Проклятие Ильича

— Хватит обзываться! Ты знаешь чего? Ты мне объясни, что происходит, где это я оказался? — вспомнил дьяволицу в белых одеждах Левин.

— Лёгких путей ищешь, магию тебе нахаляву, жизнь новую, а теперь ещё и знания подавай. Ты, давай, не стесняйся, весь список озвучь, — подпрыгнул к нему Лукомор.

— Ты, преподобный, не кричи, холерик, что ли? А, да! Что с Марьяной хотелось бы узнать. Где она? Жива? А можно её сюда ко мне?

Скромность только выпускниц Смольного института украшает.

— Сам ты холерик! Н-да, связался с тобой. Ладно, последнее желание твоё исполню. Знание дам. Или Марьяну? Выбирай.

— Чего выбирать? Марьяну, естественно, куда мне без Дюймовочки моей. Пропаду.

— Э! О себе только думаешь.

— И о тебе могу…

— Не хорохорься, даун.

Лукомор склонил голову на бок. Потом на другой. И вдруг махом оказался с другой стороны от кресла, теперь с левого бока.

— Тоже так хочу! — восхитился Владимир Ильич.

— Все в твоих руках…

Колдун в синем плаще и с этой стороны голову попереваливал на худеньких своих плечах. Посопел. Левин его не перебивал. Пусть сопит. Наконец морщинистое лицо Лукомора разгладилось чуть, не на чернослив сморщенный стало похоже, а просто на урюк.

— Знаешь, Костик, а нравишься ты мне. Хрен с тобой. Телекинеза не дам, даже не проси. Сам попытайся научиться, а вот знания парня дам тебе. Хороший был паренёк. Дурак, правда. Как ты почти, — Лукомор щёлкнул пальцами. — И Марьяну… Ну, как получится. От неё зависит, — и снова щёлкнул культяпками.

— Спасибо…

— Ты, вот что, дебил… Ты там аккуратней. Больше на меня не надейся. Сам. Всё сам.

И словно нет больше Левина в этой химлаборатории, Лукомор снова переместился к колбе своей и, бормоча хрень тарабарскую, принюхался к зловонию. Пахло как в свинарнике. Губки колдун гузкой сделал, брови ещё гуще насупил и из красной пробирки долил в зловоняющую колбу. Парок пошёл чёрный из горлышка, и завоняло уж совсем тошнотворно — хлоркой какой. И глаза защипало — ну точно хлоркой. Левин закрыл глаза, и даже нос попытался пальцами зажать.

Что-то бухнуло в темноте, и на всякий случай Владимир Ильич решил глаза открыть. Он лежал на той самой высокой кровати, прикрытый простынкой, а в палате больничной, а это была именно больничная палата, старушка в синем халате мыла длиннющей шваброй крашеный коричневой краской пол. Пол местами был облуплен, а местами вытерт, и из-под коричневой краски проглядывала светло-коричневая. И это из ведра этого бабулькиного хлоркой так радостно несло. Не пожалела уборщица хлорки, сыпанула так сыпанула. А чего, больница же, тут с микробами нужно активно бороться. Тут всякие бациллы могут много вреда принести.

Левин снова зажмурился, чтобы хлорка очи не выела…

И тут на него накинулись знания очередного реципиента.

Знания валились и валились, как зерно из прохудившегося мешка, и зёрнышко каждое стучало по темечку Ильичу и со вспышкой исчезало, а в голове появлялось уже как бы своё знание. Когда парень успел и накопить-то столько?

Событие двадцать первое

Начальник не всегда прав, но он всегда начальник.

Начальник — это человек, который приходит на службу поздно, когда ты приходишь рано, и появляется чуть свет, когда ты опаздываешь.

Законы Мерфи

Пока сыпались знания на Левина, уборщица успела вымыть полы, пройтись другой — чистой — тряпкой и другой, но не менее вонючей водой по стенам и даже проветрить палату, открыв форточку в окне. Теперь Владимир Ильич точно знал, что он в больнице. Ему операцию сделали. Реципиенту. И угробили пацана врачи. Применили наркоз, и что-то пошло не так — то ли непереносимость, то ли с дозой что напутали. Но парнишка умер. Вот на освободившееся место левинскую душонку многострадальную и втиснул Лукомор. Врачи откачивали, разрядами били, и вдруг и сердцебиение наладилось, и прочие систолы-диастолы.

В том, что ему обычную операцию по удалению аппендикса делали с применением общего наркоза, Константин Олегович Квасин виноват сам. Уехал с друзьями на дачу, бок побаливал, а он терпел, надеялся, что рассосётся. А аппендикс не рассосался, а разорвался. Еле успели его на скорой привезти и сразу на операцию. И началось. И самое противное для врачей, что очень серьёзные люди каждые десять минут звонили и интересовались здоровьем Костика.

Сам по себе Костик пока ничего особого не представлял — закончил в мае МГИМО и сейчас, в конце июля, находился на заслуженном отдыхе. Только первого сентября он по распределению должен устроиться на работу. Понятно, что распределили Костика на старое место работы отца в издательство «Прогресс». Правда, когда отец Костика — Олег Константинович Квасин, сейчас Чрезвычайный и Полномочный Посол СССР в Аргентине — работал также после окончания МГИМО в этом издательстве, оно называлось чуть иначе: «Издательство литературы на иностранных языках». В 1963 году оно было реорганизовано, в результате созданы новые издательства «Прогресс» и «Мир». Специализировалось издательство «Прогресс», куда получил распределение Костик, на выпуске идеологической, учебной, справочной и художественной литературы на иностранных языках для иностранных рабочих и студентов, находящихся на территории СССР.

И названивали в Склиф, где зарезали Костика, врачам совсем не простые люди, судьбой ребёнка интересуясь. Отец с матерью Кости уехали в Аргентину три месяца назад, а за чадом попросили присмотреть доктора исторических наук, ректора МГИМО Лебедева Николая Ивановича и батиного бывшего одногрупника Вольфа Николаевича Седых — директора издательства «Прогресс», а ранее заведующего сектором развитых капиталистических стран Отдела международной информации ЦК КПСС.

Седых своё имя Вольф не любил и просил всех близких называть его Волеслав. Дядя Волеслав и примчался к восьми утра в больницу, чтобы воочию убедиться, что Костик жив и идёт на поправку, как ему несколько раз говорили по телефону вымотанные тяжелейшей операцией и непонятной клинической смертью пациента хирурги. И не хотели пускать ещё, пришлось через старых друзей организовать звонок в Склиф из ЦК КПСС, который благодушного настроения докторам не добавил. Юношу поместили в отдельную палату и «отдельную» медсестру приставили, а ещё и оперировавший его хирург каждые двадцать минут заходил и проверял исчезнувший было пульс у непростого пациента.

Ночью, после укола обезболивающего и димедрола, Костик дрых и сны видел про Лукоморов в синих звёздчатых халатах, а медсестра и доктор Сидоркин Фома Ильич по очереди через каждые десять — двадцать минут заходили в палату и убеждались, что дышит ещё мажор, черти бы его побрали.

Нанюхавшись хлорки, прибитый знаниями, Владимир Ильич тихо офигевал, когда в палату вломилась целая делегация. И заведующий отделением примчался в больницу в половину восьмого, и все врачи отделения, и даже те, кто на выходном был. Мало ли? Из ЦК не каждый день звонят, и не каждый день при простой операции клиническая смерть у пациента наступает. Прибыли и два интересанта: и ректор МГИМО товарищ Лебедев, и директор издательства «Прогресс» товарищ Седых.

— Костик, ты как⁈ — квадратной фигурой тяжелоатлета дядя Волеслав растолкал прочих членов делегации и бросился к кровати.

Левин, пришибленный обилием информации, не сразу понял, кто это, но на всякий случай улыбнулся, кивнул и чуть шипящим голосом произнёс:

— Нормально. Жить буду.

Во рту и горле была очередная Сахара.

— Я же говорил вам, товарищи, что ничего с вашим Костиком не случилось. Вырезали аппендикс, промыли полость, заштопали, как новенький будет, хоть и старенький, — попытался пошутить доктор Сидоркин.

Шутку дипломатические боссы не оценили, холодно мазнули взглядами по эскулапу и к пациенту вновь оборотились.

— Костик, я родителям ничего сообщать не стал. Вот поправишься, тогда и позвонишь сам.

— Правильно, — кивнул Левин.

— Вы тут главный? — товарищ Лебедев безошибочно нашёл глазами зав отделением.

— Угу.

— Вы, товарищ, если нужны какие-нибудь импортные лекарства, скажите. Достанем. Не скромничайте. Нужно — достанем.

— Да, все…

— Товарищ доктор, говорю же — не уходите от проблем, нужно, значит достанем, — сверху вниз во всех отношениях глянул на зава ректор.

— Хорошо, товарищ Лебедев, я составлю список и вам позвоню.

— Так, Костик, вот тебе визитка с телефоном, вечером отзвонись. Подождите, у него что — в палате телефона нет? Нужен аппарат или номер? Не молчите, как вас?

— Кузьмин Иван Леонидович, — мотнул головой зав отделением.

— Я позвоню, как доберусь до кабинета, вам в эту палату сегодня же телефон поставят. Всё товарищи, мне пора, при малейших проблемах звоните, вот и вам визитка. До свидания.

— И я, пожалуй, пойду, сегодня делегация из Франции у нас, — похлопал Левина по плечу дядя Волеслав. — Как поставят телефон, ты, Костик, и мне позвони. Если в кабинете не буду, просто Нине Васильевне передай как самочувствие и номер телефона, а я, как освобожусь, спровадив французов, так и отзвонюсь. До свидания, товарищи.

Потянулись за дипломатами и врачи, радостно холодный пот вытирая. Закончился показ тушки приёмной комиссии. В палате одна медсестра осталась. Та самая — дьяволица.

Глава 9

Марьяна Ильинична

Событие двадцать второе

Невозможно быть свободным от того, от чего убегаешь.

Фридрих Вильгельм Ницше

Ночь. Улица. Ни фонаря. Ни аптеки.

Только смрад, промозглая стынь и жуткая слякоть. Под ногами — не мостовая, а просто жидкая грязь, стекающая в направлении следующего перекрёстка. И холодрыга. Но всё равно теплее, чем в камере. Да и плесенью не воняет — только отхожим местом. Хотя как им не вонять, если вся улица, судя по всему, и есть одно большое отхожее место? И главная задача в этом месте — не отойти в мир иной от всех этих миазмов.

Беглецы оглянулись по сторонам. Тихо и спокойно. Неприметный боковой вход в храмовый придел ночью никого не интересовал. Как и троица нищих оборванцев, из него появившаяся. Под предводительством целительницы они двинулись вперёд. Позади остались запертые на ключ трупы ловцов инквизиции и пятеро бессознательных послушников. И вроде бы сама Марьяна Ильинична никого не била и не убивала, но чувствовала себя наигадейшим образом. И вся обстановка была под стать — в такой как раз хорошо размышлять о несовершенстве мироустройства в целом и человеческой души в частности. Как говорится, все аргументы налицо.

Пройдя извилистыми переулками и угваздавшись по самые колени, беглецы вышли на площадь. Может, и центральную, кто ж её знает. Но однозначно грязную и замусоренную. Вокруг суетились люди, воздвигая подобия прилавков. И чем они торговать собрались? Помоями? Пахло-то именно ими.

Марьяна Ильинична с тоской огляделась — с каждой новой минутой этот мир нравился ей всё меньше и меньше. Вариант с деменцией и Альцгеймером не казался более таким уж плохим. Лучше пусть это будет галлюцинацией, ибо от мысли, что люди реально так живут, становилось дурно, и к горлу подкатывала горечь. Или это сало вступило в реакцию с недояблоками?

В общем, оптимизмом не пахло. А чем пахло — все уже поняли.

Старуха притормозила и по-хозяйски огляделась.

— Нам туда! — уверенно указала она, и даже голос показался более бодрым и менее скрежещущим, чем обычно.

С дощатого настила продавали всякий хлам. Такое барахло в родном мире Левиной не то что в секонд-хенд не сдавали, даже на дачу грядки копать не отвозили. А всем известно, что ценза для «дачной одежды» не существует. Сначала одежда новая и приличная. Такую и в гости не стыдно надеть, и в театр. Потом она переходит в разряд обыкновенной: можно на работу сходить, в парк на прогулку. Дальнейшее падение — неизбежно. Неудачная стирка с зелёными шортами? И вот уже некогда розовый свитер можно только дома носить. Хотя ладно, до магазина добежать тоже сойдет. Но и это не конец. Уронили на себя тарелку жирного плова? Облились хлоркой, отчего на кофте остались белые потёки? Прожгли рукав? Образовались дырки, моль проела, мухи засидели, тараканы наблевали? Выход есть! Вези на дачу — там в неравной борьбе с борщевиком всё пригодится.

Неповторимый дачный стиль — тряпичная панама времён Хрущёва, дополненная китайской кофтой в пионах и драконах, синтетические спортивные штаны, галоши на ногах и, если прохладно, то сверху — джинсовая куртка-варёнка. Или облезший новомодный свитшот, который постирали водой аж на десять градусов теплее, чем рекомендовано, отчего он потерял все краски, форму и смысл жизни. Это же не хрущёвская панама, которую однажды на три года забыли в сарае, а потом жевала корова, но удивительным образом хуже она от этого не стала. Лучше, конечно, тоже, но это уже совсем другой вопрос.

В общем, на взгляд Марьяны Ильиничны, та куча тряпья, в которой с энтузиазмом рылась старуха, годилась только на костёр. Но в одёжные инквизиторы Левину никто не приглашал, так что она молча отдала мешочек со своими деньгами целительнице и не стала вникать в то, какие вещи та выберет. Понадеялась на чужой опыт и прозорливость.

Сноровистая бабка приодела компанию беглецов на свой вкус. На конкурсе огородных пугал они бы уверенно заняли весь пьедестал. Один поеденный мышами стёганый лапсердак чего стоил, но к моменту, когда целительница сторговалась за одежду, Марьяна Ильинична так озябла, что и его, и дырявый капор из шерсти дохлой псины надела едва ли не с радостью.

— Нитки бы купить… — пробормотала она. — Я бы всё зашила.

— Будут нам нитки, — улыбнулась целительница так, будто пригрозила.

В дальнейшие покупки Левина особо не вникала: какой-то мешок на лямках; одеяло, на котором, судя по виду, три века подряд котились кошки; шкура то ли лысого медведя, то ли волосатого мамонта, что пережила не один апокалипсис… И вполне крепкие башмаки для мальчишки — вместо драных лаптей, которые с благодарностью забрал продавец барахла. Ну да, по купцу товар.

— Сходи купи сухарей да сырных обрезков, — старуха сунула Левиной в руки корзинку и несколько серебристых чешуек, а сама принялась выбирать Дхоку штаны по размеру, что было непросто, учитывая степень его истощения и длину ног.

Марьяна Ильинична опасливо оглянулась. Продуктовые прилавки внушали ещё меньше доверия, чем одёжные. Любой инспектор санэпидемстанции забился бы в конвульсиях от острого приступа счастья и ужаса. Да и ценники отсутствовали как класс. Почём нынче сырные обрезки и сухари для магически одарённого пролетариата? Кто бы знал!

Осторожно приблизившись к одному из прилавков, юная пенсионерка присмотрелась к сыру. Сыр влажно присмотрелся в ответ. В отдельной корзине у самого края лежало то, что, судя по виду, ей и требовалось.

— Почём сыр, уважаемая? — осипшим голосом спросила Левина, указывая на подсохшие корочки.

Марьяна Ильинична подняла глаза на дородную продавщицу, готовую подошедшей к прилавку оборванке поддать шваброй — её торговка держала наизготове и, судя по засаленной ручке, в дело пускала регулярно. И на всякий случай на полшага назад шагнула. Хотя при известной сноровке швабру можно и как метательный снаряд использовать. А интуиция подсказывала: у крутобокой продавщицы сноровка была.

— Три ресеха за два сакепела.

Порывшись в мутном озере чужой памяти, Марьяна Ильинична выяснила, что сакепел — это примерно четверть килограмма. Три ресеха за полкило — вроде недорого. Но есть ли у неё эти самые ресехи? На ладони лежало одиннадцать чешуек. Это ресехи или нет?

Оказалось, что да.

— Вы простите, но… может, отдадите четыре сакепела за пять ресехов? У нас… — Левина тяжело вздохнула и честно добавила: — совсем бедственное положение.

Продавщица неожиданно смягчилась, и даже швабру стала держать уже не так воинственно. Марьяна Ильинична торговаться умела. Но не в духе «почём ваши гнилые помидоры?», а вежливо и обходительно. Самой пару раз довелось за прилавком постоять одним летом, и она прекрасно понимала, насколько это тяжелый труд.

— Ой, да бери, — махнула рукой продавщица и щедро отсыпала засохших сырных обрезков в протянутую корзинку.

Судя по весу, получилось куда больше килограмма, и Левина благодарно улыбнулась. А щекастая торговка внезапно достала из-под полы румяный пирожок и протянула тощей покупательнице.

— На! А то глазищи одни. Это чтоб воровать не вздумала… — строго наказала женщина, а потом вдруг грустно добавила: — А то руку-то отсекут, совсем тогда загнёшься. Ну всё, пошла, нечего мне покупателей отпугивать.

Левина взяла пирожок, понимающе кивнула и отпрянула.

— Благодарю!

Соблазн вцепиться в пирожок, как собака в котлету, юная пенсионерка подавила. Положила в корзину, чтобы потом на три части разделить. Сухарями торговали рядом, и возле пекарского прилавка витал такой одурманивающий запах свежей выпечки, что даже перебивал помойный дух. Так бы и стояла. Но народ уже собирался — расхватывал исходящие паром дорогие калачи и бруски серого хлеба подешевле.

— Прошу прощения, а в какую цену сухари? — Марьяна Ильинична постаралась поправить капор так, чтобы скрыть прорехи.

С лапсердаком такой номер бы не прошёл, и Левина застеснялась своего вида и неуместности.

— А какие потребны? — басом спросил торговец, рослый кучерявый мужик лет сорока.

— Самые дешёвые, — робко ответила Левина, давя на жалость.

Но то ли жалость у торговца была не слишком гуттаперчевая, то ли севший голос юной пенсионерки не тронул, но он лишь сурово зыркнул тёмными глазами и сказал:

— Дёшево в конце дня. А утром — по два ресеха за мешок.

Слово-то какое громкое — мешок. По факту это оказались мешочки из дерюги, каждый весом килограмма по два хорошо если. Расплатившись за три, Марьяна Ильинична с довольным видом вернулась к Дукуне и Дхоку.

— Это всё? — посмотрела старуха на три мешка сухарей и обрезки сыра. — Это сколько ты заплатила?

— Пять ресехов за сыр и шесть — за сухари… — растерялась Левина.

— Балбеска! А ну показывай, у кого сухари брала! — сурово потребовала целительница, притопнув ногой.

Пришлось показывать. Старуха впилась взглядом в статного торговца и вдруг как запричитает:

— Бесстыжая ты морда! Охальник! Сироту обманул! Обдурил, обхитрил…

Очередь к прилавку навострила уши, а юная пенсионерка смутилась, но обманутую сироту всё-таки изобразила.

— По два ресеха за мешок? А чего не по три? Воспользовался тем, что девка убогая, вот и обсчитал! — воскликнула Дукуна, обвиняющим перстом указав на торговца. — Нечестивец кудлатый!

— Уймись, бабка, чего ты мелешь! По два ресеха и торгуем! Утро же. Ежели тебе подешевле надо, так и приходи в конце дня, остатки тебе продам в полцены.