Мунфлит

Он по-прежнему расхаживал меж кустов, мое появление встретил спокойно, не перебивая, слушал страстную мою речь, пока я не выдохся, и четко улавливал смысл каждого моего слова, хотя многое, мною высказанное, вылетало из моих уст, прежде чем я давал себе труд подумать, что именно говорю.

– Сердце у тебя, парень, доброе и отзывчивое, – начал он, когда я умолк. – Это-то мне в тебе и нравится. И коли при том главном месте, которое в нем занимаю я, там чуток еще остается даже для наших врагов, роптать не стану. Я бы и просьбу твою исполнил, и пусть бы душа твоя успокоилась. Когда его только поймали, мне в ярости представлялось пустяшным делом убрать его злую жизнь. Но утренний воздух теперь остудил мою голову, и против убийства этого связанного по рукам и ногам трусливого пса душа восстает. Если бы только меня касалось, оставил бы его жить, и пусть час мучений здесь служил бы ему уроком до самой могилы. Лучшее было бы для меня решение, убей он хоть двадцать моих сынов. Трусы, как он, так боятся смерти, что за один час угрозы сотни раз умирают. Только вот нету такого выхода у меня из сложившейся ситуации, когда на одной чаше весов его жизнь, а на другой – всей нашей команды. И твоя, между прочим. Люди оставили его мне, потому что я обещал им о нем позаботиться. Обмануть их доверие? Отпустить его? Не могу. Он ведь тогда всех повесит.

Я тем не менее снова принялся всеми силами его уговаривать, хватая за руки и приводя любой приходивший мне на ум довод в пользу того, что Мэскью должен остаться жив. Элзевир, похоже, боясь смягчиться, меня оттолкнул. Ему ведь и самому претила столь крайняя мера, но он относился к натурам, которые не отказываются от взятых на себя обязательств, а значит, намерен был довести задуманное до конца.

Мы вместе вышли из кустов на травяную площадку. Мэскью сидел в прежней позе, вытянув связанные ноги и прислонясь спиной к камню. Каким-то образом ему удалось за наше отсутствие вынуть из кармана часы, они лежали возле него циферблатом вверх, и от ушка их тянулась к жилету черная шелковая лента. Проходя мимо, я глянул на стрелки. Пять утра. Восход уже подбирался вплотную. И хотя нас от него закрывал утес, мы могли видеть, как в западной стороне, на полуострове Портленд, стекла домов все ярче окрашиваются медью и розовым золотом.

Пламя свечи подкрадывалось к булавке. Она чуть опустилась. Совсем ненамного, однако я, уже наблюдавший ту же картину месяц назад, мог с уверенностью определить, что она вот-вот выпадет. Мэскью, тоже это поняв, вновь разразился просьбами о пощаде, и не могу передать, в какое смятение меня повергли его отчаянные слова. Он извивался всем телом, словно пытаясь сбросить веревку со связанных за спиной рук и воздеть их в последней надежде на помилование. Он предлагал нам деньги в обмен на жизнь. Пять тысяч фунтов. Десять тысяч фунтов. Обещал вернуть «Почему бы и нет» и навсегда уехать из Мунфлита. И все время, пока он говорил, по его изборожденному морщинами лицу катились слезы. А затем, объятый животной паникой, он зашелся от судорожных всхлипов.

Судья его, отреагировав на происходящее не больше, чем если бы был слеп и глух, проверил, все ли в порядке у пистолета с пороховым запалом, и взвел курок.

Я, не желая видеть и слышать того, что последует, зажмурил глаза и заткнул пальцами уши, однако секунду спустя опустил руки и снова открыл глаза, ибо принял решение воспрепятствовать происходящему, чего бы мне это ни стоило.

Мэскью теперь исторгал кошмарные звуки. Нечто среднее между стонами и сдавленными криками. Можно было подумать, что он надеется на кого-то рядом, кто сможет прийти ему на выручку. Солнце встало, позолотив лучами окна дома на далекой западной оконечности полуострова Портленд. В лампе звякнуло. Это игла упала на ее дно.

Элзевир, пристально глянув на Мэскью, поднял пистолет, но прежде чем ему удалось прицелиться, я кинулся на него, как дикий кот, и с воплем: «Прекратите!» – вцепился ему в правую руку. Схватка, явно сулившая мне поражение. Хоть и достаточно уже взрослый и крепкий, я мало на что мог рассчитывать. Элзевир ведь был редкостно силен. Но возмущение придало моим рукам крепости, а Элзевир, не уверенный в собственной правоте, утратил решимость, и, пока он с некоторым усилием пытался высвободить руку, пистолет выстрелил в воздух.

Отпустив Элзевира, я позволил себе немного расслабиться, размышляя, как поступить дальше. Этот раунд порядком меня измотал, но я был доволен, видя, какое умиротворение принесла Мэскью даже, может быть, краткая отсрочка. Маска ужаса спала с его лица, и оно стало выглядеть почти прежним, едва пистолет выстрелил в воздух. В глазах возродилась жизнь. Он поднял их к вершине утеса, словно бы вознося благодарственную молитву небу за сохраненную жизнь.

Довольство мое собой, впрочем, длилось недолго. Еще не успело стихнуть эхо от пистолетного выстрела, как прохладный утренний воздух донес до нас новые звуки, пробудившие в полной мере мою настороженность. Послышались отдаленные крики мужских голосов. Я огляделся, пытаясь определить, где находятся эти люди. Элзевир, забыв отругать меня за то, что промазал по моей милости мимо цели, тоже начал оглядываться. Мэскью по-прежнему не отрывал взгляд от вершины утеса. Крики тем временем становились все громче. И наконец стало ясно: с вершины утеса они и доносятся. Мы с Элзевиром разом задрали головы. Прямо над нашими головами на фоне окрашенного в нежно-розовый цвет утреннего неба возникли черные силуэты, очень напоминавшие издали плоские фигурки, которые мама моя, вырезая из черной бумаги, развешивала над камином. Это были солдаты. В усилившемся свете я разглядел высокие красные форменные фуражки тринадцатого отряда. Солнечные лучи оплетали фигуры пришедших золотыми сетями и поблескивали на стволах их мушкетов.

Не зря, значит, я встревожился от рассказа Грейс. Мэскью с отрядом таможенников нам устроил засаду.

– Именем короля, сдавайтесь! – грянул с вершины один из них. – Вы арестованы!

– Похоже, нам крышка! – вскричал Элзевир. – Таможенников чересчур много. Но коли нам суждено сложить головы, эта подлая тварь отправится на тот свет прежде нас. – И, схватив разряженный пистолет за ствол, он направился к Мэскью с намерением размозжить ему рукоятью голову.

– Стреляйте! – истошно проверещал Мэскью таможенникам. – Стреляйте во имя дьявола или я – мертвец!

Вдоль черной линии силуэтов полыхнули вспышки, треск их ружей сокрушительным громом ударил нам по ушам, и «вжик-вжик-вжик», – засвистели в воздухе пули, «фр-р, фр-р, фр-р», – пронеслись они по траве. Мэскью, прежде чем Элзевир успел до него добраться, с громким стоном рухнул на землю. Посреди его лба зияла красная дыра.

– Прочь с площадки! Прижмись к утесу! Там им тебя не достать, – быстро скомандовал мне Элзевир, сам тоже бросившись к меловому откосу.

Колени мои вдруг подогнулись, и я упал на них, как бычок, подкошенный алебардой. Левую ногу пронзила жгучая боль.

Элзевир оглянулся:

– Тебя тоже зацепило?

Он с легкостью подхватил меня на руки, словно ребенка.

Новая вспышка. Пули со свистом ринулись в нашу сторону, врезаясь в дерн, но ни одна не достигла цели. Мы уже залегли, прижимаясь к утесу и едва дыша, но зато в безопасности.

Глава X

Побег

Как страшно,

И кружится голова, едва глаза так низко опущу.

Нет, лучше прекращу смотреть,

А то мозги себе переверчу.

Уильям Шекспир

На какое-то время меловая скала стала для нас надежной защитой от врагов, хотя кое-кто из них и пытался пальнуть в нас сбоку. Цель, однако, была от них скрыта, и стреляли они наугад. Так что, пока они не спустились сюда, мы были в безопасности. С разряженным пистолетом в руках и лежащим от нас поблизости застреленным человеком.

– Джон, ты стоять-то можешь? – первым нарушил молчание Элзевир. – Кость не перебита?

– Стоять не могу, – ответил ему я. – У меня из ноги будто что-то ушло, чувствую только, как в ботинок мне кровь течет.

Элзевир, опустившись на колени, стянул вниз мой чулок, и, хотя лишь слегка шевельнул при этом пострадавшую ногу, меня пронзила боль. После выстрела рана как онемела, теперь чувствительность возвратилась с лихвой.

– Кровит несильно, однако кость сломана, – констатировал Элзевир. – Вправлять сейчас времени нет. Перетяну ногу платком, а пока это делаю, выслушай, в какое мы положение угодили и есть ли шанс выпутаться.

Я кивнул, кусая губы и скрывая по мере сил боль, которую вызвала у меня перевязка.

– Раньше чем через четверть часа солдатам до нас не дойти, – начал Элзевир. – Но потом они явятся, и вряд ли мы тогда сможем сохранить свободу и жизнь, особенно с этой падалью, что лежит подле нас, – ткнул он пальцем в сторону Мэскью. – Ну хоть рад, что не от моей руки он отправился к Высшему Судие. Словом, я благодарен тебе, что выстрел мой в воздух пришелся, и не вини себя больше. Мы можем, конечно, дождаться, пока они спустятся. О нескольких из них я, безусловно, позабочусь, прежде чем они меня уложат, но ты со своей перебитой ногой биться с ними не сможешь, а значит, они захватят тебя живым, и уготован будет тебе в Дорсетской тюрьме танец в воздухе с веревкой на шее.

Меня до того мучила боль, а еще сильнее сожаление о столь короткой жизни своей, которой вот-вот суждено оборваться либо под пулями, либо на виселице, что я мог лишь с горечью думать, мечтая, как славно бы для меня могло все сложиться, останься Мэскью по-прежнему жив, нога моя целой и находись я не здесь, а в «Почему бы и нет» или пусть даже в гостиной у тети Джейн, читающей вслух очередную проповедь доктора Шерлока.

Элзевир, уловив в моих вздохах отчаяние, внимательно посмотрел на меня.

– Прости, парень. Пожалуй, я чересчур сгустил краски. Есть еще один путь, и попытаться мы можем, – поспешил вселить он в меня капельку бодрости. – Будь у тебя порядок с ногой, я даже бы не раздумывал, но в твоем положении это, считай, безумство. Хотя, если не побоишься, все равно рискну. На одной оконечности этого уступа идет вниз конная тропа, а на другой, всего в ста ярдах от нашего с тобой укрытия, поднимается вверх овечья. Начало она берет в том месте, где он снова сравнивается со склоном, и прорезает его с резкими поворотами до самой вершины. Поэтому пастухи прозвали ее Зигзагом. Даже овцы часто с нее срываются, а из людей, насколько я знаю, только один-единственный смог пройти по ней. Контрабандист Джордан, которого в тот день, полстолетия назад, преследовала по пятам таможня. Тут требуется до предела напрячь и ноги, и голову. Раненой птице вроде тебя сейчас, возможно, и не под силу, но я готов попытать судьбу за двоих. Пронесу тебя часть пути. Но в самых узких местах, где двоим сразу не поместиться, придется тебе переползать на четвереньках. Больную ногу хоть волочить за собой-то сможешь?

План отчаянный, но я приветствовал этот, пусть зыбкий, но все же шанс на спасение, словно просветик лазурного неба средь черных туч.

– Да, дорогой мастер Элзевир, – произнес я. – Давайте так сделаем поскорее. И если умрем, то лучше сорвавшись на камни, чем дожидаться их здесь, чтобы они увели нас в тюрьму.

Я сделал попытку подняться, надеясь, что смогу хоть как-нибудь ковылять, но тут же со стоном вновь сел на землю. Элзевир, подхватив меня на руки, двинулся в путь. И пока он, прижимаясь к утесу, крался со мной на руках, я, глянув через его плечо, разглядел сквозь заросли Мэскью. Лицо его было обращено к утреннему небу, посреди лба зияла красная дырочка, и кровь, поднимаясь над ней, стекала на траву.

Подобное зрелище потрясло бы любого и, вероятно, лишило бы меня чувств, но, прежде чем я успел отдаться на волю своей впечатлительности, мы уже достигли оконечности выступа, и Элзевир в преддверии самого трудного опустил меня на землю. Задача, которую нам предстояло решить, повергла бы в малодушие даже самого храброго. Увидев Зигзаг, я сильно утратил решимость, и мне уже казалось предпочтительнее даже вернуться назад и оказаться в плену таможенного отряда, чем, ступив на сей жуткий путь, сверзиться вниз и разбиться о камни. Тропинка сперва как тропинка, она вскорости превращалась в подобие белой ниточки, метущейся под острыми углами из стороны в сторону футов на сто вверх по более темному, серо-белому, склону крутого утеса. Меня обдало мерзким запахом. Я огляделся. Неподалеку от нас лежал раздувшийся труп овцы.

– Н-да, – брезгливо поморщился Элзевир. – Бедная незадачливая скотина. Подвело ее равновесие.

Достаточно скверный знак. Я принялся умолять Элзевира оставить меня и идти одному, ведь надо мной-то, по юности моих лет, солдаты могут и сжалиться.

– Цыц! – шикнул сердито на меня он. – Стреножь свое сердце. Поздно теперь уже передумывать. Времени нет. У нас есть всего пятнадцать минут на победу или поражение. Сумеем за этот срок забраться на холм, отвоюем себе час форы, а то и больше. Пока они там еще выступ обыщут, да и Мэскью наверняка их задержит. Как им не попытаться возвратить к жизни такого славного человека. Ну а коли нам суждено упасть, то уж вместе. Их-то и при таком раскладе мы с носом оставим. Зажмурь-ка глаза покрепче и не открывай, пока я тебе не позволю.

И он вновь подхватил меня на руки, а я, крепко зажмурив глаза и мысленно упрекая себя за малодушие, мог отчасти гордиться лишь теми усилиями, благодаря которым мне удавалось скрывать от него невыносимую боль в ноге. Мгновение спустя я по звуку шагов Элзевира понял, что полосу травы он уже миновал и продвигается вверх по меловой тропе.

Думаю, во всей Англии не сыскать бы и полудюжины мужчин, способных ее одолеть даже налегке. И никому из них уж точно не оказался бы под силу подобный подъем с ношей в виде вполне уже взрослого юноши. Элзевир, однако, решительно продолжал путь, только шел очень медленно, и доносившееся до меня шарканье его подошв свидетельствовало, как тщательно он выверяет каждый свой шаг.

Стараясь не отвлекать его от решения смертельно опасной задачи, я молчал и даже дыхание по мере сил сдерживал, чтобы не шевелиться и ему было как можно легче нести меня на руках. Элзевир шел и шел. Мне казалось, прошла уже чуть ли не вечность, хотя, полагаю, на самом деле восхождение наше длилось не больше пары минут. Ветер, который был на уступе едва ощутим, здесь оказался достаточно силен, холоден и промозгл. Тропинка шла вверх все круче, шаги Элзевира по мере этого замедлялись, а потом он сказал:

– Сейчас я остановлюсь, но глаза тебе все равно открывать не надо, пока не спущу тебя и не дам команду.

Я послушно следовал его указаниям. Он бережно опустил меня на тропинку таким образом, чтобы я плотно уперся в нее коленями и локтями.

– Здесь я не пронесу тебя, – сказал он. – Слишком узко. Ты должен проползти на четвереньках за угол сам. Левый твой локоть придется к краю обрыва, поэтому ставь его, насколько получится, вправо. Телом прижмись поплотнее к утесу. Здесь маловато места, чтобы плясать под волынку. И глазами прилипни к меловому склону. Ни вниз, ни на море смотреть не вздумай.

Счастье, что он догадался меня об этом предупредить и я не ослушался, ибо стоило мне открыть глаза, как, даже не отрывая взгляда от утеса, я увидел, сколь узок выступ, на котором мы оказались. Шириной не более фута. Чуть покачнешься и рухнешь вниз на камни. Я пополз, волоча за собой отяжелевшую перебитую ногу. Этот первый крутой зигзаг всего лишь в десяток ярдов отнял у меня уйму драгоценного времени. Нога отзывалась на мои действия пронзительной болью. Я изо всех сил старался таить ее от Элзевира, и он, словно не замечая моих мучений, вдруг произнес:

– Шевелись пошустрее, если можешь, парень. Каждая минута сейчас на счету.

Я едва смог сдержаться (как же, увы, слабы людские нервы!), чтобы не бросить ему в ответ злые слова. Ему, единственному в целом мире, который был всем для меня. Самым близким и самым верным мне человеком на свете. И вот я лишь чудом не выместил на нем свое скверное состояние только из-за того, что он в тревоге о нашей судьбе забыл, как мне больно.

Едва тропа сделалась шире, Элзевир велел мне остановиться, чтобы вновь взять меня на руки, но тут возникла другая проблема. Он не мог меня обогнуть. Пришлось мне лечь плашмя, а Элзевиру переступить через меня и, оказавшись впереди, встать на колени, после чего я вскарабкался ему на спину, обхватил руками его шею, и он, выпрямившись, понес меня на закорках. Глаза мои снова были зажмурены, я лишь чувствовал, как ветер по мере нашего восхождения становится холоднее. Наконец Элзевир, объявив, что мы достигли последнего поворота тропы, который я должен опять пройти самостоятельно, опустился на четвереньки. Я сполз с его спины прямиком на тропу. Теперь на четвереньках ползли мы оба. Он впереди, я – за ним. Взгляд мой на мгновение оторвался от склона. Я глянул вниз. Далеко подо мной простиралось синее море, сверкавшее, как слепящее зеркало, и чайки кружили перед отвесным обрывом из мелового камня. Мне вспомнился раздувшийся труп овцы, которая, вероятно, отсюда и сорвалась. Голову повело. Меня стало мутить. И, поняв, что вот-вот сорвусь, я коротко выкрикнул:

– Элзевир!

– Набок. Лицом к утесу. И прижмись поплотнее к нему животом, – немедленно распознав, что со мною творится, распорядился он.

До сих пор диву даюсь, как он смог, едва это сказав, мгновенно развернуться в столь узком пространстве и крепко прижать меня к меловой стене. Очень вовремя. Ведь я уже был готов броситься вниз, таким образом разом покончив с болью, паникой и отчаянием.

– Глаза держи закрытыми, Джон, – нарочито спокойным тоном проговорил Элзевир. – И начинай громко считать вслух. Так я буду уверен, что ты не теряешь сознание.

– Один, два, три, – начал я.

И, продолжая счет, мог слышать одновременно, хотя слова долетали до меня словно издалека, как Элзевир говорит:

– Путь сюда занял, должно быть, у нас минут десять. Еще через пять минут они доберутся до нижнего выступа, а мы дойдем до вершины. Если дойдем. Но не оставили ли они там часового? Нет, нет, не оставили. Никто из них про Зигзаг не знает. А пусть даже и знают, никому в голову не придет, что мы рискнем им воспользоваться. Еще каких-то пятьдесят ярдов, и победим. Только б малец с головокружением своим справился. Не то упадет и меня утянет с собой. Или они нас снизу приметят и снимут выстрелами, словно снующих на склоне кайр.

Так он разговаривал сам с собой, а я, внимая его речам, готов был пожертвовать всем на свете, только бы найти силы собраться с духом, но никак не мог справиться со смертельным потно-холодным страхом и продолжал лежать, прижавшись лицом к утесу, а Элзевир держал меня за спину.

Здесь было не за что уцепиться. Хоть бы коротенькая веревка. Пусть толщиною с нить. Любая иллюзия опоры уменьшила бы мой парализующий страх. Но даже палец не удалось бы просунуть в этот белый отвесный склон. Свежий ветер резко в него ударялся порывами, и я, лежа с зажмуренными глазами, слышал, как он расшевеливает в расселинах пучки полегшей травы. И чайки кричали, словно бы вопрошая меня укоряюще, зачем я длю понапрасну муки свои и медлю с падением вниз на камни.

– Не время корчить из себя нежную барышню, Джон, – сказал Элзевир.

– Если открою глаза или хоть шевельнусь, точно слечу, – отвечал ему я.

– И все же ты должен попробовать, – снова заговорил он после секундной паузы. – Лучше идти, рискуя сорваться, чем потом уж наверняка сорваться с еще одной пулей в теле.

Но и этим доводом он не смог высвободить меня из пут страха, мешающих мне сдвинуться с места даже на дюйм или открыть глаза. А Элзевир, несмотря на всю свою силу, был не в состоянии протащить застывшее мое тело, пятясь по слишком узкому отрезку тропы, где для него одного едва места хватало протиснуться. Обреченный стон его свидетельствовал, что он сдался. Руки его перестали меня удерживать. И тут же снизу, от выступа, донеслись до нас шум голосов и резкие выкрики.

– Дьявол их побери! – воскликнул в сердцах Элзевир. – Они уже там и наткнулись на тело Мэскью. Все кончено. Еще минута, и нас заметят.

Эх, до чего же причудливо мысли влияют на поведение тела. Едва я услышал голоса снизу, страх упасть улетучился из меня бесследно, полностью вытесненный страхом куда более сильным. Головокружение как рукой сняло, глаза сами собой открылись, и я припустил на четвереньках вперед. Элзевиру, похоже, на миг показалось, будто меня вконец охватило безумие и я вознамерился броситься вниз, поняв же, что это не так, он попятился впереди меня вверх, говоря тихим голосом:

– Храбрый ты парень. Проползем поворот, и снова возьму тебя на руки. Чуток осталось, с пятьдесят всего ярдов. Потом этим дьяволам нас не выследить.

До нас вновь донеслись голоса, но теперь куда более отдаленные, и звучали они потише, из чего мы могли заключить, что наши преследователи спускаются с выступа вниз, полагая, будто укрылись мы где-то у моря.

Еще через пять минут Элзевир со мной на закорках достиг вершины утеса.

– Ну мы это сделали, – выдохнул он. – Теперь на ближайший час безопасность нам обеспечена, хотя, признаться, я уже думал, что твое головокружение нас погубит.

Он осторожно меня опустил на пружинящий дерн, а затем сам лег на спину, вытянув руки вдоль тела, дыша полной грудью и набираясь сил после неимоверного испытания, которое с такой честью выдержал.

* * *

Только что народившийся день расцвечивал понемногу все краски. Далеко под нами колыхалась укрытая серебристо-серым пологом утреннего тумана, который еще не успел до конца рассеяться, ребристая гладь пролива. Бугрилась скачками вверх-вниз гряда утесов устремленная всеми своими выступами, впадинами, изгибами и ложбинами к югу, где спустя десять миль завершала свой путь огромным обрывистым холмом Сент-Олбан. Крутой склон утеса взирал на море сияюще-ослепительной меловой белизной. Море, у берега темно-желтое, дальше делалось чистого и глубокого темно-синего цвета. Ровная солнечная дорожка прочерчивала его поперек, и вода там переливалась жемчужными блестками, как спина скумбрии.

Я лежал на ровной твердой земле, с которой не было страха сорваться.

Мы чудом избавились от смертельной опасности. И на меня снизошло столь сильное облегчение вкупе с победительным торжеством, что даже боль ушла. Забыв совершенно о перебитой ноге, я нежился под лучами солнца, и ветер, еще несколько минут назад едва не сдувавший меня свирепыми порывами с узкой тропинки, здесь ласково дышал мне в лицо освежающим ароматом моря. Краткий миг эйфории, вслед за которым мучения возвратились ко мне. Боль возрастала, а с ней меня одолели раздумья о положении, в котором мы оказались. Все за последнее время будто бы против нас ополчилось. Едва начав приходить в себя после сокрушительного удара, который нам нанесла потеря «Почему бы и нет», мы нарвались на таможенников, и теперь они нас преследуют, считая не только контрабандистами, но, возможно, и убийцами. Однако куда более остального тревожился я об участи Грейс. Перед глазами вставало серое лицо, обращенное к утреннему небу. Кажется, я готов был даже расстаться с собственной жизнью, если бы мог таким образом возвратить ее нашему злейшему врагу.

Какое-то время спустя Элзевир сел, потянулся, словно бы просыпаясь, и произнес:

– Нам пора уходить. Они, конечно, пока пошарят еще внизу, а когда возвратятся на холм, вряд ли слишком уж рьяно станут нас здесь искать, но мы все равно должны отсюда как можно скорее убраться. Твоя нога стреножит нас на недели, а значит, нам нужно убежище, где мы сможем залечь, затаиться и заняться твоим лечением. Я знаю одно подходящее место на полуострове Пурбек. Называется Копь Джозефа. К ней и отправимся. До нее отсюда семь миль, и дорога займет у нас целый день. Сил у меня с годами-то все-таки поубавилось, да и ты, парень, тяжеловат, чтобы нести тебя с легкостью, как младенца.

О месте этом я ничего не знал, однако обрадовался уже тому, что Элзевиру ведом такой уголок, где я смогу спокойно лечь, а значит, не столь изводиться от боли. Он снова взял меня на руки, и мы пустились через поля.

Не хочу рассказывать об этом нашем путешествии, да если бы даже и захотел, то не смог бы, ибо мало что соображал от усилившейся в дороге боли, и впечатления в основном у меня сохранились лишь от нее да от собственных вскриков, когда при малейшем толчке она становилась невыносимой. Элзевир сперва шел бодрым шагом, но по мере того, как день убывал, темп ходьбы его все заметнее снижался, несколько раз он вообще останавливался и, устроив меня на траве, позволял себе краткий отдых. Под конец ему уже не удавалось продвинуться без перерыва больше чем на сто ярдов. Солнце успело миновать зенит, а жара необычно для этого времени года усилилась, когда ландшафт вокруг нас изменился и вместо лужаек с короткой травой, среди которой виднелись белые раковинки улиток, путь наш пролег по неровной земле, усеянной множеством плоских камней и размежеванной на пашни. В этой унылой местности, открытой ветрам, похоже, что труд земледельцев не окупался, сколько усилий ни вкладывай. Вместо зеленых изгородей тут были мрачные каменные стены, сложенные так называемой сухой кладкой, когда обходятся без раствора. За одной из них, местами обрушившейся, а местами еще державшейся только благодаря тому, что ее оплел плющ да подпирали кусты ежевики, Элзевир усадил меня и сказал:

– Я совсем выдохся. Больше нести тебя сейчас не смогу, хоть и осталось шагать всего ничего. Пурбекские ворота мы с тобой уже миновали, а стены эти укроют нас от ненужных взглядов, если вдруг кто-нибудь мимо пройдет. Солдатам так скоро сюда не поспеть. И хорошо бы они не поспели. В данный момент мне с ними никак не сладить. Ноги будто свинцом налились от жары да усталости. Несколько лет назад я над подобной задачей только бы посмеялся. Но нынче мне уже потруднее такое дается. Вынужден хоть немного передохнуть и набраться сил, а там и прохладнее станет. Ты о стену спиной обопрись. Так тебе будет видно, что с обеих сторон от нас происходит. Приметишь где-то движение, сразу буди меня. Эх, будь у меня с наперсточек пороха, чтобы в свисток этот посвистеть. – Он вытащил из-за пазухи отделанный серебром пистолет Мэскью и, вертя его в руках, с сожалением произнес: – Вот ведь дурацкая невезуха. Тридцать лет носил всегда при себе оружие, а сегодня дома оставил.

С этими словами Элзевир рухнул в узкую полосу тени у самой ограды, и минуту спустя мне по его шумному мерному дыханию стало ясно, что он уже спит.

Стена мне служила надежной защитой от ветра, который, изрядно теперь посвежев, дул с запада. Меня начал смаривать сон. Усталость моя не могла, разумеется, идти ни в какое сравнение с усталостью Элзевира, но я как-никак провел бессонную ночь, и к тому же меня измотала боль. Поэтому не прошло и четверти часа, как я с трудом уже вынуждал себя бодрствовать, усиленно прогоняя дремоту осознанием долга. Ведь мне было необходимо остаться на страже. Я попытался сосредоточить себя на каком-нибудь занятии. По ту сторону стены выступали поверх зеленого дерна хаотично разбросанные холмики кротовых норок. Я занялся их подсчетом. Это помогло мне на некоторое время, но холмики скоро кончились. Их оказалось всего сорок штук. Я перевел взгляд на другую часть стены, где за проломом сквозь камни на дюйм поднялись ростки кукурузы. Количество их меня обрадовало. Тут счет мог дойти, пожалуй, до миллиона, а то и больше. Я рьяно взялся за дело, но не продвинулся и до десяти, когда героические мои усилия были побеждены сном.

Разбудил меня резкий звук. Я вздрогнул. Потревоженная нога отозвалась пульсирующей болью. И я, мало что еще понимая спросонья, все же с уверенностью определил: звук этот порожден выстрелом где-то совсем близко от нас. Элзевира будить не пришлось. Он, прижимая палец к губам, выразительно на меня глянул, затем бесшумно пробрался вдоль стены на несколько шагов туда, где она была увита плющом достаточно густо, чтобы он мог глянуть по ту ее сторону, сам оставаясь невидимым. Результат наблюдения явно его успокоил. Он вернулся ко мне.

– Это всего лишь мальчишка, – с облегчением произнес он. – Отпугивает грачей своим мушкетоном. Если не двинется в нашу сторону, останемся тихонько себе сидеть, где сидели.

Минуту спустя он опять проверил, что делается за стеной.

– Нет, встречи с ним нам все же не избежать. Он идет прямиком сюда.

Элзевир еще не договорил, когда послышался грохот. Это мальчик, перебираясь через стену, снес с ее верхней части некоторое количество камней.

Элзевир встал во весь рост. Мальчик, увидев его, чуть было от испуга не пустился наутек, но тут Элзевир с ним приветливо поздоровался. Мальчик ответил тем же, и тогда Блок спросил:

– Что ты здесь делаешь, сынок?

– Грачей отпугиваю для фермера Топпа, – объяснил мальчик.

Элзевир в это время успел мне украдкой шепнуть, чтобы я спокойно лежал, не выставляя мальчику напоказ свою перебитую ногу, затем обратился к тому с вопросом:

– А лишнего пороха у тебя не найдется? Видишь ли, я собирался себе на ужин кролика подстрелить, но по пути фляжку с порохом где-то выронил. Тебе на глаза она случайно не попадалась, когда ты шел мимо пашни?

– Нет, ничего такого не видел, – ответил мальчик. – Может, не той дорогой сюда добирался. Из Лоуермойна. Оттеле и шел. А что до пороха, у меня маловато осталось, и следует поберечь для грачей. Иначе фермер побьет меня за мои старания.

– Да ладно, – махнул рукой Элзевир. – Удружишь мне на пару зарядов, тогда тебе дам полкроны. – И, вытащив из кармана монетку, он показал ее мальчику.

Глаза у того заблестели при виде монетки, как, полагаю, заблестели бы и у меня в такой ситуации, он сунул руку в карман и вытащил оттуда потертую фляжку из коровьей кожи.

– Коли весь отдашь вместе с фляжкой, получишь целую крону, – показал ему Элзевир монетку побольше.

Времени на дальнейшие переговоры мальчик тратить не стал, и вот уже фляжка перекочевала в руки Элзевира, а мальчик пробовал на зубок монетку, проверяя, подлинная ли она.

– А дробь у тебя какая? – спросил Элзевир.

– Так вы фляжку с дробью тоже потеряли? – несколько удивленным тоном осведомился мальчик.

– Нет, но дробь у меня мелковата, – нашелся Элзевир. – А если располагаешь парочкой пуль, я бы их тоже приобрел у тебя.