Из Ниццы с любовью

— А мы там сидели-сидели, соскучились! Вы рады, что мы пришли? А то там одни цыгане… Ну тут хоть чипсов на халяву отвалят?

Но чуткая Лена дернула его за рукав. Горчаков оглянулся по сторонам.

— А что?

Заметив в уголке пожилую мадам с нашим супер-мачо, Горчаков качнул головой в их сторону:

— О! Бабушка внука строит. Слышите?

Давешнего Мачо он, конечно, не узнал. Зато Лена сразу среагировала. Прислушавшись, она шикнула на мужа:

— Тише ты!

— А что? — громко удивился Горчаков. — Все равно тут никто не понимает…

— Да? — прищурилась Лена. — А ты послушай…

Мы замолчали, и до нашего слуха отчетливо донеслись знакомые слова. Бабушка действительно строила внука, и отнюдь не на языке Бодлера.

— Зачем ты поехал в Сен-Тропе? Где ты встал там? — строго допрашивала она его на неправильном русском. Я даже не сразу поняла, что она интересуется, где он остановился.

— В «Ля Бастид», — он произнес это название неохотно. Видимо, это была гостиница.

— Зачем ты встал туда? — продолжала она выговаривать парню. — Там дорого, сьют стоит пятьсот эвро…

— Тебе все дорого, — непочтительно бормотнул он и отвернулся.

Но она резко отставила кофейную чашку — при этом перстни тяжело стукнули о фарфор, — и требовательно заглянула ему в лицо:

— В конце концов, я даю тебе достаточно денег…

— Достаточно? Ты так думаешь? — поднял брови молодой бог.

Он во время разговора кривился, как будто выполнял тяжкую повинность. А может, так и было. Раз бабушка дает деньги, надо терпеть.

— Я уж думаю, — саркастически подтвердила дама. — Я-то думаю, у меня, слава те, господи, голова есть, чтобы в казино не играть те деньги, что с неба упало.

— Ага, — мрачно хмыкнул парень в сторону, — и много же упало…

— Тебе мало?! — дама пристукнула отягощенной драгоценностями рукой по столу. — И девки… Вечные тебе девки! Я устану терпением, гляди! Зачем тебе отель, пятьсот эвро сьют, кого ты водишь на номер?! Тебе деньги дадены на студию в Ницце…

— Я не хочу студию в Ницце, — пробормотал парень, — говорил тебе уже…

— Вот грымза старая! Чего к парню прикопалась?! — прошипела Регина.

Грымза подняла брови:

— О! Ты хочешь номера снимать? Что ты хочешь?

— Не хочу в Ницце, — повторил он упрямо, — зачем мне Ницца, там старперы одни…

— А-а, — выдохнула старуха, — ты Монте-Карло хочешь?!

Мачо шумно вздохнул и отвернулся, заскользив глазами но ресторану. Задержался на сидящей вполоборота к нему Регине, но стоило той, почувствовав его взгляд, сесть ровнее, как он потерял к нашему столику всякий интерес.

— Нет, смотри в меня! — Дама снова пристукнула кольцом по столешнице. — Смотри! Что, тебе девки опять? Ты забыл уже, как я зимой унижала себя, ходатаяла…

Он дернулся. Мне показалось, что он собирался толкнуть женщину, чтобы та замолчала, но он с неожиданным смирением положил свою большую рельефную ладонь на ее полную руку в возрастных родинках.

— Ну зачем ты… — пробормотал он, опустив голову.

С трудом отведя от этой парочки глаза, я обнаружила, что мы все, как в театре, сидим с раскрытыми ртами, в полной тишине и пялимся туда, где творится этот драматический диалог. Ужас, стыдно как! Но на нас, в отличие от этой парочки, никто в ресторане не обращал внимания, все смотрели на них. Правда, остальные посетители за диалогом наблюдали как за пантомимой, поскольку русского языка, кроме нас, похоже, никто тут не знал. Я удивилась, почему внук так хорошо говорит по-русски, а вот бабушка коверкает слова; по логике вещей, все должно быть наоборот: пожилая эмигрантка еще помнит родной язык, а вот внук, выросший во франкоязычной среде, как раз и должен говорить на ломаном русском.

Ласковый жест парня, видимо, примирил их — они склонили друг к другу головы и тихо заворковали. Мы все с большим сожалением отвернулись и уткнулись в свои чашки. Тут же за нашими стульями материализовался официант печального образа, похожий на постаревшего Пьеро, и вопросительно обвел нас глазами. Горчаков, деликатный, как толстолапый щенок, радостно писающий посреди гостиной, был единственный, кто не почувствовал тонкости момента, и в связи с этим зычно ляпнул что-то, с его точки зрения, остроумное в адрес Регины, типа, как тут с кандидатами для совместного разведения кроликов? Лена пнула его ногой под столом.

— Рюс? — тихо поинтересовался официант.

Мы все, кроме Регины, дружно закивали. Регина не обратила внимания не только на официанта, но и на Горчакова с его подколкой, поскольку в это время была занята выбором позы — как лучше сесть, чтобы не выпускать из поля зрения своего героя, и в то же время не обнаруживать неприличного любопытства, чтобы не дай бог не шокировать бабушку. В этой волнующей обстановке было как-то не до еды, поэтому Сашка от нашего имени небрежно заказал всем кофе. Краем глаза я заметила, что при слове «рюс» Мачо дернулся и посмотрел в нашу сторону, но тут же отвернулся. Я очень хорошо запомнила этот его стремительно брошенный взгляд, и часто его вспоминала потом, соображая, не в этот ли момент нас потащило в водоворот международной аферы.

А за тем самым столиком стихло. Парень так и сидел, держа руку дамы в своей. Выражения его лица я не видела, он сидел спиной ко мне и ко всему остальному ресторану. Зато дама… Дама совершенно не скрывала своих чувств, и не стеснялась демонстрировать их всем присутствующим. На ее породистом лице написано было, что мальчишка, сидящий напротив, — наглец и повеса, но стоит ей щелкнуть хлыстом, как он виновато тявкнет и присядет на задние лапки или в зубах притащит тапочки хозяйке.

Парень, не оборачиваясь, выкинул вверх свободную руку — знак того, что он желает расплатиться. Сухопарая мадам, поправляя фартучек, вышла из-за стойки с кожаной папочкой, в которую был упакован счет, и осторожно пристроила ее на край столика. Не выпуская руки бабушки, молодой человек свободной рукой вытащил из кармана и сунул в папочку кредитную карту. Мадам с поклоном ретировалась. И через три минуты принесла ему карту и чек на подпись. Чтобы расписаться, ему пришлось отпустить пухлую старческую длань. Так же, не глядя на барменшу, и на папочку со счетом, он забрал кредитку, швырнул на стол какую-то евромелочь, и встал, подцепив с диванчика свой шлем. Болтнул шлемом, делая вид, что сейчас нахлобучит его прямо в ресторане, и сделал шаг к двери, но был остановлен властным окриком дамы. Что-то она такое приказала ему, на этот раз по-французски, что он торопливо отбросил шлем, наклонился к даме и на глазах у всего ресторанчика впился ей в губы страстным поцелуем.

О! Этот далеко не родственный поцелуй длился достаточно долго для того, чтобы даже такие сундуки, как Горчаков, не говоря уже про остальных членов нашей компании, дотумкали: нет, это не бабушка проводила с беспутным внуком воспитательную работу; это жиголо высокого полета отрабатывал «Хонду-Хорнет» и дорогие отели на Лазурном берегу, услаждая богатую старуху. Чтобы никто уж совсем не сомневался, старуха бесстыдным жестом потрепала своего жиголо по разглаженному джинсами паху, ничуть не беспокоясь насчет присутствующих, а он, распрямившись, провел тыльной стороной ладони по обвисшей щеке своей метрессы и ласково заправил ей волосы за ухо, а потом рука его съехала ниже, на грудь, и задержалась там.

Выполнив эту обязательную программу (10:10, и за технику, и за артистизм), он подхватил шлем и, набросив его себе на руку, как корзинку, вышел из ресторанчика. Харизматичное лицо его не выражало ничего, но заметно было, как от пылающих губ медленно отливает кровь. На Регину было жалко смотреть. Да и мне было не по себе.

Быстро расплатившись, мы тоже ушли из ресторана. Только на холодном ветру с моря у наших мужчин перестали алеть уши. Но зато Регина вспыхнула, как дебютантка, приглашенная на танец, когда увидела свое поверженное с пьедестала божество прямо возле нашей машины. Разглядывая номер «Антилопы», он тихо говорил но телефону. Когда мы подошли, Регина щелкнула брелочком, и машина отозвалась; парень бросил на нас равнодушный взгляд, опустил телефон в карман джинсов и оседлал своего огненного коня. Через три секунды в воздухе растаял последний децибел оглушительного рева, с которым отбыл противоречивый герой. Вместе с децибелом растаяли и иллюзии насчет возможности закрутить роман с таким античным красавцем, если ты молода (относительно), хороша собой и бедна (относительно).

Может быть, из-за этого убийственного разочарования крепость, где французское самодержавие сгноило несчастного узника под железной мягкой, показалась нам довольно примитивной каменной постройкой. Камера, где якобы содержался арестант, размером была, конечно, побольше, чем предлагалось современным подследственным в наших «Крестах», но удобств оказалась лишена напрочь. Каменный пол, каменные стены, крошечное окно, сквозь которое слышался монотонный шум моря. Да, отсюда не убежишь. Стены крепостные, толщиной почти в метр. Их ничем не продолбить, и уж во всяком случае не сделать этого столовыми приборами — единственными орудиями, которыми, наверное, располагал заключенный. Каменный пол тоже не пробьешь. Подкупить тюремщиков? Если только всех сразу, потому что выйти из крепости можно через единственные ворота, и на пути по всем этим извилистым коридорам и загогулистым крепостным дорожкам наверняка встретятся какие-нибудь вооруженные охранники.

Мадуева бы сюда — широко известного после фильма «Тюремный романс», с Нееловой и Абдуловым, «Червонца», который, по-моему, убежал бы откуда угодно. Еще до своего знаменитого побега, вернее, попытки побега из «Крестов» со стрельбой в конвоира, он чуть было не сбежал оттуда, подговорив всех сокамерников, всех, кто с ним содержался в одной «хате». План был дерзкий: заманить охранника в камеру, убить его, завладеть ключами; потом кто-то из заключенных должен был переодеться в форму, снятую с охранника, и вывести всех остальных. Далее планировалось добраться до ближайшего отдела милиции, захватить его, поубивать всех милиционеров, вооружиться тем, что имеется в отделе, и ни много, ни мало занять весь город. Допускаю, что этот план мог начать осуществляться, если бы не один сдрейфивший воришка. Он, видимо, представил, как побег проваливается, их всех вяжут, довешивают ему сроков до конца жизни, в то время как он ждал суда, чтобы получить но отсиженному и выйти, вот и стуканул. С тех пор все, кто когда-либо хоть полчаса находился в одной камере с Мадуевым, хоть даже в карантине или на пересылке, на веки вечные получили на свои личные карточки красную полосу — «склонен к побегу». Уже и Мадуева на свете нет, а они все под красной полосой…

Интерьером камеры навеяло, как один из моих «клиентов», вломивший своего грозного подельника — мафиозо провинциального разлива, попросил защиты, но наотрез отказался переселяться, в рамках этой самой защиты, из следственного изолятора № 4 в «Кресты». Мотивировал тем, что жить, конечно, хочется, но одно дело жить безопасно на шести метрах тесных камер Первого изолятора на Арсенальной набережной, все равно что в бесперспективной коммунальной квартире, где на «сорок восемь комнаток всего одна уборная», а совсем другое дело — хоть и стремно, но зато просторно в огромных по площади камерах «четверки». «Тут хоть дышать можно», — мотивировал он свой отказ, и после того, как сказал свое последнее слово, прожил весело, но недолго, упав ночью в своей просторной камере со шконки и получив множественные гематомы лица, передней и задней половины грудной клетки, конечностей, ссадины, переломы ребер, ушиб головного мозга, тупую травму живота и прочие многочисленные повреждения, по поводу которых начальник оперчасти грустно пошутил, что падал, небось, бедолага без парашюта. Звука падения и стонов зверски ушибленного сокамерника, естественно, никто не слышал, скорее всего — по причине огромных площадей.

Я мотнула головой, отгоняя мысли о «Крестах», камерах, погибших подследственных… Ну почему даже на Лазурном берегу, осматривая исторические места, я не могу расслабиться? Тьфу! Но образ несчастного французского заключенного, безвинно заточенного до скончания века, даже без права надеяться на освобождение, в этот каменный мешок, преследовал меня и тогда, когда мы поднялись на свежий воздух, на крепостную стену, Горчаков достал припасенную бутылку красного вина и три яблока и объявил пикник в крепости открытым. Пили грустно: Регина оплакивала утраченные иллюзии, Ленка — утреннюю размолвку у дверей кафе, я — судьбу Железной Маски. Мужчины поддались общему настроению, плюс Горчаков уселся на выступ стены, поскольку больше было некуда, и запачкал брюки.

После того как все пригубили винца, выяснилось, что пароходик, курсирующий между крепостью и Большой землей, отходит через полчаса. Горчаков в суматохе вылил на себя остатки вина, и мы понеслись на пристань.

6

Пока мы плыли назад, ветер усилился, небо стало пепельным, и беспокойная вода за бортом с силой толкалась в наш утлый пароходик. Немного же было желающих в этот весенний денек навестить зловещий Сент-Маргерит, только мы да какой-то тощий французик с внешностью провинциального конферансье — хищный нос, острый подбородок и тонкие усики, дремавший в уголке кают-компании, вытянув кривые ноги в драных джинсах.

Мне на крепостной стене надуло в ухо, и муж, прижав меня к себе, лечил ухо заговорами и заодно, чтоб я не очень уж убивалась по юному узнику королевской крови, рассказывал, что существует более сорока версий о личности постояльца Сент-Маргерита, так что не факт, что железную маску носил именно близнец французского короля.

Регина от нечего делать прохаживалась по салону вдоль и поперек мимо французика, с трудом удерживая равновесие и чуть было на свалившись прямо ему на колени, когда суденышко особенно сильно качнуло на волнах. А может, волны были тут ни при чем, просто моя подруга не могла не обратить на себя внимание единственного мужчины в окрестностях. Наши мальчики не в счет, равно как и капитан пароходика — он, хоть и был неотразим в капитанской фуражке да еще с шейным платком, но, к сожалению, оказался занят управлением судном и не мог в данный момент отвлечься на Регину, только поглядывал на нее с аппетитом.

Худосочный же французишка не удосужился даже глаза приоткрыть, ссаживая Регину с колен во время качки. Хотя было совершенно очевидно, что он вовсе не спит, а нагло притворяется: все время пути он из-под полуопущенных век зорко следил за всей нашей компанией.

Выгрузившись с суденышка, мы двинулись к сиротливо стоявшей у пристани «Антилопе». Французишка лениво поплелся за нами, и, пока мы загружались в свою машину, он нырнул за кусты и исчез. Но на шоссе, соединявшем Антиб с Ниццей, к нам привязался подержанный местный «ситроен» с затемненными стеклами. Он тащился за нами до самой нашей горы Монт-Борон, что было уж совсем удивительно — после универсама, расположенного у въезда на нашу горушку, движения транспорта не было практически никакого, сюда взбирались только машины резидентов, местных жителей, а проехать к другим населенным пунктам гораздо удобнее было не по извилистой горной тропинке, а по прямому и комфортабельному шоссе вдоль моря. Неужели это кто-то из наших соседей чудесным образом повстречался нам в Антибе и вместе с нами вернулся домой?

И только когда мы затормозили у вилы «Драцена», «ситроен», фыркая, все-таки проскочил вверх мимо нас, из чего следовало, что никакой он нам не сосед, а случайно забредший сюда транзитный водитель.

Пристроив «Антилопу» у калитки, мы договорились, что часик передохнем и пешком двинемся в Ниццу обедать и, может быть, позволим себе легкий шопинг — надо было как-то развеять пострадавшую Регину. Но мы так и не разошлись по комнатам, осев в гостиной и бестолково слоняясь от балкона к купидону. Естественно, не прошло и получаса, как стихийное сборище плавно перетекло в организованное потребление спиртных напитков. У запасливой, как хомячиха, Горчаковой оказались заначены коньяк (армянский не французский, что было даже пикантнее) и «несмеяна» — самодельная настойка из клюквы на спирту, говорят, по рецепту академика Несмеянова, баловавшегося изучением вкусовых эффектов. Мы, помнится, стали ее делать в смутное перестроечное время, когда алкоголь выдавали по талонам, да так пристрастились, что до сих пор ни одно семейное застолье не обходится без этой вкуснятины. Смысл в том, что давленая с сахаром клюква заливается спиртом и настаивается две недели. А потом процеживается, и на выходе получается крепкий напиток редкой прозрачности и дивного алого цвета, оторваться от которого невозможно. Ай да Ленка, молодец! Как еще через границу протащила…

Бутылку коньяка мы выдули, не прошло и часу. Но настроение никак не улучшалось, Регина сидела мрачнее тучи и заражала нас депрессией. Напрасно мужчины подливали ей горячительного и нашептывали комплименты; чело ее никак не разглаживалось. Так что застольная беседа вполне естественным образом сползла на веселенькие темы разводов и измен. Сначала стали обсуждать противоестественный союз молодого красивого парня и старой грымзы, пусть и в маккуиновской юбке, и дообсуждались до того, что в бокал Регины шлепнулась ее тяжелая блестящая слеза. Но мужики сделали вид, что ничего не заметили, и разлили по кругу «несмеяну». Горчаков стал разглагольствовать насчет падения морали (боже, кто это говорит, граф Толстой или Пушкин?!)

— Нет, я не понимаю, как можно жить с кем-то, если не любишь! — соловьем разливался он. — Хоть и за большие деньги. Это ж свихнуться можно, если каждый день прикидываться!

— Ну, а как живут вокруг, ты видишь? — вяло ответила ему жена. — У половины наших мужиков скулы сводит, так им жены обрыдли. А ведь живут, и из семьи не вытянешь.

— Ну ты сравнила, — фыркнул Горчаков. — Они же со своими женами не спят. Им в койке выделываться не надо. А я про то, что если каждый день исполнять эти самые обязанности со старой вешалкой, то крышей-то двинешься.

— Горчаков, ты по себе не суди, — заметила я. — Ты, может, и двинешься, орел наш свободолюбивый, а некоторые себя очень даже прекрасно чувствуют. Пять минут потерпеть, напрячься — а потом в казино, снимай себе стресс и недвижимость приглядывай…

Ой! Я покосилась на Регину, но она, хмуря брови, сосредоточенно взбалтывала «несмеяну» в бокале. Сашка тоже скосил глаза на нашу пострадавшую и попытался загладить мою бестактность, но сделал еще хуже.

— А есть геронтофилы, — сообщил он, — им нравятся женщины старше, некоторые вообще предпочитают старушек…

Удачно выступил, нечего сказать. Регина дернулась, остатки «несмеяны» выплеснулись на ковер. Никто не двинулся спасать имущество, даже Горчакова.

— В общем, я хотел… Так ведь и женщин от своих мужиков корежит, — плавно сменил тему Стеценко. — И они тоже никуда не уходят. В чем секрет? Они все мазохисты?

— Нет, — не согласился Горчаков. — Просто по инерции живут. Или им кажется, что так и должно быть: жена пилит, муж терпит. Они просто не знают, что бывает по-другому.

— А ты? — подала голос Лена Горчакова.

— Что — я? — не понял Горчаков.

Лена исподлобья посмотрела на него и залпом допила свою «несмеяну».

— Ты-то знаешь, что бывает по-другому. А сам живешь со мной, сколько лет уже. По инерции? Или ты мазохист?

Мы затихли от неловкости, таким тоном это было сказано. Лешка тоже опешил. Но тут же спохватился и обнял жену.

— Ты чего, Ленуська? Да если бы я тебя не любил, я бы развелся тут же.

Я крякнула про себя. Мо-ло-дец! Лена выкрутилась из его объятий.

— Ага, развелся он… Кишка тонка.

Мы все напряглись, и только Горчаков не уловил в тоне родной жены никакой угрозы.

— Да клянусь, развелся бы в ту же секунду! Уж лучше жить одному, чем…

— Вот именно, — перебила его Ленка. Она вдруг раскраснелась и сдвинула брови. — Только есть дьявольская разница между «жить одному» и «жить одной» понял?

— Не понял, — ухмыльнулся Горчаков.

— Объясню. Расскажу, почему женщины от постылых мужей не уходят. Жить одному — значит, жить в свое удовольствие. Питаться в кафе, деньги тратить на всякую фигню, девушек к себе водить, спать по выходным до вечера, в магазине бывать, только когда пиво дома кончится… — голос у нее зазвенел. — А жить одной — это значит самой забивать гвозди, чинить сантехнику, таскать тяжелые сумки, переть на помойку старый холодильник, а главное — никто тебя но голове не погладит, не скажет, отдохни, малышка, ты столько всего сделала… Я вот почему не ухожу. А ты почему — не знаю.

Горчаков со сложной гримасой на лице, в которой слились жалость, нежность, вина и раскаяние, рванулся к жене, но не успел, Ленка вскочила и убежала в сад. Хлопнула дверь, все замолчали, отводя друг от друга глаза. Горчаков растерянно плюхнулся назад и жалобно посмотрел на меня. Я разозлилась.

— Горчаков, ты понял вообще, что тебя из дому скоро выгонят?

— Почему это? — вякнул он.

— Потому что жена твоя не чувствует себя замужней женщиной. Ты давно ее по голове гладил?..

В саду было темно, только апельсины на деревьях отсвечивали желтоватыми боками, посылая привет такой же круглой и нежно-оранжевой луне. Где-то в кустах с достоинством мяукали Кус-кус и Магомет, я уже научилась различать их голоса. Лена Горчакова, сгорбившись, сидела на качелях. Я тихо подошла и сказала:

— Подвинься, — но она и не подумала подвинуться. Я все равно втиснулась.

— Вот скажи мне, Маша, — Ленка будто продолжала разговор со мной, — ты моя подруга?

— Подруга, — ответила я медленно. Не то чтобы я была и этом не уверена, просто она спросила таким тоном, каким говорят — а если подруга, тогда прыгни с восьмою этажа или отдай мне своего мужа. Это только начало. Если я отвечу «да», она сейчас скажет мне что-нибудь ужасное.

— А раз подруга… Зачем ты ему ключи давала, чтобы он любовниц к тебе водил?

О-па! На, Маша, получай. Прыгни с восьмого этажа или объясни, почему ты предательница? Мы же подруги, а ты помогала ему водить меня за нос. Ты улыбалась тем, с кем он мне изменял, поила их чаем. Может, вы даже вместе хихикали надо мной — вот, мол, дурочка, драит кастрюли, пироги печет и не знает, как мы тут весело проводим время…

— Лен…

— Давала? — повторила Лена. Не зло, не горько. Просто, спокойным голосом. Так, как она спрашивала утром: кто-нибудь еще будет круассаны, или убирать? «Зачем ты, Маша, давала ключи моему мужу, чтобы ему было где изменять мне? Я не сержусь, мне просто интересно…»

— Ну давала, — мне было так стыдно, что я забыла все правила конспирации. Вот Лешка Горчаков ни за что бы не раскололся, сколько раз он мне твердил, что нельзя признаваться. Нет, — и все, даже если к стене приперли. Подумав про Горчакова, я обозлилась. Конечно, он бы ни за что не признался, да и не признавался никогда, заваливаясь на семейное ложе в чужих духах, воркуя по телефону в ванной, под шум воды, и не особо затрудняясь изобретать отмазки по случаю глобальных опозданий на семейные праздники: выезжал на труп, вот и вся вершина его фантазии. Конечно, он бы не признался, поэтому Ленка и не задавала ему таких вопросов. А вот меня можно спросить.

— Зачем?

— Потому что он мой друг, — честно сказала я.

— А я? — настаивала Ленка.

— И ты. Вы оба мои друзья. Если бы ты у меня попросила ключи, я бы тебе дала, и ему ничего не сказала бы.

— А ты считаешь, так правильно?

Я помолчала, соображая, правильно это или нет. Наверное, неправильно.

— Не знаю, Лена. А ты бы хотела, чтобы я ключей ему не давала, и сразу к тебе, застучала бы его?

— «Застучала»… Просто сказала бы.

— Ты бы хотела?

— Хотела, — упрямо ответила она.

— Правда? И что? Ты бы его бросила? Выгнала?