариев. Я бы с удовольствием написал сценарии к фильмам «Два бойца» или «Звезда». Можно еще и «Небесный тихоход» и «В бой идут одни старики». Но не стану шибко наглеть. В России талантов хватает, напишут и снимут без помощи потомков, живущих в иной реальности. Не создадут эти книги и фильмы — будут другие, ничем не хуже. А вот таких фильмов, как «Человек с ружьем», «Депутат Балтики» или «Ленин в Октябре» здесь не будет. И не будет фильма «Чапаев». Можно, разумеется, что-то перелицевать, но не стоит. Эпоха иная, приоритеты другие.

Война — это не только боевые действия, армия, которую нужно обеспечить всем необходимым, но и тыл.

А тыл уже отреагировал на начало войны повышением цен. Покамест, некритично, потому что резко подскочила цена на те товары, что завозились из Европы. Бутылка французского шампанского, стоившая до войны пять рублей, теперь стоит двадцать, а духи, привезенные из Парижа, продают по тридцать рублей за флакон. Немецкие безопасные бритвы стоили по два рубля пятьдесят копеек, стоят нынче по три рубля, зато лезвия «подскочили» с двадцати копеек до полтинника. Странное дело. Часы Россия свои выпускает, не хуже швейцарских, автомобили тоже дадут фору любым европейским, а почему же с лезвиями-то так скверно? Непорядок. Спрашивал у Кутепова — тот говорит, что безопасная бритва — это ненужная роскошь, мол, у нас «опасные» бритвы великолепные, потому особо и не заморачивались. А для тех, кто безопасные предпочитает, нет смысла отдельное производство заводить. В Германии лезвия качественные, стоят недорого.

Я сам предпочитаю пользоваться безопасной бритвой. Опасаюсь, что если возьму в руки опасную, то ненароком перережу себе горло, а звать брадобрея, как это положено царствующей особе, не хочется. При дворе, кстати, теперь тоже такая мода у мужчин — бриться лично. Предполагаю, что цирюльники, оставшиеся не у дел, поминают молодого императора нехорошими словами.

Ладно, с безопасными бритвами и лезвиями я заморачиваться не стану, в крайнем случае, сам научусь пользоваться опасной бритвой, или Соню попрошу брить щетину у любимого мужа.

Смущает другое. Отчего-то подорожали продукты первой необходимости. Скажем, по сводке, что дает мне министерство финансов, 21 июня пуд ржи стоил семь рублей, а в июле уже восемь. Да, чего это они рожь в пудах считают? Кажется, у нас уже метрическая система давно введена.

Так. Сахар. Килограмм стоил шестьдесят копеек, а теперь восемьдесят. Подсолнечное масло — полтинник за литр, а теперь семьдесят копеек. Килограмм мяса 1-го сорта стоил рубль, второго сорта — восемьдесят копеек, а теперь первый сорт уже стоит полтора рубля, а второй — девяносто копеек.

И с чего это, интересно? Перебоев с поставками продуктов нет, дефицита тоже. Это так рынок отреагировал? А не пора ли вводить фиксированные цены? Надо подумать, посоветоваться. С одной стороны — фиксированные цены штука неплохая, а с другой появится «черный рынок», на котором будут продавать те же товары, только скупленные по фиксированным ценам. Разумеется, спекулянтов станем отлавливать и наказывать, но лучше бы обойтись без этого.

А ведь все может быть. Не пришлось бы нам здесь талоны вводить на продукты и товары первой необходимости. Кстати, я очень удивился, узнав, что после объявления войны, мои подданные не ринулись скупать спички, мыло и свечки, а заодно и чай сахаром и макароны, как это было в моей истории. Или здесь просто народ непуганый? Вполне возможно. Революции не было, гражданской войны тоже. Нет опыта выживания.

Еще министр финансов предлагает ввести бумажные копейки. Помнится, в Первую мировую войну такое было, потому что медь, из которой чеканили разменные монеты, уходила на пули. Но в каком году ввели бумажные копейки? Не то в пятнадцатом, не то в шестнадцатом. Не забегает ли мой министр вперед паровоза? Или он у меня такой умный, что пытается заранее предугадать события?

Пожалуй, дам согласие. Уже сам факт того, что в обращении имеются копейки — это уже неплохо. Но не подхлестнет ли выпуск бумажных копеек инфляцию? С другой стороны — не должно. Инфляция — это ведь не только переизбыток денег, а еще и недостаток товаров.

Ладно, пока оставим этот вопрос, не будем спешить. Но вот кое-что для тыла сделать необходимо. Прежде всего — нужно ввести поощрения для тружеников, которые работают в поте лица, отдавая фронту и свое здоровье, и даже жизнь.

Нужны, если говорить казенным языком, меры поощрения. Значит, пусть отличившихся тружеников награждают Почетными грамотами, а для особо отличившихся введем медаль. Почетной грамотой может наградить губернатор от своего имени (закажу стандартные в типографии), а вот медалью стану награждать я сам. Ну, не то, чтобы совсем уж сам, а тот же губернатор, но уже от моего имени. А на предприятиях начальники цехов и директора заводов, включая частные, пусть озаботятся.

Как лучше назвать? Мудрить не стану, а воспользуюсь опытом моей истории. Либо «За трудовое отличие», либо «За трудовую доблесть». Пусть будет «За трудовую доблесть».

Мой портрет на аверсе вовсе не нужен, пусть там летит самая славная птица — двуглавый орел. А на реверсе будет надпись. Возможно, кое-кто и станет смеяться над наградами, но этими «смехачами» станут те, кто наградой обделен. А молодые парни станут с удовольствием носить медаль, чтобы похвастаться перед девками.

То, что сейчас покажется странным, через много лет станет важным. И авторитет тружеников тыла повысится. Все-таки, не зря сказал Сергей Михалков: «Из одного металла льют, медаль за бой, медаль за труд!»

Кстати, надо бы отыскать Михалкова, да озадачить его написанием Гимна империи. «Боже царя храни!» мне не нравится, а вот о том, что «Россия священная наша держава» — самое то!

Значит, учредить статут медали, утвердить ее изображение и начать штамповку. А стоит предусматривать какие-то материальные составляющие? Насколько помню, кавалеры орденов у нас получали еще и деньги в придачу к наградам. А вот полагались ли денежные выплаты тем, кто удостоен медалей, уже не помню.

Пожалуй, денег для лиц, удостоенных медалей я давать не стану. Зато у них будут льготы для поступления в высшие учебные заведения (и у их детей, если что!). Какие еще льготы могут быть? А, можно еще для тех, кто удостоен награды, назначать прибавку к пенсии. Пенсии по возрасту в этой реальности есть. Кстати, пенсионный возраст мужчины здесь тоже, как и у нас — шестьдесят пять лет. Это на предприятиях. В сельском хозяйстве пенсий нет. Ладно, после войны введу. Но только для тех, кто является наемным работником. Землевладельцев, которые у нас еще и земледельцы, это не коснется.

А вот для женщин пенсионный возраст не предусмотрен, потому что не полагается женщине работать.

Итак, нужен указ о пенсиях для рабочих, получивших травмы на предприятиях, а еще пенсии семье по потере кормильца. Для военнослужащих все это предусмотрено, а для крестьян и рабочих отчего-то нет.

Итак, производственная травма, повлекшая за собой утрату здоровья, приведшая к нетрудоспособности кормильца, обеспечивается со стороны государства пенсией в размере… Какой размер? Надо думать. Вот, убей бог не помню стандарты моего времени. Первая группа инвалидности, вторая, третья. Впрочем, а чего я сам думать стану? Моя задача — задать общее направление, а детали пусть обдумывают медики и юристы. Напишу записку для юристов, пусть они проводят консультации, а уже на основе всего этого составят проект указа.

И пусть продумают — в каком случае пенсию не стоит платить? Например, если работник явился на предприятие пьяный, сунул руку в работающий станок, он заслуживает пенсию? Пожалуй, что нет. А заодно наказывать мастеров, которые допустили такого работничка в цех, охранников, которые не остановили «трудягу» прямо на проходной.

Итак, работяга безрукий, без пенсии и без возможности работать. Вроде, его вина. А если у него семья, малые дети? Дети-то в чем виноваты? Не будь войны, какую-нибудь работенку бы ему отыскали, а сейчас?

Нет, определенно не придумаю, да и времени нет, пусть юристы обдумывают. Думать за всех — так мне и «думалки» не хватит.

Глава 5

Быть или не быть

В мой кабинет, постучавшись, вошёл Трофим. В руках его был поднос с кофе, который я ранее просил принести. Только стоило ему переступить порог, как он в нерешительности застыл, округлив глаза. Я не сразу понял, в чём дело и хмуро посмотрел на него. Затем краем глаза увидел парившее в воздухе и медленно вертевшееся вокруг своей оси пресс-папье.