Мунфлит

Бейлиф, не реагируя на реплику подчиненного, снял парик, вытер вспотевшую голову и воскликнул:

– Хоть повесьте меня, не пойму!

И «Почему бы и нет» была для нас с Элзевиром потеряна.

При оглашении последней ставки Элзевир приподнялся со стула. Казалось, мгновение, и он броском дикого зверя прыгнет на Мэскью, но нет. Не удостоив противника даже словом, он с абсолютно бесстрастным лицом снова сел. И, вероятно, к счастью для нас, сдержался. Потому что, стоило ему встать, как рука Мэскью метнулась за пазуху. И хотя он немедленно вынул ее оттуда, едва Элзевир опустился на стул, от глаз моих не укрылось, что жилет магистрата с одной стороны слегка отдувается, а сквозь вырез заметна на фоне белой его рубашки отделанная серебром рукоять пистолета.

Бейлиф, смутившись, что под воздействием ситуации позволил себе слишком искренне выразить собственное отношение к ней, напустил на себя равнодушный вид и сухо заметил:

– Ну, джентльмены, похоже, здесь кроется что-то личное, однако вдаваться в это я не намерен. Около двух сотен фунтов для герцогства лишь блошиный укус, и, если вы, сэр, – посмотрел он на Мэскью, – позже перерешите и надумаете отказаться от сделки, я со своей стороны никаких препятствий чинить вам не стану. В любом случае у вас будет достаточно времени на раздумья, пока я пришлю вам из Лондона документы по закреплению сделки.

Я немедленно разгадал хитрость бейлифа. Намекнув на возможность отсрочки, он пытался спасти Элзевира. Документы-то клерк уже подготовил. В них оставалось внести лишь имя нового арендатора, стоимость аренды да скрепить договор подписью и печатью. Но…

– Нет, – сказал Мэскью. – Бизнес есть бизнес, мистер Бейлиф. И почта ненадежна в наших местах, которые так далеко от столицы. Так что буду признателен, если вы прямо сейчас составите договор, а в День майского дерева введете меня во владение.

– Ну если желаете, то извольте, – раздраженно проговорил бейлиф. – Только прошу меня не винить потом. Я совершенно не вынуждаю вас идти на столь обременительную сделку. Герцогство, которому я служу, не кровопийца. Мистер Скраттон, внесите цифры, и в путь.

Мистер Клерк, чья фамилия и была мистер Скраттон, поскрипел немного своим пером по куску пергамента, внося стоимость аренды, затем мистер Мэскью нацарапал на нем свое имя, а мистер Бейлиф – свое, после чего мистер Клерк опять заскрипел, написав заверение, что подпись мистера Бейлифа подлинна. Следом мистер Бейлиф извлек на свет футляр из шагреневой кожи, где у него лежали сургуч и походная печать герцогства.

Лучшая зимняя свеча моей тети по-прежнему горела, забытая всеми, при свете ясного дня. Мистер Бейлиф поднес к ее пламени воск, подождал пока он не начал плавиться и капля его потекла по свече, прочертив вдоль нее борозду, а затем быстро прижал его к документу и придавил сверху печатью герцогства.

– Подписано, скреплено печатью и вручено, – объявил клерк, сворачивая пергамент и протягивая его Мэскью.

Мэскью взял его и засунул в вырез жилета. Туда же, где у него прятался пистолет, серебряную рукоять которого мне удалось разглядеть чуть раньше.

Почтовая карета, уже запряженная, стояла перед дверью. Лошади перебирали на месте копытами по булыжной мостовой, и сбруя на них позвякивала. Мистер Клерк вынес наружу свои бумаги, но бейлиф еще на миг задержался в зале и, накидывая на плечи дорожный плащ, сказал Элзевиру:

– Не принимай близко к сердцу, дружище. Получишь «Русалку» за двадцать фунтов год. Прибыли она принесет тебе в десять раз больше, чем это убогое место, и сможешь отправить своего сына в Брайсонскую школу, из которой он выйдет образованным человеком. Парень-то он у тебя упорный и храбрый. – С этими словами он тронул меня за плечо и, уже двинувшись к двери, одарил меня благосклонным взглядом.

– Очень вам благодарен, почтенный, за доброту, – ответил ему Элзевир. – Но, покинув это вот место, я больше не собираюсь связываться ни с одной таверной.

Бейлиф, похоже, обиделся на такое пренебрежение его щедростью и, покидая комнату, презрительно фыркнул:

– Ну тогда желаю хорошего дня.

Мэскью скользнул на улицу первым, а когда вслед за ним по ступеням крыльца спустился рослый представительный бейлиф, носы детей, наконец, отлипли от оконного стекла. Группка зевак еще постояла, следя за отъездом кареты, но вскоре растаяла, и не успел еще стихнуть вдали стук копыт, как по деревне разнесся слух, что Мэскью лишил Элзевира таверны.

Элзевир еще долго после того, как посетители наши убыли, молча сидел за столом, зажав меж ладоней голову. Я тоже сидел, не произнося ни слова. Во-первых, от сожаления, что мы скоро станем бездомными, а во-вторых, стремясь таким образом показать Элзевиру, насколько сочувствую его бедам. Но юность не в состоянии предаваться горю столь же долго, как старшие, и по прошествии некоторого времени молчание начало на меня давить.

Уже смеркалось, и свеча, так лихо державшаяся, пока длился аукцион и шло подписание договора, теперь почти догорела. Вскорости пламя ее затрепыхалось, запрыгало, стало мигать, то затухая, то вновь разгораясь, затем фитиль пошатнулся, и она погасла, оставив нас в окружении серой мглы, какая стоит обычно промозглыми мартовскими вечерами. Мне казалось, клубы ее наползают на нас из углов зала. Терпеть это было невыносимо. Я принялся разводить огонь в очаге до тех пор, пока он не разгорелся до такой степени, что отсветы его заплясали по оловянным кружкам и фарфору, стоявшим на кухонном шкафу.

– Ну, мистер Блок, до Дня майского дерева у нас еще есть достаточно времени, успеем придумать, как нам жить дальше, – решил ободрить я Элзевира. – Давайте-ка выпьем по чашечке чая, а потом сразимся в трик-трак.

Он согласился, однако по-прежнему оставался угрюмым и молчаливым. Может, его немного взбодрило бы, если бы я ему проиграл, и мне очень хотелось, чтобы это случилось, однако при всем желании моем поддаться мне в ту ночь, наоборот, везло. Настроение у Элзевира становилось все хуже. Наконец, сложив с грохотом игровую доску, он, словно переиначивая девиз, написанный по ее краям, произнес:

– Если жизнь подобна азартной игре, то никто еще не выкидывал кости с более проигрышными комбинациями, чем я.

Глава VIII

Выгрузка

О, дай же лампе моей силу,

Чтоб свет ее в полночный миг

Одной из башен сиротливых

Лучом своим сквозь тьму достиг.

Джон Милтон

Путь Мэскью в тот день по деревне сопровождался недобрыми взглядами мужчин и кислыми репликами женщин. Все ведь здесь уже знали, что он сделал. Много дней после его вообще у нас не было видно, но Деймен из Рингстейва, чьей обязанностью было за ним приглядывать, сообщил, что он дважды за это время наведывался в Уэймут, где разговаривал с мистером Хэмом из акцизного управления и с капитаном Хеннингом, под чьим командованием находился отряд, расквартированный в форте Нот. Мало-помалу выяснилась, уж не знаю, каким путем, цель бесед с ними Мэскью. Он призывал к примерной атаке на контрабандистов, ради которой нужно держать в боевой готовности крепкий отряд и с его помощью захватить их с поличным при первой же новой приемке груза.

Отчего Мэскью так лез вон из кожи ради таможенников, мне было неясно, да и другие сведений на сей счет не имели. По мнению некоторых, делал он это из чистой злобы и вечной склонности вредить соседям. Прочие объясняли рьяную его помощь акцизному ведомству побуждениями вполне корыстными. Считалось, что, расправляясь с контрабандистами, он расчищает их место для себя и потом собирается контролировать прием всех нелегальных грузов на нашем побережье. Так или нет, но с таможенниками Мэскью определенно состоял в сговоре, и я множество раз мог видеть, как он, сидя на террасе своего дома с подзорной трубой, следил за морем и кораблями.

Доставка товара организовывалась таким образом. Кто-нибудь из отряда на берегу получал от надежного человека весть, какой ночью прибудет груз. Утром или во второй половине назначенного числа появлялся корабль на таком расстоянии, чтобы его оказалось возможно разглядеть с берега в подзорную трубу. Затем он вновь исчезал из вида до самого наступления ночи, а ночи для выгрузки выбирались безлунные и когда море при этом достаточно тихое, но ветер, чтобы надуть паруса, все же есть. Иногда судно с берега разглядеть сквозь тьму удавалось, если нет, приходилось подать световой сигнал, но к этому средству прибегали лишь в крайних случаях. Так доставка и выгрузка проходили по правилам. В тех же случаях, когда выдавалась слишком длинная череда ненастных дней, а груз было необходимо принять, действовали, вопреки обычным предосторожностям, первой же погожей ночью, пусть даже и ярко-лунной, и люди пускались на риск, уповая на распространенное у нас суждение, что наши акцизные спят куда крепче, чем где-нибудь в прочих местах пролива.

Слухи о происках Мэскью, разумеется, не миновали ушей Элзевира, и он принял решение затаиться на несколько дней, хотя на другой стороне уже был готов груз, который настала нужда как можно скорее переправить. И вот однажды вечером, выиграв у меня в трик-трак, отчего настроение у него поднялось до весьма благодушного, Элзевир убрал кости в стоявшую на столе коробочку и доверительно обратился ко мне:

– С корабля пришла весть. Пора разбираться с грузом. Они больше не могут держать его в Сен-Мало. Но доставка на берег Мунфлита сейчас больно риск большой. Здесь этот дьявол ведь из поместья повсюду шныряет. И в склепе прятать спиртное пока постерегусь, а потому условился вот как. Завтра после полудня «Бонавентура» покажется в море. Пусть Мэскью полюбуется на нее вдоволь. Затем она снова уйдет, как уже делала множество раз. Только вот ночью вернется уже не сюда, а выше по проливу, где под Седой Башкой узкий галечный берег.

Я кивнул, подтверждая, что мне известно место, о котором он говорит.

– Старое доброе наше место издавна нам служило, пока не прорылись в склеп, – продолжал Элзевир. – Там есть выработанная каменоломня. Называется Пайгроувс-Холл. Вверх по склону от берега. Недалеко. Заросшая вся колючим кустарником. Места в шахте полно хоть для сотен бочонков. Прибудем туда с вьючными лошадьми в пять часов. Предпочтительнее, конечно, чуть раньше, пока солнце еще не встало, но нам же нужен прилив, а его до рассвета не будет.

Плечи мои окатило вдруг холодком, словно в таверну залетел с моря порыв промозглого ветра. Мне даже вроде почуялся запах соленых водорослей. Я повернулся к окну, решив, что оно открылось. Рамы, однако, были плотно затворены и забраны ставнями. Значит, дуть могло только из двери. Ее от меня скрывала ширма, защищавшая зал от проникновения сквозняков. Поверх нее я мог видеть со своего места лишь верхнюю притолоку. Мне показалось, дверь к ней прилегает неплотно. Я пошел навести порядок. Ночи-то ведь стояли холодные. Но дверь тоже оказалась закрыта. Вот только могу поклясться, что, обогнув ширму, заметил, как защелка дверного засова на моих глазах упала в гнездо. Ринувшись к выходу, я в мгновение ока оказался снаружи, но никого не увидел. И никаких подозрительных звуков не уловил. Лишь за солеными лугами нежно плескались о берег в темной безлунной ночи волны залива.

Я возвратился в зал. Элзевир с тревогой посмотрел на меня.

– Что еще там тебя взгоношило, парень?

– Мне показалось, кто-то стоит за дверью, – объяснил я. – Вы разве сами сквозняк не почувствовали, как бывает, когда она вдруг откроется?

– Ну ночь-то холодная. В такие сквозняки до костей пробирают, – откликнулся он. – Задвинь поплотнее засов да садись. – И он подкинул в очаг свежее полено, которое с треском брызнуло таким щедрым снопом ярких искр, что часть их, миновав дымоход, попала в комнату.

– Элзевир, – продолжало одолевать беспокойство меня, – я все-таки думаю, кто-то подслушивал нас у двери. И, возможно, до сих пор находится в доме. Возьмем свечу и проверим комнаты. Нужно наверняка убедиться, что здесь никто не наушничает.

– Да это всего лишь ветром дверь распахнуло, – рассмеялся он, следом за чем добавил, что, коли мне так уж заблагорассудилось, могу и пройтись по комнатам. Я зажег другую свечу и двинулся с ней прочь из зала, но был остановлен его решительным восклицанием:

– Нет уж, один ты не пойдешь!

И мы принялись вместе обшаривать дом, однако не обнаружили даже шуршащей мыши, когда же снова вернулись к столу, Элзевир, громче прежнего рассмеявшись, проговорил:

– Похоже, холодная ночь надула в мое сердце стужу, а в твое – страх перед этим вынюхивающим негодяем из поместья. Налей-ка ты мне стакан «Молока Арарата», да и себе плесни, и отправимся спать.

Жизнь с Элзевиром приучила меня не чураться толики доброй выпивки, и, пока мы потягивали ее, он продолжил:

– Пара недель у нас еще остается, а затем предстоит нам с тобой от этого причала отдрейфовать. Жестоко, что передо мной захлопнутся двери дома, в котором предки мои жили из поколения в поколение сто, а может и больше, лет. Ну да переживу. Придется. И, знаешь, давай-ка не падать духом. Нам с тобой выпал худший счет в жизни, так постараемся отыграться. Глядишь, и перевернем его в свою пользу.

Меня обрадовало, что он уже мог говорить об этом спокойнее. Ведь я понимал, как больно ему покидать «Почему бы и нет», и видел, в сколь глубокую грусть повергает его неизбежность скорого с ней расставания.

– Тавернами заниматься больше не станем, – сказал он. – Мало радости видеть, как люди накачиваются без меры добрым моим спиртным. Надоело. Польза от этого только лишь моему кошельку. У меня кое-что отложено и хранится в городе Дарчестере. Хватит нам с тобой, парень, и на хлеб, и на пиво, пусть даже следующий бросок костей принесет нам опять чертовскую неудачу. Но нам нужно найти себе крышу над головой, прежде чем мы завершим с «Почему бы и нет». И Мунфлит нам лучше покинуть до той поры, пока этот Мэскью себе не найдет веревку покрепче, чтобы на ней повеситься. Поэтому завтра, как только управимся с ночным делом, дойдем с тобой вдоль утесов до Уорта и взглянем на коттедж, о котором мне сказал Деймен. Там позади есть яблоневый сад, обнесенный стеной, спереди – живая изгородь из фуксий, из окон на море – чудесный вид, рядом таверна «Лобстер». Если поселимся там, сможем оставить на время в покое склеп, а складом нам, пока наблюдение не ослабнет, послужит Пайгроувз-Холл.

Я ни слова не произнес в ответ на его слова, поглощенный своими мыслями. Элзевир допил то, что еще оставалось в его стакане.

– Ты устал, – сказал он. – Пойдем спать. А то завтра у нас для сна маловато времени будет.

Я и впрямь устал, однако, улегшись в кровать, еще долго ворочался с боку на бок, досадуя и терзаясь известием о скором нашем убытии из родных мест.

Досада моя была глубоко личного свойства и не касалась ни сочувствия изгнанному из родного гнезда Элзевиру, хотя сочувствовал я ему от всей души, ни расставания с Мунфлитом, пусть даже не существовало для меня и поныне не существует иного уголка на земле, где мне так хотелось бы жить. Причина моих терзаний крылась в другом: меня отрывали от Грейс Мэскью. Потому что с тех пор, как она покинула школу, я привязался к ней больше прежнего, и чем труднее оказывалось увидеться с ней, тем упорнее становились мои усилия в достижении этой цели. Иногда мне удавалось встретить ее в лесах поместья. А если Мэскью куда-нибудь уезжал, мы с ней даже гуляли на Уэзербич-Хилл. С каждой встречей привязанность наша друг к другу росла, дойдя наконец до того, что мы торжественно принесли клятву верности, не особенно, впрочем, осознавая по молодости и наивности значение подобных клятв.

Я посвящал ее во все свои тайны, включая деятельность контрабандистов, склеп Моунов и медальон Черной Бороды, совершенно уверенный в ней, как в самом себе, и ни на мгновение не сомневаясь, что отцу из нее ничего не вытянуть. Спальня ее находилась под самой островерхой крышей жилого крыла усадьбы. Окно глядело на море. И вот однажды ночью, когда мы возвращались с позднего рыбного лова, я увидел из нашей лодки в ее окне свет. Узнав от меня на другой день об этом, она сказала, что будет каждую зимнюю ночь оставлять на окне свечу как путеводную звезду для тех, кто в море. И когда Грейс действительно начала ее оставлять, на свет обратили внимание многие, прозвав его «спичкой Мэскью», так как сложилась молва, что это сам магистрат ночами корпит над своими бухгалтерскими книгами в жажде увеличить барыши.

Итак, я лежал без сна, изводя себя мыслями о ней до тех пор, пока наконец не принял решение направиться утром в леса поместья, дождаться там Грейс и рассказать ей, что уезжаю в Уорд.

Наступившее утро пришлось на шестнадцатое апреля, и дата эта имела все основания запомниться мне на всю жизнь.

Сбежав с уроков мистера Гленни, я к десяти утра уже поспел в лес. На склоне холма, который высился над усадьбой, имелась ложбинка. Летом поросшая лопухами, а зимой густо устланная сухой листвой, она вмещала меня в полный рост, и я мог из нее наблюдать за домом, не обнаруживая своего присутствия. Туда я в тот день и отправился и, умостившись на сухих листьях, начал ждать появления Грейс.

Утро выдалось ясное. Солнце грело жарко, как летом, изгоняя холод прошедшей ночи, но в воздухе все-таки ощущался еще холодок ранней весны. В лесу ветра не было, хотя на дороге, которая поднималась к Ричдауну, он вздымал облака белой пыли. Деревья, зеленые от набухших почек, но пока без листвы, не могли препятствовать солнцу, и оно золотило землю, поросшую желтыми болотными калужницами.

Лежать мне пришлось в убежище своем долго. Очень долго. Я, коротая время, снял с груди медальон, извлек из него пергаментную бумажку и принялся перечитывать текст на ней, который читал уже столько раз, что запомнил его наизусть.

Когда я ни брал в руки этот медальон, мне немедленно вспоминались и мое первое проникновение в склеп, и наивная до глупости моя уверенность, над которой после я лишь посмеивался, что обнаружу там россыпь алмазов и горки золота. Ну а следом мысли мои, естественно, перескакивали на сокровище Моуна. Вот и лежа в ложбинке, я принялся думать о нем, а вернее, о месте, где мог находиться тайник покойного полковника, ибо надежда его обнаружить меня по-прежнему не оставляла. Сперва я считал, что он расположен где-нибудь на церковном дворе, так как именно там, по слухам, люди ночами видели копающий призрак Черной Бороды. Но был ли то Черная Борода? Они ведь могли принять за него контрабандистов, пожаловавших под покровом ночи к проходу из саркофага в склеп. От дальнейших гаданий на этот счет меня отвлек хлопок двери. На улице показалась Грейс с капюшоном на голове и с корзиной для сбора цветов в руке.

Я, оставаясь в своем убежище, начал следить за ней. У нас было условлено: если она сворачивает на дорогу в Уэзерби – это знак, что Мэскью нет дома. Она свернула туда. Я бросился сквозь кустарник ей навстречу. Нам удалось провести вместе на холме целый час, болтая о чем угодно, но я не вижу смысла пересказывать здесь все нами сказанное до того момента, пока она не заговорила об аукционе и Элзевире, который вынужден покинуть «Почему бы и нет». Она ни словом не осудила отца, однако дала мне определенно понять, как отвратителен ей его поступок. Весть о нашем отъезде из Мунфлита привела ее в огорчение, которое она выразила столь мило и искренне, что я был почти рад тому, насколько оно глубоко. А потом Грейс мне подтвердила, что Мэскью и впрямь нет дома. С самой ночи. Поздним вечером он отправился на прогулку. «Хочется побродить по поместью, когда погода такая чудесная», – объяснил он дочери. (Меня это удивило: вечер-то выдался на самом деле темный и очень холодный.) Отец ее, тем не менее, возвратился лишь в девять утра, сообщил, что его внезапно вызвали по делам, и ему нужно срочно отправиться в Уэймут, куда стремительно и отъехал верхом на своей кобыле, наказав Грейс не ждать его раньше чем через два дня.

Не знаю уж по какой причине услышанное насторожило меня. Я стал задумчив и молчалив, заторопился домой, да и Грейс пора было возвращаться, чтобы старая их служанка потом не нажаловалась магистрату на долгое ее отсутствие. Мы распрощались. Я выбрался через лес к деревне и заспешил по улице. На крыльце прежнего моего дома стояла тетя Джейн. Пожелав ей доброго дня, я собирался уже продолжить свой торопливый путь к «Почему бы и нет», но тетя меня окликнула. Похоже, настроение у нее на сей раз было гораздо лучше, чем при нашей последней встрече.

– Мне надо тебе кое-что отдать, – сказала она и, оставив меня на улице, удалилась в дом, откуда вновь вышла с маленьким молитвенником, который я раньше часто видел лежащим в гостиной.

– Вот. Возьми, – вложила его мне в руку она. – Я собиралась отправить его тебе вместе с твоей одеждой. Он принадлежал твоей бедной матери. Молюсь, чтобы он и твоей душе принес такое же утешение, как некогда душе это благочестивой женщины.

Я положил в карман книжечку в красном кожаном переплете, которая позже действительно оказалась мне очень ценна, но совсем в другом смысле, чем подразумевала тетя, и бегом припустился к таверне.

На исходе того же дня мы с Элзевиром вышли из «Почему бы и нет», миновали деревню, достигли подножья, вскарабкались вверх по склону и еще до заката солнца достигли уступа. Гораздо раньше, чем было намечено предыдущей ночью, так как до Элзевира дошла весть, что скорость «Бенавентуры» значительно увеличит течение под названием Галдер и судно окажется на месте не в пять часов, а в три. Течение это непредсказуемо. Приливы приходят на дорсетский берег по четыре раза на дню. Два из них связаны с Галдером, а два – нет, однако с какими именно он возникнет, затруднялись определить заранее даже опытные моряки. Иными словами, очень трудно было в морских делах сделать загодя на него поправку.

Около семи вечера мы добрались до вершины холма. Теперь от Седой Башки нас отделяли пятнадцать миль. Еще через полчаса нашего пешего путешествия стали сгущаться сумерки. Эта ночь оказалась далеко не столь темной, как предыдущая, а скорее темно-синей, и теплынь, которая стояла весь день, не ушла после захода солнца, влажный воздух по-прежнему напоен был ею. Мы молча шагали вперед и обрадовались, когда по обочинам дороги нам стали попадаться выбеленные известкой камни. Красили их таможенники, избегая риска сбиться темной порой с пути, для нас же белые эти вехи значили, что цель нашего путешествия близка, и спустя считаные минуты мы достигли широкой площадки поросшей травой земли.

Я уже знал, что это вершина Седой Башки, или самого высокого из гряды холмов, которая простиралась на двадцать миль, от Уэймута до Сент-Альбы. К морю он был обращен отвесной меловой стеной, вздымавшейся над его уровнем на восемьдесят морских миль, и за три четверти расстояния от подножия выпирающим уступом под названием Терраса.

К Террасе-то мы и направились, и хотя она находилась прямо под нами, нам нужно было пройти до нее еще с милю, а то и побольше. Путь наш теперь лежал по конной тропе, плавно спускающейся в ложбине между утесами. Когда мы наконец пришли, я глянул на небо. Судя по положению звезд, время перевалило за полночь. Место мне было знакомо. Однажды я приходил сюда собирать ежевику. На здешних ее колючих зарослях, открытых солнцу лишь с юга, созревали великолепные ягоды. К прибытию нашему на Террасе, насколько я мог различить во тьме, собралось уже довольно много народа. Некоторые стояли группками, другие сидели на земле, а темные силуэты лошадей во мраке ночи казались больше реальных своих размеров. При виде нас люди пробормотали низкими голосами приветствия, затем снова стало настолько тихо, что можно было услышать, как лошади жуют траву. Я не впервые уже оказывал помощь в приемке груза, знал большинство из этих людей, однако вступать в разговор мне ни с кем из них в тот момент от усталости не захотелось, и я лег на траву отдохнуть. Отдых мой оказался короток. Вскорости я заметил, как кто-то ко мне подбирается сквозь колючки.

– Ну, Джек, – раздался голос Рэтси. – Стало быть, вы с Элзевиром Мунфлит покидаете. Я бы тоже не прочь, но кому ж в таком разе стариков провожать в последнее их пристанище. В наши-то дни мертвые не хоронят мертвых.

Я, в полудреме не удосужившись понять смысл его слов, возразил:

– Это не должно вас удерживать, мастер. Найдутся на ваше место другие.

– Сын мой, да понимаешь ли ты, о чем говоришь? – не унимался он, похоже, больше всего стремясь насладиться собственным голосом. – Возможно, они найдут кого-то, кто сможет копать могилы и даже закапывать их. Но сыщется ли среди них хоть один, кто сумеет правильно кинуть землю, когда преподобный Гленни проговорит: «Прах к праху». Тут большой навык ведь требуется, чтобы она упала на крышку гроба легко.

Веки мои слипались, и я уже собирался взмолиться, чтобы он дал мне возможность хоть ненадолго заснуть, когда снизу послышался свист. Все в мгновение ока вскочили на ноги. Погонщики подошли к головам лошадей, и наш отряд двинулся к берегу молчаливо вьющейся вниз цепочкой. Люди и лошади. И еще не достигнув берега, мы услыхали, как нос первой лодки заскребся о берег, а под ногами моряков захрустела прибрежная галька. А затем мы дружно принялись перетаскивать груз, и любому, кто не был в курсе, что происходит, зрелище это показалось бы странным и впечатляющим. Мешанина людей, фонари раскачиваются, свет их блуждает, морская пена накатывает на ноги, захлестывает внутрь обуви, и звучит преимущественно французская речь, ведь большинство команды «Бонавентуры» составляли иностранцы. Не вижу смысла что-либо добавлять еще по этому поводу. Все приемки такого груза происходят одинаково, и перемещается он с корабля на берег примерно так же, как я сейчас рассказал, заплачен за него налог или нет.

Время уже подошло часам к трем, когда лодки контрабандистов ушли в море. Лошади были навьючены основательно. А большинство людей к тому же тащили в руках по одному или даже по два бочонка. Руководивший всем Элзевир отдал приказ отправляться, и мы потянулись цепочкой от берега к Террасе. Груз оказался тяжелее обычного, идти пришлось медленно, и хотя до рассвета было еще далеко, небо за время нашего пути успело чуть посветлеть.

Достигнув Террасы, мы уже продвигались по ней в направлении конной тропы, вившейся на ее краю вверх, когда я заметил за клочком зарослей, которыми изобиловало это место, движение. Было оно едва различимо, я даже толком не мог понять, человек там или какое-нибудь животное, но остальные тоже насторожились. Послышались крики. Несколько человек, положив бочонки, пустились в погоню, а остальные разом обратили взгляды к конной тропе.

На ней почти тут же возникли гончие и их добыча. Гончими были Деймен, Гаррет и еще несколько человек из нашего отряда. Преследовали они мужчину постарше, но улепетывал он от них столь стремительными прыжками и скачками и с такой прытью, какая под силу не каждому юноше. Впрочем, он знал, кто его преследует, и для него эта гонка была битвой за жизнь. Бегущие, промелькнув мимо нас, скрылись из вида, но даже мгновения для меня оказалось достаточно, чтобы я опознал в бегущем мужчине постарше Мэскью.

К человеку этому я относился с ненавистью. Людям он нес только горе, и от него успело достаться и мне самому. Тем не менее я от всей души желал ему убежать, хотя все подсказывало, что ситуация вскорости для него обернется самым безнадежным образом. Шанс на спасение равнялся нулю, ибо дорога была крута и камениста, а гнались за ним самые быстрые ноги на всем побережье. Мы, наблюдатели, замерли. Каждый хотел дождаться, не сходя с места, конца погони. Я находился достаточно близко от Элзевира и видел его лицо. Ни тени игры бурных чувств или кровожадности. Оно словно застыло в преддверии неизбежного.

Долго томиться от неизвестности нам не пришлось. До нас донеслись стук падающих камней, топот ног. Из тьмы показалась группа мужчин. Двигались они быстро и тащили за собой Мэскью. Двое – за руки, третий, вцепившись в ворот его рубашки, подталкивал сзади. Мне впервые пришлось наблюдать такое жестокое обращение с человеком, меня от этого зрелища замутило, будто я пожевал табак. Шляпу свою Мэскью, видимо, потерял. Рыжие волосы спутались и упали на лоб. Камзол с него сорвали, но жилет по-прежнему оставался на нем. Был Мэскью бледен и часто дышал, то ли от быстрого бега, то ли от страха, то ли от того и другого вместе.

Появление его встретил свирепый гул голосов.

– Убить его! Пристрелить! Повесить!

От прочих последовала другая рекомендация: сбросить его с утеса.

Кто-то, заметив за отворотом его жилета тот самый отделанный серебром пистолет, рядом с которым он в злополучный для нас с Элзевиром день убрал договор аренды «Почему бы и нет», извлек его оттуда и бросил на землю под ноги Блока.

И тут Элзевир, укрощая их пыл, произнес низким и тихим голосом:

– Полагаю, вы помните, о чем мы с вами договаривались? Когда для этого человека настанет день заплатить по счетам, долг с него взыщу я. Вы мне пообещали, что так и будет. Да и негоже пасть ему от чьей-либо руки, кроме моей. Смертная наша с ним сделка скреплена кровью моего сына. Свяжите его по рукам и ногам, и пусть останется здесь со мной, а вы насчет груза поторопитесь. Время-то поджимает. Скоро рассвет.

Послышался протестующий ропот, но был он невнятен и, натолкнувшись на твердый взгляд Элзевира, стих. Воля его победила, совсем как той ночью, когда я прятался в склепе. Ни единого нового возражения. Никто больше не пытался настаивать на своем. И каждому было ясно, что больше он никогда не увидит Мэскью живым. Десять минут спустя отряд двинулся в путь по извилистой конной тропе. Люди и лошади. Все, кроме трех человек, оставшихся на покрытой зарослями ежевики Террасе – Мэскью, Элзевира и меня. И пистолета, который лежал на земле подле ног Элзевира.

Глава IX

Приговор

Спор их зашел так далеко,

что драка неизбежно будет.

Пусть додерутся до конца.

Кто прав из них – Господь рассудит.

Роберт Браунинг

Сделав вид, будто бы тороплюсь помочь остальным, я шагнул по направлению к конной тропе. Любые мои уговоры на Элзевира бы не подействовали, и, понимая, что с цели его не свернешь, я желал лишь уйти до того момента, как он осуществит свой замысел. Увы, Элзевир меня тут же окликнул, и мне было велено оставаться рядом на случай, если ему потребуется моя помощь. И я остался, с ужасом ожидая худшего и теряясь в догадках, чем именно могу оказаться ему полезен.

Мэскью сидел на траве. Руки его были туго стянуты за спиной, ноги тоже связаны, но таким образом, что он мог их вытянуть. Спину ему подпирала огромная исхлестанная ветрами и непогодой каменная глыба, глубоко вросшая в грунт и достаточно высоко выступавшая из травы. Глядя на землю, он дышал уже не столь тяжело и часто, как когда его привели сюда, но лицо его по-прежнему заливала бледность. Элзевир стоял возле него с фонарем в руке. Издали слышался стук копыт тяжело навьюченных лошадей о камни тропы, затем он оборвался за поворотом, и стало тихо.

– Развязать и немедленно отпустить, – первым нарушил молчание Мэскью. – Я магистрат этого графства, и, если ослушаешься меня, преступник, устрою, чтобы тебя повесили на этом утесе.

Смелое заявление, но мне оно показалось скверной актерской игрой. Было похоже на случай, когда мистер Гленни однажды заставил меня в малом возрасте читать наизусть перед взрослыми стихотворение мистера Дрейдена о какой-то битве. Голос от робости мне отказал, и героически-грозные строки принялся лепетать я с потерянным видом, едва проталкивая слова сквозь ком в горле, а глаза мои застилали отнюдь не мужественные слезы. Речь Мэскью звучала примерно так же. Он едва справлялся с дыханием, высокий голос его дрожал, срываясь на писк, и если в нем что-то и слышалось, то далеко не грозная ярость или уверенность в своих силах.

– Не стоит грозить мне виселицей. Ты больше никого на нее никогда не отправишь. Да и сам не будешь повешен, – принялся отвечать ему Элзевир решительно, но не грубо и даже с некоторым сожалением, словно судья, принужденный вынести приговор. – Месяц назад ты сидел в моем доме и следил за свечой, дожидаясь, когда из нее упадет булавка и твое последнее предложение даст тебе право лишить меня крыши над головой. Сейчас ты снова начнешь наблюдать за свечой. Предоставлю тебе возможность увидеть, как она прогорит на дюйм. Но как только это случится и булавка из нее выпадет, я приставлю к твоей голове твой собственный пистолет и прострелю ее столь же спокойно, как и любого хищного зверя.

С этими словами он открыл стекло фонаря и, вытащив из шейного платка ту самую булавку с головкой из оникса, которая фигурировала на аукционе по поводу «Почему бы и нет», воткнул ее в тело сальной свечи дюймом ниже от верха, после чего поставил фонарь на траве перед Мэскью.

Совсем недавно еще я был убежден, что не существует на свете такой расправы, которая оказалась бы слишком жестокой для Мэскью, однако решение Элзевира совершенно выбило меня из колеи. Мне сделалось до тошноты отвратительно, и теперь я поглядывал на своего старшего друга с ужасом и одновременно надеждой, что он в результате все-таки сохранит Мэскью жизнь.

Уже достаточно рассвело. Я мог разглядеть все, чего достигал мой взгляд, но еще без оттенков. Цветы, земля, кустарник и море казались одинакового жемчужно-серого тона, а точнее бесцветными, но самым бесцветным и серым было лицо Мэскью. От аккуратной его прически следа не осталось, и стало видно, насколько в действительности плешива его голова. Лицо его избороздили глубокие морщины, под глазами набухли мешки. Одна щека к тому же была грязной. Сквозь грязь проступала ссадина, из которой сочилась кровь, так как, пытаясь сбежать, он упал и как следует приложился о камни. Весьма жалкий вид. И это тот самый Мэскью, который кинул в нашего учителя рыбину. У мистера Гленни тоже выступила на щеке кровь, но я помнил, с каким достоинством он перенес боль и оскорбление. Долгое время Мэскью сидел, уставившись в землю, а когда, наконец, поднял глаза, посмотрел на меня, и в отсутствующем его взгляде я заметил проблеск надежды на сочувствие. До этого мига его лицо мне казалось решительно не похожим на Грейс, но тут в нем, испачканном и разбитом, возникло вдруг с ней что-то общее, и мне стало казаться, будто из его глаз на меня смотрит она. Жалость моя по сей причине к нему усилилась. Нет, я не мог смотреть, как его лишат жизни.

Воткнув булавку в свечу, Элзевир оставил стекло фонаря открытым. Погода стояла тихая. Пламя свечи лишь слегка колебалось едва ощутимым утренним дуновением с моря, от которого сало быстрее плавилось с подветренной стороны. Вот над булавкой осталось его уже совсем мало. Тон пламени под утренним светом стал заметно бледнее, однако свеча продолжала исправно гореть. Когда, по моим подсчетам, оставалось не более четверти часа до того, как булавка выпадет, я заметил, что Мэскью, подобно мне, уже не в силах отвести глаз от нее. И с прикованным к свече взглядом он снова заговорил. Не хорохорясь теперь и не угрожая, а голосом, ставшим еще писклявее прежнего, жалобно умоляя сохранить ему жизнь.

– Спасите меня. Пощадите меня, мистер Блок. Ради единственной моей дочери. Юной девушки, которую некому, кроме меня, защитить. Я единственная ее на всем свете опора. Сиротой в жестоком и равнодушном мире обречена она стать без меня. И разве не жаль будет вам ее чувств, когда люди, найдя меня мертвым на этом утесе, принесут ей мой окровавленный труп?

Тут Элзевир ему и ответил:

– А разве у меня не было единственного сына? Разве не мне принесли его окровавленный труп? Разве не ты оборвал его жизнь? Помнишь, как это случилось? Ты разрядил пистолет ему прямо в лицо. Разве не то же самое, что мне теперь выстрелить в твое? Примирись-ка попробуй с Господом, если получится. Времени у тебя осталось мало.

С этими словами он взял с земли пистолет и, повернувшись спиной к Мэскью, принялся медленно расхаживать взад-вперед по прогалинам меж густых зарослей ежевики.

Если его призывы Мэскью к пощаде во имя дочери только сильнее разгневали, всколыхнув скорбь о Дэвиде, то я, напротив, был потрясен ими до глубины души, и ужас перед готовящимся человекоубийством, уже мной владевший, возрос в десять тысяч раз. А стоило мне подумать о Грейс и о том, каково будет ей, свершись это деяние, пульс мой уподобился барабанной дроби, и я, взвившись на ноги, ринулся к Элзевиру полный решимости склонить его к милосердию.