Любить и не страдать

Мои родители – алкоголики. Сначала выпивал папа, потом стали пить оба. Нас с братом не били никогда. Сами дрались. Сначала папа доставал маму словами обидными, а мог и ударить. Мама пыталась убежать от конфликта в прямом смысле слова. И мы тоже убегали и прятались. Мне было страшно очень. За маму боялась.

Потом, когда родители стали пить вместе, там уже мама начала бить папу. Била его жестоко. Мне его было очень жалко. Пыталась защищать.

Я не употребляю алкоголь, не люблю рядом с собой выпивших людей. Не дерусь, естественно. И никогда не дралась. Не люблю выяснять конфликт с помощью драк. И да, не живу так, как родители. Отношения в моей семье строятся на доверии и любви. Если муж поднимет на меня руку, то я терпеть не буду. И жить с алкоголиком тоже не стану. Но он и не пьет. Ну и бонусом – неустойчивая нервная система. Налаживаю до сих пор. Очень много лет понадобилось, чтобы привести ее в порядок.

Мария, 34 года

Часто такие дети делают все для того, чтобы помирить своих родителей, берут на себя ответственность за них. Так происходит в том случае, если родители – эмоционально незрелые люди, которые в силу своего психического развития не думают о том, как страдает их ребенок во время ссор. Малыши в этом случае берут на себя роль буфера и стремятся активно участвовать в конфликте родителей, уговаривают их помириться, а в случае драк между взрослыми мельтешат в самой гуще, расталкивают их, бьют того, кого считают обидчиком.

Мой папа ужасно ревновал маму, когда мы с братом были очень маленькие. Из-за этой ревности папа с мамой постоянно дрались, причем инициатором обычно выступал отец. Мама всегда про него говорила: «Руки чешутся у него». Когда это происходило, мы с братом всегда прятались где-нибудь, и если вдруг мама сильно кричала, я выбегала из укрытия и начинала визжать, у меня был огромный страх за маму, боялась, что папа ее убьет. Мне приходилось орать на отца, чтобы он успокоился, меня он слушал и переставал. Это продолжалось каждую пьянку, пока родители не развелись. Естественно, сейчас я страдаю повышенной тревожностью. Мужчин я не боюсь, но если узнаю, что он может ударить женщину, сразу перестает быть для меня человеком. Папу я люблю, но как мужчину по отношению к маме и другим женщинам не уважаю. Такие вот двоякие чувства. В молодости у меня долго не складывались нормальные отношения, постоянно попадались абьюзеры либо «маменькины сынки», пока не началась психотерапия. С родителями отношения сейчас нормальные, но общаемся раз в месяц где-то. Мне хватает, у меня своя семья. Сейчас могу взвалить на себя весь домашний быт и потом жаловаться, что мне никто не помогает, я вся такая бедная, все делаю сама.

А еще раньше любила страдать без интриг в отношениях.

Виктория, 32 года

На Новый год, в день рождения и в религиозные праздники такие дети загадывают лишь одно желание – чтобы родители жили дружно. Все детские усилия направлены на сохранение союза мамы и папы. Дети могут прямо говорить и просить родителей не ругаться, могут начинать болеть, и в это время родители переключаются со своих конфликтов на здоровье детей.

У меня в семье была такая ситуация: родители очень часто дрались, почти каждый день, так как отец бухал беспросветно. Началось это как минимум с 7 лет (помню отчетливо). Когда они дрались, сидела в комнате с сестрой и ревела, бывало, доходило до такой истерики, что им становилось страшно и они успокаивались. Также в детстве во время драк пыталась молиться, бог не помог, перестала в него верить. Хотела помочь маме, ругалась с отцом, пыталась наставить его на путь истинный, не вышло. С ним мы с детства почти не общались, только если кому-то что-то нужно.

Хотела помочь и маме, говорила, что и как нужно сделать, была для нее жилеткой, куда она могла выговориться, пыталась сама решить ее проблемы, это даже длилось до недавнего времени, но сейчас поняла, что она взрослый человек и сама все может.

Я с осторожностью выбираю себе партнера, чтобы не было как у мамы. Боюсь пьяных мужчин, прямо тревога появляется, когда мимо таких прохожу или как-то с ними взаимодействую. Эта ситуация из детства сильно на мне сказалась.

Соня, 19 лет

Также ребенок может убегать из дома.

Пример такого поведения показан в фильме Андрея Звягинцева «Нелюбовь». Самый драматичный момент происходит в начале фильма, когда сын главных героев 12-летний Алеша, подслушав ссору родителей, узнав об их нелюбви к нему, уходит из дома.

У ребенка может появляться самоповреждающее поведение, например, он начинает биться головой о стену или резать себе руки.

В будущем у него будут низкая самооценка, проблемы с личными границами, он будет бояться любого проявления агрессии.

Меня родители не били. Но папа бил маму. Из памяти многое вытеснила, но есть то, что никогда не забудется. Моим родителям было все равно, что я есть, им было безразлично, что я вижу, они решали свои проблемы, и меня в их жизни словно не было. Я чувствовала это тогда, и бывает, что чувствую это и сейчас в отношениях с людьми. Мне 40 лет, но до сих пор борюсь с последствиями. Они накатывают так неожиданно в отношениях с мужем. Это именно про созависимость с моей стороны. Муж помогает и поддерживает, но мне всегда кажется, что меня нельзя любить такой, какая я есть. Что когда мне говорят, что меня любят, это не про меня. С детской травмой планирую в терапию идти. Не могу сама многое проанализировать.

С отцом не общаемся. Я очень боюсь конфликтов, стараюсь избегать их или все смягчать, злюсь внутри себя, злость – это вообще табу.

Но сейчас намного легче, я уже стараюсь ее не прятать, а проговаривать с мужем, с ним мне безопасно это делать. С мамой сложно говорить. Она контролирующий человек. Сейчас выстраиваю границы с ней, это приводит к конфликтам, что, естественно, мне сложно выдерживать. Но иду вперед, и есть много сдвигов.

Тая, 40 лет

У таких детей могут быть расстройства сна, беспокойство, депрессия, поведенческие и другие серьезные проблемы как результат проживания в условиях глубинного или хронического семейного конфликта.

Родители дрались практически все мое сознательное детство, сколько себя помню. Пока я была дошкольного возраста, такие моменты случались нечасто либо они просто ругались, не переходя к рукоприкладству. Тем не менее с каждым годом отношения их все более ухудшались, драки стали сопровождать каждую ссору, а они могли происходить раз в неделю-две.

По ощущениям – это как жить посреди минного поля. Ты точно знаешь, что рванет, но когда и с какой стороны – не знаешь. Поводом могло стать все что угодно. Точно помню, что именно мама переходила к драке после словесных перепалок, а отец считал, что негоже на такое не реагировать. Дрались прямо до крови, как звери. Все всегда проходило по одному и тому же сценарию, как заевшая пластинка. Я могла точно сказать, что будет происходить в следующий момент, но всегда до последнего надеялась, что они не начнут драться. Чаще всего надежды не оправдывались.

Во время драк хотелось забиться в самый дальний угол, перестать видеть и слышать, более того – просто исчезнуть. Всегда было чувство жуткой паники. Я рыдала, меня в самом буквальном смысле трясло. Но на это никогда не обращали внимания, наоборот, мы с братом должны были еще и разнимать, быть участниками всей этой ситуации. После каждого скандала тоже нельзя было разговаривать, обсуждать, можно было только делать вид, что ничего не произошло.

Родители разошлись, когда мне было девятнадцать. Считаю этот момент и переезд к мужу лучшими днями в своей жизни. Сейчас мне двадцать семь. Я не умею злиться, не умею нормально воспринимать злость других. Подстраиваюсь под находящихся рядом людей, чтобы даже не создавать ситуаций, где они могут быть недовольны. Во время конфликтов я теряюсь, молчу, путаются мысли. Если даже конфликт не мой, а происходит рядом и при этом кто-то повышает голос, меня автоматически начинает трясти, как в детстве.

У меня зашкаливает тревога и проявляется много мазохистических черт, но в работе я их замечаю чаще, чем в жизни. Часто перерабатываю, делаю работу за других и жду, что это оценят.

Виктория, 27 лет

Мой отец бил маму. Я просыпалась ночью от шума, вскакивала и просила их прекратить, вставала между ними, закрывала маму. Мне было очень страшно. Потом мы с мамой и сестрами переехали от него. До недавнего времени я почти не помнила детства до этих событий (мне было 8 лет, когда это начало происходить). Сейчас я с переменным успехом лечусь от депрессии, в целом есть ощущение, что жизнь дается мне тяжелее, чем относительно здоровым людям, я очень неуверена в себе и своих силах, случаются периоды, когда у меня мало энергии и сил справляться недостаточно. В такие моменты меня посещают суицидальные мысли. Потом становится легче, психотерапия помогает. Думаю, родительский пример уберег меня от отношений с инфантильными мужчинами-алкоголиками. Своими отношениями я довольна. В психотерапии узнаю себя и учусь жить так, как мне подходит, учусь принимать свое прошлое и снижать его влияние на меня настоящую. Это сложный путь, но я рада, что я это я, и надеюсь, что справлюсь. С отцом мы виделись раз в полгода примерно по каким-то праздникам, и эти встречи были всегда натянутыми. В 2017 г. он умер. С мамой отношения ровные, если нужна какая-то физическая помощь, она всегда поможет, я стараюсь помогать в ответ. Встречаемся с разной периодичностью на даче. Душевного родства нет, по душам мы никогда не разговаривали и не разговариваем. Скорее какие-то отвлеченные разговоры или обсуждение новостей: кто где был, что там случилось и т. д. Без обсуждения эмоциональной сферы.

Таня, 25 лет

Родители дрались и ругались, но меня никогда не били. Легче от этого не было. Страшно, но ничего не можешь сделать. Но иногда все-таки приходилось вмешиваться, когда дело доходило до ножа. Надо было либо нож отбирать, либо маму прикрывать. И надо было быть поблизости, вдруг что. Сейчас не общаемся. В мужчинах главный критерий – чтобы было безопасно.

Карина, 25 лет

Драться могут не только родители, но и другие родственники, например, мама и бабушка. И для ребенка это очень мучительно и болезненно. Ведь ему так же приходится выбирать чью-то сторону, как будто предавая другую и испытывая за это огромную вину.

У меня дрались не родители, а мама с бабушкой, и это всегда было для меня ужасом, я по любому оттенку интонации мамы понимала, что грядет буря, и, хотя зачинщицей и агрессором всегда была она, мне приходилось вставать на ее сторону и потом неделями не разговаривать с бабушкой, иначе на меня бы сыпались обвинения и проклятия. Как итог – я очень тревожная, ненавижу крики и громкие звуки, даже когда мне муж какой-то вопрос кричит из кухни в комнату, я инстинктивно сжимаюсь, жду скандала – плюс испытываю очень сильное чувство вины по отношению к бабушке, ее уже нет в живых, знаю, что была не права по отношению к ней…

Маргарита, 35 лет

Еще одним вариантом, когда ребенок является свидетелем насилия, является ситуация, при которой ребенок видел жестокое обращение с животными или становился невольным соучастником насилия.

В детстве держали свиней, кур, коров, коз. И почему-то мой отец всегда думал, что мне обязательно надо было смотреть на то, как забивают животное. Говорили – это же мясо, это еда! Да, я понимала это… Но я их кормила, и это, по моему мнению, было жестоко. И по отношению к животным, и по отношению ко мне. Я всегда была очень веселой, озорной, разговорчивой, но в некоторых ситуациях закрывалась, терялась, старалась спрятаться и отмолчаться, перетерпеть. Мне кажется, именно из-за этого. Сейчас такое уже бывает редко.

Устроилась я на первую работу парикмахером, пришел мужик выпивший, уселся и начал ко мне придираться сразу же. Мне было 16, это, естественно, было видно. И тут я приступила к стрижке, он комментировал каждое мое движение, обзывал меня, кричал, а я терпела и стригла… Я его достригла, он продолжал обзываться на меня, угрожал. Администратор при этом сидела и молчала… Я долго заметала волосы, старалась удержать слезы. Подошла администратор и сказала, что так бывает, и попросила выйти на работу, пожалела меня. Я вышла на работу, хоть мне было и тяжело, там я проработала еще 3 года. Я работала во все праздники, до последнего клиента, когда все коллеги расходились по домам, у них же детки, семьи. А потом я с этой работы сбежала.

Так же у меня было и в первом браке, я молчала и терпела, жаловалась подружкам. Сейчас у меня небольшой салон, где я никогда не позволю клиенту так относиться к мастеру, а мастер тем более не должен позволять так относиться к себе.

Саша, 31 год

Соседская девочка крутила кошку за лапы, той это явно не нравилось, мне было очень жаль кошку, до сих пор думаю, какая гадкая это была девочка. А еще мы с братом в детстве нашли котенка и ухаживали за ним, домой взять не разрешили, у нас уже был свой. Того котенка мы поселили на лестничной клетке, подкармливали как-то, а потом девочка из другого подъезда, наша знакомая, ровесница брата, утопила его. Я не помню подробностей, случайно она это сделала, может, помыть хотела, или намеренно, но это была трагедия, я несколько дней плакала, мы его похоронили где-то во дворе.

Я всегда была сердобольной по части животных: увижу бездомного кота на улице – и плачу. Лет 10 назад я даже пыталась спасти голубя с подбитым крылом и ревела весь вечер, когда это не получилось. А еще в детстве я погладила недавно родившегося кролика (их много было, этот самый красивый), мама-крольчиха потом отказалась его кормить, и он умер. Оказывается, их нельзя трогать маленькими, потом запах или что-то такое, что мать его за своего не признает. Я считала всегда, что он по моей вине умер, хоть я и не знала, что такое может случиться.

Светлана, 33 года

Если ребенок проявляет жестокость к животным, то, вероятнее всего, он сам был свидетелем или жертвой жестокого обращения. Статистика говорит о том, что 30 % детей, которые жестоко обращаются с животными, сами были жертвами домашнего насилия. И это не всегда только физическое насилие, здесь могут быть и гиперопека, и эмоциональное насилие, и постоянная критика. То есть ребенок мстит тому, кого он не может ударить, – папе, маме, старшему брату или сестре.

Этот пример наглядно изображен в фильме «Эффект бабочки» (2004), где Томми Миллер, один из главных героев, переживающий сексуальное насилие в своей семье – отец заставляет его с сестрой Келли и их другом Эваном сниматься в детской порнографии, – в итоге сжигает собаку Эвана.

Когда я училась в начальной школе, папа как-то психанул, что кошка приносит котят. Обычно он их топил, но на этот раз настоял, чтобы я это сделала. Я как «послушный и правильный» ребенок унесла их на речку и утопила. Сейчас я себе задаю вопрос: почему, блин, я не могла сделать по-другому? Возможно, это причина, почему я не могу воспринимать животных до конца «живыми». Они для меня как шерстяные ходячие игрушки. Сейчас вижу в себе много черт мазохиста. Например, в сексе – соглашаюсь, даже если не хочу. Типа просят – не жалко, тело будто отдельно от меня. Каждое лето трачу отпуск на поездку к родителям и работу в огороде, вместо того чтобы придумать, как провести его иначе. Если остаюсь в городе на лето, испытываю дискомфорт оттого, что они там мучаются, страдают, а я здесь в лучших условиях. В профессиональной сфере соглашаюсь на переработки, если просит начальство. Интересно отметить, что, будучи в терапии, я разучилась выдерживать ритм работа + огород летом. Но вина перед родителями за то, что они такие старые, держит пока в тисках – как же не приехать-то.

Татьяна, 34 года

Глава 4. Ребенка насильственно кормили или лечили

Тут скрыт двойной посыл, так как к насилию в таких ситуациях присоединяют пользу.

Проблема «ребенок почти ничего не ест» у родителей может вызывать огромную тревогу и, как следствие, приводить к насильственному кормлению. Под насильственным кормлением имеются в виду все случаи, когда ребенок не хотел есть, а его заставляли.

Родители часто даже не осознают, что кормят любимое чадо насильно, всеми правдами и неправдами стараясь запихнуть в него побольше еды. И остаются очень довольны собой, когда им это удается.

Принудительный откорм животных для набора ими веса является широко распространенной практикой – ей подвергаются верблюды, телята, куры и т. д. Особенно сильному откорму подвергаются утки и гуси, разводимые для производства фуа-гра – увеличенной печени. В настоящее время в разных странах существуют тенденции к запрещению насильственного откорма животных как практики, причиняющей страдания. (Материал взят из Википедии.)

«Насильственное питание – такое же насилие, как физическое или сексуальное, но в нашей культуре (а особенно в культуре детского сада) такая практика насилием не считается, признается нормальной и широко применяется», – Ирина Млодик.

Насильственное кормление сложно отнести к насилию, потому что оно скрывается под маской заботы. Ведь при этом родитель беспокоится о ребенке, хочет как лучше.

Маленький ребенок очень чувствителен к своим желаниям. Например, точно знает, хочет он есть или нет. Родителям крайне важно доверять вкусам и потребностям ребенка в еде. Если ребенок ест мало, не так, как родителям хочется, то, скорее всего, либо он болен, либо родители предлагают ему невкусную еду, либо этой еды слишком много для него.

В некоторых регионах Африки и Ближнего Востока полные женщины считаются более элегантными, красивыми и чувственными. Таким образом, в этих странах распространена специальная диета, приводящая к ожирению, применяемая к девочкам с раннего возраста. Матери насильно заставляют девочек потреблять большое количество пищи, чтобы они набрали большой вес к брачному возрасту. Для принудительного кормления используются в том числе и трубки. На сегодняшний день эта практика более всего распространена в Мавритании и Нигерии, где девочек особенно откармливают в последние месяцы перед свадьбой. В Мавритании девочек заставляют есть жир из верблюжьих горбов, что вызывает резкое увеличение веса. Если девочки отказываются от еды, то им объясняют необходимость этого, а иногда наказывают физически, например избивают или зажимают пальцы между двумя кусками дерева. В современной Мавритании существует движение за то, чтобы отменить этот обычай, но это традиционная практика, которая укоренилась и по-прежнему присутствует и остается неотъемлемой частью культуры Нигерии и Мавритании. (Материал из Википедии – свободной энциклопедии.)

На YouTube есть восьмиминутный ролик, рассказывающий о насильственном кормлении девочек в Мавритании.

При насильственном кормлении ребенок обычно сопротивляется. При этом он чувствует отвращение к еде, провоцирующее рвоту. Отвращение, так же, как и злость, – это индикатор нарушения наших границ. А насильственное кормление – это прямое нарушение границ ребенка.

Я из тех самых «малоежек», и есть меня заставляли всегда. Помню множество ситуаций, когда мама в меня впихивала. Один раз, когда я не хотела есть, она плакала и говорила, что если я не буду есть, то в меня будут вливать еду через капельницу. Я тоже плакала и ела. Помню, как мы смеялись с моими друзьями над теми историями, когда я выкидывала курицу в мусорное ведро, относила котлеты к ближайшей мусорке для собак, выливала суп в унитаз. Я была очень изобретательна. А сейчас, когда повзрослела, я чувствую голод, но не хочу есть. Часто падаю в обморок после того, как не поем. И любой мой обморок мама воспринимает как голодный. Сейчас мне 22 года, и я до сих пор не люблю есть, для меня еда хуже пытки.

Дарья, 22 года

Насильственное кормление может выглядеть очень по-разному:

• сюда относятся кажущиеся совсем безобидными попытки замотивировать ребенка съесть побольше: «ложка за маму, ложка за папу», а потом и за всех дальних родственников. Что это, если не манипуляция чувствами ребенка? То есть любишь маму – съешь ложечку. Ребенок, конечно же, любит маму и съест, но не потому, что он голоден, а потому, что вы решили, что он голоден;

• другой вариант – подкуп: «Съешь кашу, тогда я тебе дам конфету». И он будет давиться кашей, потому что хочет конфету, а каша – это такое досадное препятствие на пути к вожделенной сладости;

• еще распространенный вариант – отвлекать ребенка и кормить, пока он смотрит мультфильм или импровизированный концерт в исполнении ближайших родственников;

• также «для улучшения аппетита» может приглашаться папа с ремнем в руках, ребенку могут угрожать наказанием («поставлю в угол»);

• запихивание еды в рот, удерживая при этом руки;

• угрозы: «Не встанешь из-за стола, пока все не съешь», «Если не доешь, за шиворот вылью»;

• рассказывать ребенку страшные истории про то, что с ним будет, если он не начнет есть;

• плакать, страдать при ребенке, рассказывая ему, как он жестоко поступает с мамой (бабушкой), которая так для него старалась, а он, неблагодарный, не ест.

Если ребенка заставляют есть, то происходит следующее:

• он подавляет естественное отвращение, начинает быстро заглатывать еду (чтобы избежать отвратительного вкуса) и пытается, со временем все более и более успешно, вообще ничего не почувствовать. Так у него развиваются отсутствие вкуса, потеря аппетита.

Бабушка, когда мы садились за стол, играла с нами в игру, кто быстрее съест. Кто первый – тот на коне военном, кто второй – тот на танке боевом, кто третий – тому по попе плетью, а кто четвертый – тот в гробу мертвый. Она съедала все первой всегда, а остальные места распределялись между детьми. Еще нельзя было не есть, когда все ели.

Евгения, 27 лет

Бывает, дети плотно закрывают рот, когда их просят съесть что-нибудь невкусное, или закрывают уши руками, когда не хотят слушать. И так происходит изо дня в день.

Насильственное кормление не формирует уважительное отношение к пище, а заодно закрепляет неуважительное отношение к собственному организму, который пытается донести до своего хозяина и окружающих, что он сыт.

Я все детство была очень худая, и меня все постоянно пытались накормить! Аппетит я впервые почувствовала лет в 15–16, а до этого преследовали рвотные рефлексы во время еды, за которые на меня орали, били; от бабушкиных супов у меня сильно болел живот, а мне никто не верил, заставляли есть, пробовать то, что я не хочу: баклажанную икру, шкварки (шкварки, Карл! Какая от них польза ребенку?), я говорила, что мне по запаху УЖЕ не нравится, но мне прямо угрожали и заставляли пробовать, типа я просто не пробовала, а вот попробую – и понравится! Я до сих пор абсолютно все это ненавижу! Однажды у бабушки на балконе загнила картошка, прям завонялась, и она, вместо того, чтобы выкинуть, пожарила ее и заставила меня есть. Картошка все так же смердела, но кого это волновало? И теперь да, разорвана связь с телом. До сих пор ненавижу всю еду, которую в меня запихивали, и сейчас я часто переедаю, так как заканчиваю есть не когда насытилась, а когда доела все на тарелке.

Елена, 33 года

Насильственное кормление – это прямая дорога к потере у ребенка связи со своим телом, пониманием его обратных сигналов, а в зрелом возрасте – к разнообразным пищевым зависимостям. Женщина из всех зависимостей быстрее всего выбирает пищевую, в то время как мужчина выбирает игровую зависимость и алкоголь. Одна из самых распространенных пищевых зависимостей – компульсивное переедание.

Меня с детства папа заставлял доедать всю еду, взрослые порции. До тошноты ела под угрозами клизм или вылить за шиворот. Теперь я мучаюсь обжорством, не чувствую насыщения, заедаю стрессы. Чтобы не набирать вес, я, бывает, не ем днями, потому что не могу соблюдать мягкие ограничения.

Мария, 27 лет

Насильственное кормление влечет за собой весьма опасные психологические последствия для детского организма.

Первая из них – это закрепление привычки делать то, что не нравится. Это также можно отнести к родительскому посланию «Терпи», о котором мы подробно говорили выше. Подобный жертвенный стиль поведения переносится на все детское поведение и закрепляется в других сферах жизни, например в общении. В дальнейшем ребенок с таким стилем общения склонен приносить свои потребности в жертву чужим желаниям.

Он не чувствует свои границы и, как следствие, не умеет их отстаивать, а также сильно подвержен чужому влиянию. Ребенок усваивает на всю жизнь на бессознательном уровне так называемое родительское послание «Не чувствуй». Мама как бы говорит ребенку своими действиями: «То, что ты чувствуешь, – неправильно, я лучше знаю, что ты голоден». Такому человеку будет трудно разобраться в своих эмоциях, чувствах и потребностях.

Меня всегда заставляли доедать, говорили, что нельзя оставлять еду на тарелке, ссылаясь на голод, который пережила прабабушка, или на то, что «а вот в Африке еды не хватает». Бывало, я могла есть по 3 часа, уже еда остывала, была невкусной, но доесть надо было все равно. Я в детстве просто часами сидела и смотрела на эту тарелку либо ела по одной ложке в час. Стала старше и заметила, что запихиваюсь едой, чтобы не оставлять на тарелке и не выкидывать.

Сейчас учусь останавливаться вовремя, не запихиваться, если не лезет, даже если осталась одна ложка салата – ставлю в холодильник, потом доедаю, когда захочу есть.

Анна, 24 года

Еще одной проблемой, выступающей последствием насильственного кормления, может стать волевая регуляция поведения. У ребенка, не привыкшего контролировать свои потребности, отдающего все на волю родительского попечения, плохо формируется способность удовлетворять свои потребности самостоятельно, отсутствуют настойчивость и целеустремленность. В будущем такие дети не могут найти свое призвание, слоняются без дела; про таких обычно говорят, что у них нет цели в жизни. Но проблема не в этом. Цель у них, возможно, и есть, а вот способности добиться, проявить решимость – этого как раз нет.

Кормление ребенка против его воли означает для него, что есть кто-то, кто им управляет, кто сильнее, сопротивляться бессмысленно.

Отношение к питанию как к обязанности формирует устойчивое чувство неполноценности, несамостоятельности, потерю связи с собственным организмом, которая наблюдается при насильственном кормлении. Организм находится в постоянном напряжении, поскольку чувство голода приходится контролировать самому человеку, что неизменно приведет к соматическому (физическое здоровье) или психологическому неблагополучию ребенка в будущем.

Ребенок проходил через болезненные медицинские процедуры, подолгу лежал в больнице.

Многие родители, в обычной жизни мало обращающие внимания на ребенка, тем не менее могут вступать во взаимодействие, если ему причинена боль или он подвергается опасности. Их дети в целом чувствуют себя покинутыми и, следовательно, никчемными, но знают: если они достаточно пострадают, то смогут получить немного заботы. А иногда и много заботы.

Эстер Менакер (1953) одна из первых среди аналитиков предположила, что истоки природы мазохизма лежат в проблемах неразрешенной зависимости и в страхе остаться в одиночестве: «Пожалуйста, не оставляйте меня – в ваше отсутствие я нанесу себе вред».

Особенно сильно это состояние будет проявляться, если ребенок когда-либо проходил лечение в больнице один.

Чем более болезненные и тяжелые процедуры приходилось принимать ребенку, тем значительнее будет выражено самоповреждающее поведение.

Меня в детстве очень хвалили за то, как стойко я терплю физическую боль, как мне, ребенку, зубы лечат без анестезии, уздечку подрезают. В 6 лет я лежала в больнице с клещевым боррелиозом, мне делали пункцию для забора спинномозговой жидкости, нужно было сидеть и не двигаться. И я сидела. В больнице я была одна, без мамы. В школе в 13 лет я упала, когда каталась на коньках, сломала большой палец на правой руке и не почувствовала, ходила 3 дня в школу, писала, пока учителя уже моим родителям не посоветовали отвести меня в травмпункт. Оказалось, что у меня перелом, и наложили гипс. В родах такая выдержка помогла, конечно, когда мне шейку матки вручную открывали, но лучше бы без этого.

Кристина, 35 лет

В детстве вырвали одновременно 4 зуба без наркоза. Да, молочные, и два из них шатались. Но боль была адская. Мама и стоматолог очень хвалили за стойкость и за то, что не проронила ни слезинки. Мама в награду даже два сникерса купила (в 1990-е это было ого-го). Последствия – лет до 30 терпела боль везде, даже когда не надо было, например в сексе. Только после тридцати разрешила себе лечение зубов с наркозом. Также развились мазохистические сексуальные девиации, не знаю, связано это как-то или нет.

Ольга, 37 лет

В детстве я много времени проводила с бабушкой. Она довольно строго относилась ко мне и моей сестре. Могла накричать или отшлепать. При этом считала себя очень добрым и щедрым человеком. Один из самых болезненных эпизодов наших отношений произошел, когда мы поехали в путешествие на ее родину. Там я попала в больницу с сильным отравлением. Мне было около 6 лет. У меня поднялась температура под 40 и был запор. Бабушка попыталась помочь мне, используя кусочек хозяйственного мыла. Она сказала, что часто так делает, когда у нее проблемы с кишечником… Я плохо помнила этот эпизод, больше со слов самой бабушки, которая в рассказе делала акцент на том, как этот период был сложен для нее. Стала это раскапывать, когда в терапии вскрылись некоторые последствия.

После терапии начала ловить себя на том, что очень злит, когда она рассказывает, как сложно ей было делать мне больно. До сих пор у меня амбивалентное отношение к ней.

Алина, 23 года

Глава 5. Ребенок рано потерял родителя или ухаживал за тяжелобольным родителем или родственником

Ребенок, который рано теряет родителя, чувствует себя виноватым: «Это произошло из-за меня». Особенно если с ребенком никто никогда не проговаривал, что случилось и как это произошло. Смерть или уход родителя воспринимается ребенком как то, что родитель его покинул.

«Если бы я был достаточно хорошим, то меня бы не бросили».

«Если бы я не думал плохо о папе, он бы не умер».

Ребенку невыносимо жить с этим чувством собственной «плохости», поэтому он часто провоцирует на плохое отношение к самому себе. Так часто бывает с приемными детьми, которые начинают ужасно себя вести с приемными родителями. По этой причине приемным родителям бывает очень трудно справляться с детьми, которые попадают к ним в семьи.

Здесь так же, как в родительском послании «Терпи», родные позитивно или негативно подкрепляют самопожертвование маленького человека. Один из вариантов позитивного подкрепления описывает Нэнси Мак-Вильямс: «Одна моя знакомая в возрасте 15 лет потеряла мать, которая умерла от рака толстой кишки. Последние месяцы перед смертью та жила дома, слабея от нарастающего коматозного состояния и страдая недержанием. Дочь взяла на себя роль сиделки, меняя перевязки на ее колостоме, ежедневно стирая окровавленные простыни и переворачивая ее тело, чтобы предотвратить пролежни. Бабушка со стороны матери, глубоко тронутая такой привязанностью, искренне говорила, какой прекрасной и бескорыстной была ее внучка, как бог должен благоволить к ней, как безропотно она отказалась от обычных девических занятий, чтобы ухаживать за умирающей матерью. Все это было верно, но то, что она в течение длительного времени получала так много подкрепления своему самопожертвованию и так мало поддержки тому, чтобы сделать небольшой перерыв в работе для удовлетворения собственных потребностей, погрузило ее в мазохизм.

Впоследствии такие люди бесконечно демонстрируют свое великодушие и терпеливость, относясь ко всем вокруг по-матерински. Часто это вызывает раздражение со стороны окружающих, которые могут совсем не нуждаться в подобном отношении».

У моей мамы начали происходить микроинсульты, когда мне было 10 лет. При этом она никогда не обращалась к врачу, даже не брала больничный. Она часто повторяла, что хочет умереть, и, когда мне было 13, купила себе одежду в гроб. Когда мне было 17, у нее случился инсульт, который ее парализовал. Мы с папой и сестрами ухаживали за ней. Я больше всех, потому что жила с ней. Соответственно, желания выздороветь у нее не было, она хотела, чтобы все это закончилось. Я никогда не ощущала, что это тяжелая ноша: еда, туалеты, купание, я делала все это просто потому, что так надо, и не представляла, что это можно было делегировать сиделкам. Хотя даже если бы знала, то вряд ли бы это сделала. Мой парень спрашивал, почему я не прошу ни у кого помощи. Я была очень привязана к маме, до 8 лет висела на ней с поцелуями. С другими родственниками у меня не было эмоционального контакта. Она умерла, когда мне было 24, через 2 недели после очередного инсульта, который сделал ее овощем. У нее не двигались даже зрачки, но в глазах было столько боли. Сейчас мне 30, я 2 года работала с психологом и проходила серию ваших вебинаров.

Раньше я думала, что эта история на меня не повлияла, все говорили, что у меня «стальные яйца», и я тоже так думала. А при разборе все вылилось. Неделя рыданий. Этот момент и работа с психологом научили отделять личность моей мамы от ее травм. Я приняла все ее решения, на которые у меня была обида (хотеть умереть при наличии меня маленькой). Я проанализировала ее жизнь и отдала ей ответственность за решения (не посещать врачей и не заботиться о здоровье). Я забочусь о себе.

Наталия, 30 лет

При этом ребенок, на которого ложатся тяготы ухода за тяжелобольным родственником, продолжает оставаться ребенком. И такое желаемое самоотречение со стороны родных может даваться ему с большим трудом. Но в нашей культуре такое самоотречение в пользу тяжелобольного человека традиционно считается добродетелью.

Когда мне было 12–13 лет, мама болела (она упала, повредила позвоночник, была лежачая какое-то время). Это длилось несколько месяцев, точно не помню. Меня заставляли за ней ухаживать, принуждали. Она ходила на «утку», нужно было ставить ее, убирать, мыть («утку»). Маму нужно было подмывать. Все это мне давалось тяжело, я не была готова к таким обязанностям. Я сбегала из больницы, когда шла на дежурство, – ноги отказывались идти. А мама до сих пор упрекает меня, что я делала это нехотя, через силу… И раньше я чувствовала вину. К маме чувствовала отвращение. У нас и без этого не было близких отношений. Мне нужны были ее поддержка, участие, а она хотела того же от меня. Я просила и ждала, а она требовала. Я все терпела, ждала чуда, что все само исправится, кто-то мне поможет, что мне воздастся за страдания. Если происходило что-то плохое, то я заслужила. Если что-то хорошее, то я боялась, что придется расплачиваться, что я недостойна.

Татьяна, 35 лет

Нередко ребенок при этом подвергается насилию, что делает его непосильную ношу еще более тяжелой.

Бабушка живет с нами с моего рождения. Она сломала ногу, а через время в силу возраста (82 года) уже просто не может ничего делать: ни есть сама, ни садиться, в туалет тоже она не ходит, просто лежит. Это длится уже 6 месяцев. Мне тяжело за ней ухаживать морально, я устаю. Когда она еще могла ходить, разговаривать, могла меня ударить палкой, побить, было такое, что она била меня об пол. И когда я за ней ухаживаю, мне иногда вспоминаются те моменты, становится обидно. Мне тяжело оттого, что она зовет каждые 15 минут для каких-то мелких дел: руку поднять, пульт дать, носки ей надеть – меня это утомляет. Я могу делать вид, что не слышу, и только минут через 5 подходить (как же мне стыдно за это). Со мной за бабушкой ухаживает моя мама, но я понимаю, что ей тоже очень тяжело ее поднимать, что она тоже устает от этого…

И я как будто этот мамин долг беру на себя. Окружающие (мои друзья, молодой человек) понимают, что мне нелегко. Молодой человек иногда тоже помогает, но чисто поднять ее, так как мне тяжело. Родители видят, что мне тяжело, и мама не ругает, если я что-то не могу или не хочу делать, но опять же тот самый «мамин долг» не дает мне успокоиться, и мне стыдно перед мамой, если я как-то не помогу. Мне стало намного труднее куда-то выходить, так как не с кем бабушку оставить (если родители на работе или куда-то уехали). Возможно, у меня присутствует синдром спасателя.

Елизавета, 18 лет

У моей матери БАР и рассеянный склероз. Впервые это сильно проявилось, когда мне было восемь. В мании она очень агрессивна, и длится это долго, примерно год-полтора. После чего начинается еще более сильная и долгая депрессия. По 3–5 лет не выходит из дома. С 11 лет я называю ее по имени-отчеству. Не могу сказать «мама». С 14 лет полностью заведовала финансами и хозяйством в доме. С нами еще бабушка живет, у нее тоже БАР, но не так ярко выражено, и фазы длятся поменьше – 2–4 месяца. Когда мама впадает в глубокую депрессию, я отношусь к ней как к коту. Нужно всегда следить, чтобы была еда, мыть ее раз в неделю и т. д. Она бродит по квартире с очень важным видом, решает какие-то свои важные проблемы, может зашипеть, огрызнуться, в окно любит смотреть часами. И мне кажется, даже не представляет, что можно делать за пределами квартиры, когда я куда-то ухожу. А когда начинается ее мания – она становится для меня медведем. Вроде большой спокойный зверь, но невозможно угадать, когда наступит ее злость и до чего она может дойти.

Мне в 19 тоже поставили БАР, у нас это у всех по женской линии, у тети тоже, которая живет отдельно. Мама и бабушка диагноз отрицают, терапию не поддерживают, от лекарств отказываются. Мои депрессии вся семья переносит очень тяжело, на них ложится ноша вести хозяйство. Понимаю, что нужно съезжать. Но останавливает то, что не могу пока их оставить. Хотя на самом деле просто очень боюсь. По большей части – что не вывезу с финансами, так как часто выгораю после полугода работы и ухожу. Ухожу в депрессию.

Аня, 22 года

Моя бабушка со стороны отца была неходячей. Мне приходилось на летних каникулах в 12–13 лет к ней ходить, исполнять все прихоти из разряда мазать кремом для лошадей ее уже разлагающееся от лежания тело, кормить, менять постельное и т. д. Это морально было очень тяжело, выходила вся выжатая как лимон. При этом она еще и человеком была неприятным, поэтому за то время я много о себе успела выслушать. Когда я отказывалась ходить, мне предлагали деньги, но варианта «не ходить» просто не существовало. В итоге она умерла, когда мне было 14, я выдохнула. Никакого сожаления. До сих пор не могу зайти в ту квартиру, очень тяжело, сразу откатывает назад. Сейчас считаю, что лучше эвтаназия, чем такая жизнь и проблемы для близких. Очень не люблю пенсионеров, жутко брезгую, сторонюсь, сложно им помогать. Я не хочу стареть, боюсь этого ужасно.

Есть мысли о том, что лучше дожить лет до 50, и все. Я очень легко заставляю себя делать что-то через силу. Многое терплю и замечаю это только спустя годы. Абсолютно не ценю себя, работая за гроши на ужасной работе, и считаю, что не найду лучше в своей сфере.

Кристина, 23 года

Я вместе со своими сиблингами[2] ухаживала за умирающей мамой с терминальной стадией рака около 6 месяцев. Мама не хотела заботы и опеки со стороны взрослых родственников, поэтому увезла 11-летнюю сестру, 8-летнюю меня и 6-летнего брата за 1500 км.

Мы поменяли школы и круг общения, не могли общаться с любимыми родственниками, так как мама, находясь в тяжелой депрессии после смерти отца, вступила в секту и оборвала все контакты. Она умирала у нас на руках, совсем не могла о нас заботиться и полностью запустила квартиру и троих детей. Старшей сестре пришлось повзрослеть очень рано, для нее это было огромным стрессом. Окружающие жалели, называли сильными. Родственники пытались помочь, но мама, даже умирая, была против. Мою жизнь эта ситуация полностью изменила. Была обида на нее за то, что лишила детства. Но одновременно с этим я научилась брать ответственность за свою жизнь на себя. Я отрефлексировала и проработала эту психотравму и поняла, что она дала мне больше, чем забрала. Сказались возраст и несильная привязанность к маме, так как тесная связь у меня с бабушкой.

Помню, как втроем несли маму в подъезд, когда она, уже совсем без сил, упала на снег во дворе. Уже 13 лет эта картинка в голове. Помню, как сестра убирала рвоту и желчь, потому что у мамы уже не было сил. Помню, как мама дала сестре наказ, чтобы она была сильной, ведь у нее на руках остаются двое детей. Не представляю, как сестре было тяжело. Парентификация, одним словом. Мама буквально вынудила нас стать родителями для нее. Она ушла и оставила троих детей с клеймом «сирота» на всю жизнь. Рада, что она не осталась в моих глазах святой мученицей. Еще ребенком могла обижаться, ругаться и ненавидеть ее, чтобы в конечном итоге сепарироваться, вырасти и стать самой себе самой любящей мамой. К сожалению, такого не произошло с сестрой. Она очень любит маму, которой нет уже 13 лет. У меня к маме нейтральное отношение, я благодарна ей за жизнь и за то, что на 50 % я и есть моя мама. Мой психолог привела меня к мысли, что я, ненавидя маму, ненавидела половину себя.

То же и с братом. Он младший и сейчас практически не помнит маму, так как после ее смерти нас воспитывали бабушка и дедушка. Они подарили нам любовь и смогли исцелить наши раны. Я постаралась взять от этой ситуации максимум. Сейчас я классная!

Юля, 21 год

Очень часто в ситуации, когда умирает один из родителей, второй родитель замыкается в своем горе и не замечает того, что происходит с ребенком. Ему никто не помогает справиться с горем и прожить свои чувства. Часто эта потеря из раннего детства оставляет рану, которая не заживает всю жизнь.

В детстве мы с братом потеряли отца, никто не помогал справиться с утратой, так как это у мамы было горе, а у нас – нет. Конкретно на меня это повлияло так, что я боюсь, что мой партнер умрет. Сейчас мне лишь бы пообижаться, часто занимаюсь самобичеванием (особенно сказывается на работе), боюсь денег и называть стоимость своих услуг, стараюсь нравиться всем, у меня повышенная тревожность, неуверенность.

Елена, 31 год

У меня умерли родители. Мама – когда мне было 8 лет, папа – когда мне было уже шестнадцать. Никто не помогал именно в эмоциональном плане. Наоборот, бабушка запугивала историями про грешников, которые мучаются в аду (думаю, она даже не представляла, что все, что говорит о мертвых, я перевожу на историю с моей мамой). Или историями про мертвецов. Я тогда жутко боялась даже одного этого слова. Думаю, никто не знал, как надо поддерживать. Все тщательно избегали этой темы. Говорить об умерших было не принято.

У меня не было чувства безопасности и доверия. Я определенно вижу в себе мазохистические черты: как я общаюсь с мужем в острых ситуациях, как жалею себя и боюсь брать ответственность. Еще я укрепилась в нежелании иметь детей. Нас было шестеро у родителей. Мама воспитывала (и сильно болела), папа работал. Когда мамы не стало, папа продолжил работать. То, что мы потеряли с мамой, никак не восполнялось. И папе было тяжело. Поэтому страшно иметь детей, ведь я не могу гарантировать, что у них всегда будут оба родителя, чтоб дать им все.

Люба, 34 года

Я потеряла маму в 14, а через 4 года – старшего брата, которому было всего двадцать два. Мама очень болела перед смертью, и ее уход был предсказуем, а брат разбился в аварии, это было шоком. Он был опорой для нас с сестрами (нас 4 сестры, я старшая). Не было людей рядом в тот момент, которые бы помогли пережить утрату, зато было много обязательств, я стала вместо мамы в 14, а в 18 уже жила отдельно в общежитии и училась в институте. И сейчас понимаю, что просто убегала в быт тогда и в учебу в обоих случаях. Это прослеживается и сейчас в моей жизни, мне 29, а я при сложностях в личных отношениях сбегаю в работу, чтоб не раниться о чувства. Поэтому я думаю, что эти потери мной все же не пережиты и имеют влияние на меня в настоящем. Но я очень часто чувствую себя одинокой, хотя фактически всегда нахожусь преимущественно в окружении людей. Хочется поддержки извне. На похороны мамы я осознанно не пошла, не хотела видеть ее мертвой, мне долго потом казалось, что она просто уехала куда-то далеко. Я часто все делаю из позиции «надо», не умею слышать свои «хочу». Установка – все в жизни должно быть через сложности, просто ничего не бывает. Нельзя просто счастливо жить и делать то, что нравится. Училась там, где «надо» было, чтоб зарабатывать. Работала тоже по специальности, тупо из-за денег, даже добилась карьерных успехов, несмотря на то, что эта работа меня убивала и я насильно туда себя тащила каждый день. Уволилась 3 месяца назад, сейчас ищу себя, но периодически тянет вернуться в привычную среду, несмотря на то, что там было плохо и морально, и в конце даже физически. Психосоматика начала проявляться, это и послужило основным толчком наконец-то уйти оттуда. Но сейчас отслеживаю, что хочется, чтобы кто-то взял ответственность за меня и мою жизнь. Понимаю, что это нездоровая позиция, пытаюсь как-то себя взращивать. Целый день могла не есть, не ходить в туалет, пока не завершу работу.

Маргарита, 29 лет

Глава 6. Жертвенное материнство

В нашей культуре до сих пор чуть ли не самой главной добродетелью материнства является жертвенность. Наверняка вы слышали фразу: «Материнство – это прежде всего жертвенность, не каждый на нее способен». Материнская жертвенность многолика и разнообразна. И часто она настолько привычна, что и жертвенностью-то не воспринимается. Кажется, что так правильно и так должно быть.

• Это сидение во время грудного вскармливания на жесткой диете – вода и гречка, которая нигде в мире, кроме нашей страны, не практикуется.

• Отсутствие помощи с ребенком, когда «все сама» и «идеально».

• Это тяжелые роды с применением акушерской агрессии.

• Это бесконечные бессонные ночи с ребенком и при этом необращение за помощью к специалистам, которые могут помочь разобраться в причинах и наладить этот процесс.

• Жизнь под девизом: «Все лучшее – детям», а себе – ничего.

• Это пожертвовать своей карьерой, так и не окончить институт, продолжать жить с нелюбимым человеком – и все это ради ребенка. От своих подписчиков я получала огромное количество сообщений, когда мама продолжала жить с отцом-алкоголиком, садистом, регулярно избивающим жену и детей, дебоширом, только ради того, чтобы у детей был отец.

• Это отказ ездить в отпуск, лишь бы у детей было все самое лучшее.

• Это отказ от лечения.

• Это вести такой образ жизни, который скорее должен угробить и лишить последнего здоровья в надежде, что дети позаботятся.

Жертвенное материнство активно подкрепляется устойчивыми мифами, которые, как правило, не имеют никакого отношения к реальности. Например:

1. Материнство – это главное предназначение женщины.

2. Мать сразу и безусловно любит своего ребенка, ведь у нее есть материнский инстинкт.

3. Женщина должна со всем справляться сама.