Из Ниццы с любовью

Но в тот самый миг, в аэропорту, ничего такого мне в голову не пришло, и я стояла, тяготясь этой странной встречей, и думая о том, что распространение наше по планете особенно заметно вдалеке, как пел Высоцкий. Соотечественник молча ел глазами эффектную Регину, та изо всех сил позировала, поскольку исповедовала принцип «от каждого — по способностям» и не позволяла утечь впустую ни капле живительной энергии восхищения, несмотря даже на жалкие параметры того, кто это восхищение источал. Мой муж с интересом наблюдал за ошалевшим парнем, при этом не упуская из виду чемоданы. Наконец Горчаков спохватился, тревожно завертел головой и, ухватив нас с Ленкой за руки, кивнул парню и поволок нас к нужному выходу на посадку. Довольный Стеценко и недовольная Регина двинулись за нами. По дороге Горчаков объяснил мне, что это — бывший следователь из какого-то района, какого именно, он не помнит, но парень прикольный.

— Да уж, — поежилась я. — Встретиться в международном аэропорту и не найти другой темы для беседы, чем разложившийся труп… Можно подумать, он много лет носил в себе эти яркие впечатления и летал за мной по всему свету, дожидаясь шанса их выплеснуть. Мы уж сколько лет по городу-то не дежурим? Года три? Или четыре? А он все поминает, как я труп ворочала…

Лешка хихикнул, и больше мы этот инцидент не обсуждали, только мой муж заметил:

— Да, Маша, человек тебя один раз в жизни повстречал — и до сих пор заикается. Что же мне-то, бедному?..

Я не взяла на себя труд отвечать на этот мелкий укус. Тем более что время поджимало. У нужного нам выхода на посадку скопилась приличная очередь, покорно снимающая с себя пиджаки, вытаскивающая из карманов телефоны, ключи и мелочь и переминающаяся босыми ногами у арок металлоконтроля. На мне не было ни пояса с металлической пряжкой, как на наших мужчинах, ни громко звенящих украшений, как на Регине и Ленке, поэтому, пока они рассупонивались, я глазела по сторонам и наткнулась на листок бумаги, прилепленный к стеклянной перегородке. Это было распечатанное на принтере объявление, крупными буквами, на английском языке, под цветной любительской фотографией рано созревшей девочки-подростка: треугольное личико, детский выпуклый лоб и сильно подведенные глаза. «Шарлин Фицпатрик, Великобритания. 15 лет, пропала первого января 2008 года в Антибе… Знающих что-нибудь о ней просят связаться…»

Я инстинктивно закрыла собой объявление от Лены Горчаковой. Ей лучше не видеть фотографию и не думать о пропавшей девочке, с учетом двух своих девочек, оставшихся дома без ее пригляду. Я-то хоть держалась, целых полдня не поддаваясь искушению услышать в трубке родной голос Хрюндика (вот доедем, тогда и наберу его), а Ленка уже раз пять позвонила каждой из дочек с вопросами, что они делают, где находятся, тепло ли оделись и что ели в течение дня. Девчонки раздраженно визжали в ответ, и было ясно, что они ждут не дождутся, когда мамочка выедет из зоны действия сети.

Мой маневр удался, ни Лена, ни Горчаков объявления не заметили, зато сама я, терпеливо стоя с раскинутыми руками, пока плотная темнокожая секьюрити бесстрастно ощупывала меня с ног до головы щекотными ладошками, и потом, уже устроившись в тесном самолетном кресле, никак не могла отделаться от мыслей про девочку по имени Шарлин, приехавшую на Лазурный берег с родителями, или со школьными товарищами, чтобы провести каникулы, посещая музеи или бродя по полосе прибоя… И не вернувшуюся с этой полосы. Почему-то мне казалось, что она пропала ночью, уйдя из отеля, чтобы посмотреть, как звезды отражаются в зеркальной морской глади. Я уже напридумывала, что девочка ушла не одна, наврав родителям, будто собирается прогуляться с подружками, а на самом деле ее, нетерпеливо пританцовывая, ждал за углом отеля недавний приятель — худой высокий парнишка чуть постарше ее самой, с едва пробившимися усиками и горящими черными глазами, неотразимый местный французик с холмов Ниццы, прирожденный искатель приключений… Что произошло дальше, моя отпускная фантазия отказывалась представить. Все-таки я еду отдыхать, а не расследовать, как тутошняя шпана хулигански убила юную англичанку, или выяснять, где ее прячут французские вымогатели, избитую и сломленную, чтобы срубить легкие преступные деньги выкупа. Да и слишком много времени уже прошло — больше двух месяцев, чтобы надеяться на то, что девочка жива.

А в остальном долетели без всяких приключений. Возле маленького, уютного аэропорта Ниццы нас ожидало большое такси-микроавтобус, за рулем которого сидел плотный усатый француз средних лет — доверенное лицо владельца арендованной нами виллы. Мы загрузили наш багаж (две скромные сумки на две семьи — Горчаковых и нашу с доктором Стеценко, и три увесистых чемодана Регины — «Вы что думаете, я два дня подряд в одном и том же не хожу») и полетели вдоль совершенно киношного побережья к холмам, опоясывающим Лазурный берег. Здравствуй, Ницца!

Солнце светило тут уже совсем по-летнему, и я сразу поняла, что промахнулась с подбором гардероба. Я, конечно, не Регина, но к поездке готовилась в меру своих возможностей. Просто, когда собираешься в дорогу под завывания северного ветра, а в окно шлепается мокрый снег, трудно представить, что где-то настолько тепло, что надо бы вытащить из чемодана свитер и сунуть туда босоножки. Но даже это не омрачило встречу с югом Франции. Подставив лоб ветру, я мчалась навстречу тому миру, про который в детстве смотрела кино с Бельмондо и читала русских классиков. Сразу видно, что здесь что-то такое есть — в воздухе ли, в нежно-бирюзовой морской воде, или в палевых скалах над побережьем, что пробуждает в человеке мощные творческие силы. Между прочим, сюда даже Чехов приезжал писать «Трех сестер». Боже, вот отель «Негреско», у входа в который дежурит огромная скульптура веселого негра в канотье и клоунских ботинках, с трубой в руке! Говорят, что в «Негреско» останавливаются только звезды, и даже тугого бумажника недостаточно, чтобы получить тут номер, нужно быть мировой знаменитостью. Мимо этого разноцветного негра с вывернутыми в улыбке толстыми губами сюда входили Коко Шанель, Хэмингуэй, Марлен Дитрих, отчего и негр, и круглые стеклянные башенки отеля, и сама Променад дез Англе, кажется, пропитались музыкой этих сказочных имен. Впрочем, Регина, заметив мой молитвенный восторг, с удовольствием его осадила, объявив, что сто лет назад сюда, может, и пускали только звезд, а теперь никакой знаменитостью быть не нужно, наоборот, отель ломится от русских лебедушек, стаями слетающихся в Ниццу клеить кошельки на ножках.

Ну и ладно. А по широкой белоснежной набережной зато прогуливаются безмятежные отдыхающие в изысканных спортивных костюмах, с лохматыми собачками на цепочках, и под щемящие звуки гармоники крутится ретро-карусель в саду… А наш водитель, шевеля внушительными усами, на ломаном английском, интересуется, откуда мы.

И Горчаков, примерно на таком же голубином наречии, отвечает ему про Санкт-Петербург.

— О, Питерсберг!

Они с Лешкой зацепились своими ломаными языками, обсуждая политические проблемы России и Франции, и, что интересно, не только сами понимали друг друга, но и нам, слушавшим краем уха эту невероятную абракадабру, все было ясно. Это при том, что Горчаков сыпал выражениями типа: «Сори вери мач!» и «Ноу, братишка, аллес!», а француз изъяснялся рубленым слогом с немецким акцентом (выяснилось, что он — фанат Ле Пена и великодержавный шовинист): «Кус-кус, гоу хоум! Арабиан, гоу хоум!», что означало — негры и арабы, вон из Франции, Франция — для французов. Этот неприкрытый шовинизм слегка омрачил наше коротенькое путешествие, но ажурные воротики виллы, к которым привез нас чистенький микроавтобус, искупили все.

Дорога, а вернее, крутая горная тропа поднималась вверх, закручиваясь лентой Мебиуса. Слева, повторяя все ее изгибы, вилась какая-то крепостная стена, а справа лепились к склону, одни за другим, волшебные бело-голубые домики с табличками на воротах: «Вилла “Маргаритка”», «Вилла Глициния»… Наша называлась — вилла «Драцена». Микроавтобус остановился на отвесном участке дороги, задрав нос под опасным углом, мы высыпали, разминая затекшие конечности, — на самом деле, руки-ноги затекли не в машине, тут и ехать-то было полчаса, а в двух самолетах, доставивших нас сюда, на Средиземноморское побережье из холодного Питера всего за полдня. Интересно, а сколько времени добирался сюда Чехов?

Водитель отпер легкие символические воротики, потом украшенную нежным витражом массивную белую дверь, сделал нам приглашающий жест — «вуаля!» — и мы вошли и осмотрелись.

Вилла была чудесной! Легкая, выложенная плиткой галерея вела в гостиную, настоящую гостиную с причудливыми диванчиками, усыпанными мягкими подушками, с камином и горкой поленьев перед ним, с бра в виде канделябров, вписанных в тяжелые старинные рамы… Но самым главным в этой дивной гостиной были не бра и не камин. Огромные панорамные окна являли нам потрясающий вид на спокойную чашу лазурной морской воды с галочками яхтенных парусов и невесомую параболу белоснежной набережной. Виллы тут, хоть и облепляли весь склон снизу доверху, но построены были таким хитрым образом, что не заслоняли жителям других вилл эту невероятную панораму.

Из-за того что дом, как и все окрестные дома, стоял на крутом склоне, вход с дороги вел на второй этаж, а там уже кокетливая лесенка спускалась вниз, к спальням и санузлам, а над лесенкой в античной нише с витражом устроился безмятежный мраморный купидон с невинно-плутовским взором и крылышками за спиной, обещая нам райские денечки в этом милом уголке.

Водитель провел нас в просторную столовую и показал стоявшую на столе бутылку настоящего французского шампанского — это нам от хозяина виллы, с приездом. Ленка Горчакова сразу ринулась осматривать кухню, белую, оснащенную по последнему слову техники. Я заподозрила, что добрая половина их дорожной сумки набита запасами продуктов, чтобы ненаглядный Горчаков ни в чем себе не отказывал на чужбине. Стеценко с Горчаковым ушли в сад, заросший апельсиновыми деревьями, в листве которых скромно пламенели рыжие плоды, и оттуда понеслись их восхищенные возгласы — тут барбекю! А вот бассейн! Ты смотри, как здорово — он пленкой накрыт, чтобы не засорялся! А вода какая теплая, все, завтра купаемся! И качели, ух ты!

А сама я не могла оторваться от панорамы Лазурного берега. Интересно, люди, которые живут здесь всегда, привыкают к этому прозрачному лазоревому воздуху, золотому солнцу, к драгоценной аквамариновой чаше морской воды? Или все равно каждое утро, выглядывая в окно, задыхаются от восхищения? Словно завороженная, я не могла насытиться нескончаемой игрой солнечных бликов в морской воде, и вздрогнула от неожиданности, когда меня обнял за плечи тихонько подкравшийся сзади Сашка.

— Между прочим, знаешь, как назвал Матисс здешний воздух? «Мягкий и тонкий, несмотря на свой блеск». Он друзьям говорил: «Когда я понял, что могу каждое утро просыпаться среди этого света, я готов был умереть от счастья».

— Я его понимаю…

— Сходим в музей Матисса?

— Тут еще, кстати, и музей Шагала.

— И музей Пикассо. И мемориал Метерлинка. Они все тут жили.

— Ничего, что мы сюда приехали? Простые, без всяких талантов?

Сашка засмеялся и нежно подул мне в затылок:

— Между прочим, таланты творят для таких, как мы, им же нужно, чтобы кто-то восхищался их творениями. От собратьев-то гениев фиг дождешься доброго слова. И еще: пока ты комплексуешь насчет калашного ряда, твоя подруга делит спальни. Тут три спальни, и она уже выбрала лучшую.

— Да?!

Мы с Леной Горчаковой помчались вниз. Да, там действительно были три спальни: одна — самая большая, явно предназначенная для молодоженов, такая она была романтическая, кокетливая, кружевная, с кованой широкой кроватью под шелковым бельем, с розочками на плафонах и высоким зеркалом в старинной раме, небрежно, по-артистически прислоненным к стене…

По этой романтической спальне уже были разбросаны, расставлены и развешаны флаконы с косметикой, футляры с украшениями и чехлы с курортными нарядами моей подруги, а сама она, в ослепительном, по расцветке и фасону, халате (Горчаков, подлезший и украдкой пощупавший шелковый подол халата, скорчил рожу и выдохнул: «Боогато-о!»), возлежала по диагонали кровати, покачивая расшитой турецкой домашней туфлей на кончиках пальцев ноги.

— Але, мадам, — попробовал было воззвать к Регине Лешка, но она перебила его томным:

— Между прочим, мадмуазель.

— Але, мадмуазель, — поправился Горчаков. — Тебе не жирно ли занимать столько площади? Вон там спаленка поскромнее, как раз для одиноких. И постелька там поуже, не будет скорбных мыслей…

Регина смерила нахала таким взглядом, что он поперхнулся и молча понес семейный багаж в ту самую спальню, где кровать была поуже. Лена, оценив неравенство сил, безмолвно направилась за ним.

Доставшаяся нам с Сашкой спальня была, конечно, не такой очаровательной, обстановка там была попроще, никаких розочек и завитушек, кровать — простая деревянная, на окне вместо кремовой вуали суровые синие жалюзи… Но сине-белые стены и постельное белье в тон не давали забыть о плещущих совсем рядом волнах с белыми барашками, в окно стучала подвяленным на южном солнце фруктом ветка апельсинового дерева, и запершись на полчаса в нашем скромном будуаре, мы с Сашкой ничуть не пожалели, что у нас не самая большая кровать на вилле.

3

Ужинать решили в Ницце. Экономная Ленка, правда, предлагала соорудить ужин на вилле и даже обещала справиться сама, никого не напрягать, к тому же и выпить имелось — подаренная хозяином бутылка шампанского, но не столь экономное большинство настояло на выходе в свет. Все-таки день приезда, и не куда-нибудь, а на Лазурный берег, и это надо отметить.

Горчаков и Стеценко в один голос заорали, что одной бутылки сладкой водички на всех не хватит, что это издевательство, и что ужин в честь прибытия во Францию они намерены запивать настоящим французским коньяком. Регина в унисон с ними выступила за ужин в ресторане, объявив, что ее наряды надо выгуливать. Конечно, она и тут, на вилле будет переодеваться к ужину, но все-таки три чемодана сюда прилетели из Питера не для того, чтобы производить впечатление на нас, грешных.

— У меня сверхзадача: очаровать какого-нибудь местного бомжа, чтобы скоротать остаток жизни в приличном месте, — сообщила Регина, полируя и без того совершенный ноготь.

Лена Горчакова уставилась на нее.

— Тебе? Бомжа?!

Регина вздохнула.

— Вы, конечно, подумали, что я готова рыться в местных помойках, да? Разъясняю: бомж — это, сокращенно, богатый образованный молодой жених.

— Для немолодой невесты, — пробормотал Горчаков, за что незамедлительно получил от Регины турецкой туфлей по башке, упал на мягкий ковер и притворился мертвым.

Правда, лежа на полу, он еще провякал старую шутку про брачное объявление в газете: «Ищу мужа для совместного разведения кроликов» (между прочим, реальный факт).

— Короче, — сказала Регина, поднявшись с диванчика в гостиной, где мы собрались на совещание, и чуть не наступив на Горчакова, он еле успел отползти, — я пошла одеваться. Сегодня, так и быть, поедем на такси, а завтра арендуем машину.

Мы переглянулись. Доходы следователей и экспертов не сравнить с доходами модного косметолога, и наши кошельки аренды автомобиля и разъездов на такси не предусматривали. Но я увидела, как у мужиков загорелись глаза. Поездить по Франции, на хорошем автомобиле… Да плевать на тряпки тыщу раз, я бы тоже не отказалась прокатиться с ветерком. Уже понятно, что надо съездить в Монако, Антиб, Канны, и на такси это выйдет значительно дороже. В качестве компромисса решено было не каждый день шиковать в ресторанах: в конце концов, в нашем распоряжении отлично экипированная кухня, изрядный запас продуктов, протащенных рачительной Горчаковой через границу, и местный супермаркет, где, как обещала реклама, всего за 4 евро можно купить вполне приличное вино.

Когда мы собрались в холле, чтобы отправиться на ужин, сразу стало понятно, что нам с Ленкой за Региной не угнаться. Даже раздраженные Лешка с Александром (поскольку торжественного выхода Регины из ее спальни мы все, давно готовые, томясь, ожидали под купидоном не менее получаса) не смогли сдержать восхищения. Черт побери, как Регине удается, напялив на себя какие-то странные и вызывающие вещи, так стильно смотреться? При этом любая вещь, которая сама по себе выглядит, что называется, too much, например, серебряные босоножки на грубой платформе, с высоченным прозрачным каблуком — в таких только возле шеста вертеться, — на ней становится вовсе не вульгарной, а шикарной и одновременно достойной?

Над серебряными босоножками закручивались нежнейшие шелковые шаровары, на плечи, прикрывая декольтированный до невозможности корсет, наброшена была черная шелковая курточка, простеганная серебристой нитью, и любая другая женщина в таком прикиде постеснялась бы показаться в приличном обществе. А Регина выглядела — и вела себя — так, будто только что вышла из Букингемского дворца, где была представлена английской королеве, и та ее внешний вид одобрила. Я-то со своим комплексом неполноценности стесняюсь, даже когда одета во вроде бы бесспорные вещи (не без помощи Регины выбранные), а она, я думаю, запросто может пройтись по Невскому в сари или даже в набедренной повязке, или, того круче, в кофточке производства местной трикотажной фабрики, и никто не пикнет, наоборот, проводят ее восторженными взглядами. А зато мне форма идет, решила я про себя, плетясь за нашей звездой; при этом Регина выступала так, будто выходит из собственной, а не арендованной виллы, а мы с Ленкой тащились, будто покидаем провинциальный отдел милиции. Мой муж, замыкающий шествие, словно почувствовал, о чем я думаю, и легонько похлопал меня по лопаткам, распрямляя мою сгорбленную спину. А зато я с мужем приехала, подумала я сразу, но все равно разница во внешности несчастной брошенки Регины, вечно попадающей в лапы бездарных альфонсов, и меня, счастливой замужней женщины, вдобавок успешной в работе, бросалась в глаза — и была точно не в мою пользу.

Лена Горчакова, похоже, терзалась такими же думами, потому что тихо со мной поделилась:

— Выход в свет графини с двумя горничными, водителем и дворецким. Интересно, прислугу-то в ресторан пустят? Или нам на кухне подадут?

Но то ли Ницца привыкла ко всему и принимала в свои радушные объятия субъектов любой внешности и достатка, то ли социальное расслоение внутри нашей группы было не столь очевидным, как нам с Ленкой казалось, в общем, и на Регину, и на нас окружающие обращали ровно столько внимания, сколько нужно, чтобы проявить к нам вежливость, уступив дорогу или показав нужное направление, но не более. Посвежело, вдоль анфилады прибрежных ресторанов уже зажглись фонари; к столикам, стоящим на улице, официанты подтащили газовые горелки, похожие на высоченные серебристые поганки, которые, ровно гудя, обогревали пространство вокруг, и народ стал перебираться со своими бокалами поближе к теплу, не желая пересаживаться в закрытые помещения.

Нам тоже не хотелось упускать ни одного глотка опьяняющего средиземноморского воздуха, и мы пристроились на улице за круглым столиком одного из бесчисленных ресторанчиков напротив Променад дез Англе, название которого я не запомнила. Пройдя мимо первых трех злачных мест, мы убедились, что все это — клоны, со стандартным меню и одинаковой ценовой политикой, так что запоминать названия не было смысла. Наверное, в самом городе, если сойти с набережной и углубиться в загогулины узких старофранцузских улочек, можно найти заведения с самой разнообразной кухней и интерьерами, на все кошельки и вкусы. Но тут, вдоль набережной, похоже, нарочно стирались различия между теми, кто ради чашки кофе и свежего круассана присел на красные стульчики, и теми, кто выбрал синие. Здесь все равны в своем праве неторопливо смаковать воздушный омлет под шелест волн и провожать глазами тех, кто уже выпил свою рюмочку в точно таком же кафе за пятьдесят метров отсюда и теперь прогуливается, наслаждаясь дивным вечером.

Чуть позже мы все-таки нашли у местных ресторанов некоторые отличия, и главное заключалось в том, что не везде тексты в меню оказались нам понятны. Французским в анамнезе мог похвастаться в нашей компании только Сашка, причем он честно предупреждал, что учил язык сто лет назад, в объеме школьной программы, и на выпускных экзаменах сдал на вечное хранение, только мы все надеялись, что он скромничает и вот сейчас нам расскажет подробные описания блюд, а также возьмет на себя переговоры с обслуживающим персоналом. Какое там! Он оказался не способен даже правильно прочитать название деликатеса, не говоря уже о том, чтобы понять, из чего тот сделан. Регина даже вышла из себя и обозвала Сашку Кисой Воробьяниновым: «Месье, же не манж па сис жур…» После того как она выкрикнула это язвительным тоном, да еще и рожу скорчила, вот тут на нее заоборачивались официанты и посетители. Все-таки по-французски здесь, кроме нас, все понимали…

Проблема состояла еще и в том, то некоторые официанты решительно отказывались говорить на каком бы то ни было языке, кроме родного — французского, даже если они сами обладали ярко выраженной азиатской внешностью. Правда, французским шовинизмом страдали не везде, и спустя пару дней мы уже научились находить заведения, где не только имелось меню на русском языке, но и персонал охотно разговаривал по-русски или хотя бы по-английски. Но первое время приходилось довольствоваться Сашкиными познаниями, которые, кстати, день ото дня совершенствовались, и к концу нашего отпуска мой муж практически свободно кокетничал по-французски с официантками и острил с продавцами в супермаркете.

Зато первый наш ужин напоминал беспроигрышную лотерею — это когда тащишь билетик в надежде получить термос, а тебе выдают щипчики для удаления волос из носа; вещь — кто спорит — тоже в хозяйстве не бесполезная, да только чайку в нее не нальешь. Каждый из нас попытался найти в меню позиции, хотя бы отдаленно напоминающие знакомые английские слова, чтобы при заказе не попасть пальцем в небо, но таких позиций было мало, разве что pizza и pasta, которые тут никого не соблазнили. После мучительных лингвистических изысканий мы махнули руками и сделали заказ, примитивно ткнув пальцем в первую попавшуюся строчку, причем мужики трусливо заказали одно и то же.

Итог: нам принесли две порции виноградных улиток в чесночном масле для Горчакова и Стеценко, поскольку они ошибочно решили, что escargot — это баранина. Гигантский антрекот с кровью, в сопровождении двух запеченных в фольге картофелин для Регины, взглянув на который мужики истекли слюной и стали предлагать Регине поменять ее реальный кусок мяса на жменю своих ползучих гадов вместе с ракушками. Понятно, что данное маркетинговое предложение перспектив не имело, так что Регина показала им фигу и, не успели мы оглянуться, в одиночку слопала шмат мяса такой величины, что нашим мальчикам и вдвоем одолеть его было бы затруднительно, и обе картофелины она тоже слопала сама, и ничего при этом с ее дивной фигурой не сделалось, хотя мы вправе были ожидать, что ее раздует на наших глазах, и модные шаровары лопнут по швам.

Мне досталась очень вкусная рыба в соусе, из-за которого я, собственно, ее и выбрала. Не потому, что я что-то знала про этот соус, а потому исключительно, что не смогла прочитать его название, в нем была латинская буква i, только не с одной, а двумя точечками. Я даже отдаленно не сумела представить, как это слово звучит по-французски, и надеялась услышать, как его произносит официант. Он действительно принес и поставил передо мной тарелку с мелодичной трелью: «А-ёо-ли-и», что оказалось всего-навсего майонезом. Не самый плохой вариант. Регина заметила, что я — гастрономическая невежда, поскольку майонез «айоли» даже у нас в ларьках продается. Давно же я не ходила по ларькам в поисках майонеза…

Лена же Горчакова, в отличие от всех нас, выбирала блюдо, ориентируясь не на его название, от которого толку все равно было мало, а на цену. Поэтому ей принесли большую тарелку с небрежно накиданными в нее проросшими семенами. И все. И с помощью жестов предложили широко пользоваться стоявшими на столе растительным маслом и винным уксусом.

В итоге все, кроме Регины, скинулись на большую пиццу и, урча, ее сожрали, и поклялись впредь, если в меню нет ясности, сначала осматривать тарелки близ сидящих и пальцем показывать официанту, чего нам хочется.

И, конечно, мы все выпили за встречу с прекрасным. На спиртном никто, даже Ленка Горчакова, не экономил.

Вот после этого наступило блаженство. Алкоголь умиротворил нас: меня и Лену Горчакову — домашнее белое вино с ароматом экзотических цветов, Регину — бокал кира, шампанского с черносмородиновым ликером, мужчин — коньяк, настоящий французский. Вот уж при заказе выпивки никаких лингвистических препятствий не возникло, слова «вино» и «коньяк», а также «шампанское» понимают без проблем, независимо от твоего владения языками. А употребить презентованное хозяином виллы шампанское в домашней обстановке поводов еще найдется хоть отбавляй.

А вечер все темнел, и звезды над Ниццей разгорались все ярче и уже соперничали с огнями реклам, ресторанов, казино и блеском украшений на женщинах. Хоть нам и внушали всю жизнь, что таскать на себе килограммы золота и брильянтов — удел плебеев, а европейки ограничиваются скромной золотой цепочкой, если только не приглашены на великосветский прием, но то, что я увидела вечером на главной прогулочной магистрали Ниццы, опровергло мои представления о хорошем тоне. На сидящих рядом, на проезжающих в машинах и прохаживающихся под руку с кавалерами европейках (правда, некоторые из них на поверку оказывались русскоговорящими, но таких было мало), висели гроздья каратов всех цветов и мастей, да и вообще золото покрывало их с головы до ног, начиная от ободков и заколок в волосах и спускаясь золотым водопадом платьев к ногам в золотой обуви.

Впрочем, были и скромно одетые девушки и дамы, но все поголовно — элегантные и хорошо причесанные. Я заметила, что пока я была увлечена разглядыванием женщин, Регина, несмотря на свою расслабленную позу, изо всех сил высматривала в потоке отдыхающих того, за кем приехала, — местного или пусть не местного, но все равно европейского «бомжа». Правда, думаю, что если бы молодой жених вдруг оказался не европейцем, а, скажем, арабским шейхом, моя подружка не особо возражала бы.

Оставив изучение публики, я принялась наблюдать за Региной. Сидя лицом к набережной и, соответственно, к проезжей части, она непринужденно вытянулась, почти разлеглась в ресторанном креслице, и мимо идущие вынуждены были переступать через ее длинные ноги с идеальным педикюром, но, судя по приветливым улыбкам и каким-то галантным замечаниям, ни у кого сие неудобство не вызывало возражений, наоборот. Покачивая бокалом с остатками кира, полуприкрыв глаза (себе-то она явно ресницы нарастила), Регина милостиво, но равнодушно кивала в ответ на заигрывания плейбоев, преимущественно преклонного возраста, хоть и одетых исключительно в дизайнерские вещи, однако весьма потраченных жизнью. Нет, все это было не то. Шейные платки не могли скрыть провисших подбородков, а руки, выглядывавшие из рукавов с именитыми лейблами, осыпаны были старческой «гречкой». Уж не знаю, сколько денег они должны сложить к ногам Регины, чтобы оправдать контраст между Регининой прелестью и собственной немощью. Хотя вряд ли тут запросто бродят тайные миллиардеры из списка «Форбс», не то что холостые, молодые и симпатичные, а даже и такие, одной ногой в маразме, с сединой в бороду и бесом в ребро.

И вдруг… Поза Регины практически не изменилась, но я просто физически почувствовала, как она напряглась. В небольшой пробочке на светофоре прямо напротив нас завис на огромном, сверкающем, рычащем мотоцикле парень в сдвинутом шлеме. На Регину он не смотрел, смотрел прямо, на светофор, а Регина прямо-таки завибрировала и даже дернулась, чтобы привстать и обратить на себя его внимание, но вовремя опомнилась, да и транспорт уже двинулся на зеленый свет, и мотоциклист рванул вперед, вильнув между неспешными автомобилями и молниеносно скрывшись из виду. Сбоку от меня ахнули, в унисон, мой муж и Горчаков.

— Ты видела?! Вот это зверюга! — возбужденно постучал меня по плечу друг и коллега.

— Да-а, супер-самец, — кивнула я. Парень на самом деле цеплял глаз: длинными мускулистыми ногами, гордой посадкой головы, рельефным торсом под черной майкой, вообще (прав Горчаков) какой-то звериной харизмой, острой, как запах мускуса, распространявшейся на сто метров вокруг и разящей точно в цель, даже если он тебя в упор не видел.

Но Горчаков отмахнулся:

— Какой, на фиг, самец?! Ты мотоцикл видела?! Вот это машина!

— «Хонда-Хорнет», под двести лошадей, не меньше сорока тысяч баксов, — так же возбужденно поддержал его мой муж.

— До трехсот километров выжимает! — захлебывался Горчаков.

Мы с Леной и Регина одновременно хмыкнули.

— Интересно, сколько его хозяин выжимает? — томно поинтересовалась Регина, влажным взором глядя в ту сторону, где исчез античный герой на сверкающем механизме. След его, естественно, давно простыл; сколько он там выжимает, по словам Горчакова? До трехсот километров в час? Пять минут прошло, наверное, уже подъезжает к Каннам.

Хозяина мотоцикла, как выяснилось, наши мужчины не разглядели. Они бурно обсуждали достоинства и недостатки мотоциклов «Хонда», «БМВ», «Сузуки», «Дукати», «Кавасаки» и каких-то еще, всего я не упомнила. Пусть их; мы-то, в узком женском кругу, обсуждали возможные достоинства и недостатки роскошного парня в седле. Понятно, что к достоинствам, безусловно, относилась редкостная стать героя. А недостатков наверняка было пруд пруди. Богатый, избалованный, капризный…

— В общем, то, что нужно, — грустно заключила Регина.

— Это точно, ее любимый персонаж: наглец, сибарит и бездельник. Правда, ее восхищение мотоциклистом, а наше — и подавно, носило абстрактный характер: мы обсуждали его как некий арт-объект — например, как Брэда Питта в роли Ахилла, а не как земного человека и возможного адресата чьей-то, особенно нашей, а не Анджелины Джоли, симпатии. Даже если бы они с Региной столкнулись в обстоятельствах, подразумевающих знакомство, Регине вряд ли бы что-то обломилось. Роскошный самец был явно из другой жизни. С другой планеты. Ему не приходится экономить на завтраке, чтобы заправить мотоцикл, да и вообще, вряд ли он его приобрел на трудовые сбережения, отдав все и еще заняв кое-что. Нет, он на сто процентов из сливок общества, человек, которому не приходится задумываться, где заработать. Наверняка самая серьезная проблема в его жизни — это, допустим, где поставить яхту, в Каннах или в Монте-Карло. И чем может заинтересовать его фемина из России, даже такая холеная и разодетая, как наша Регина, большой вопрос. Особенно если учесть, что возрастом он годится нам всем если не в сыновья, то уж точно в племянники. Было бы Регине лет шестнадцать, ну, семнадцать, и папа-олигарх в анамнезе, тогда еще можно было бы помечтать. А так — увы… Да и не факт, что если Регинины туалеты производят впечатление на нас, грешных, не самых сведущих в гламурных нюансах, то они и заморского плейбоя тоже поразят в самое сердце. Далеко не факт. Регина девушка хорошая, добрая и с профессией в руках, но все-таки не Пэрис Хилтон и даже не Ксения Собчак.

Назад, на виллу, мы пошли пешком. Приятно было прогуляться под шум волн, под прозрачным темно-синим небом, и мы сами не заметили, как вскарабкались на нашу гору Монт-Борон. Меня завораживало ее название. Правильнее было бы, как разъяснил мне Сашка, называть ее Мон-Борон, поскольку последняя согласная во французском языке обычно не читается. Но мне казалось, что Монт-Борон звучит изящнее.

Дорога мимо вилл, названных по именам цветов, была пустынной. Блестящие, как леденцы, автомобили, припаркованные на ночь, деликатно жались к обочине. Свет в окнах домов не горел, и не было слышно никаких звуков жизни, даже птички не пели. Вилла «Драцена» дожидалась нас в темноте, робко шевеля листвой апельсиновых деревьев. По бокам от калитки сидели два кота, уже знакомые нам, — рыжий и черный. Когда мы только приехали сюда и стали бродить по саду, они нехотя снялись с облюбованного ими солнечного холмика и отодвинулись на запасные позиции. Под впечатлением от нашего шовиниста-шофера мы сразу обозвали рыжего Магомет, а черного — Кус-кус.

Подойдя к ажурной оградке, Регина обнаружила, что, уходя, мы забыли запереть калиточку, и устроила безобразный скандал с криками (коты шарахнулись к соседним виллам и замерли). Понятно, что бедная моя подружка была сильно возбуждена встречей с прекрасным и недоступным. Но мужики этого не знали. Горчаков попытался было погасить скандал миролюбивым заявлением про то, что ничего ровным счетом не случилось, с дороги видно, что воры и вандалы на виллу не забрались и ничего не украли и не сломали. 

— Да?! — взвилась Регина еще пуще прежнего. — А ты знаешь, какая тут преступность?

— Да ее тут вообще нет, — Лешка уверенно повел рукой вокруг себя, знаменуя некую территорию на земном шаре, свободную от криминала.

Регина театрально расхохоталась.

— Да?! Между прочим, мой знакомый вынужден был продать виллу на юге Франции из-за того, что ее грабили слишком часто…

— У тебя есть знакомый на юге Франции? — заинтересовалась Лена.

— Был, — буркнула Регина. Видимо, знакомый оставил по себе не лучшие воспоминания.

Воспользовавшись паузой, Горчаков втолкнул ее в дом, но и там мы еще долго разбирались, кто последний выходил, кто должен был повернуть ключ и кому должны были этот ключ отдать. Так и не выяснив, кто виноват, разошлись по спальням.

Что ж, первый день в Ницце закончился неплохо. Регина в своей романтической спаленке наверняка будет мечтать о супер-самце, Горчаков и Сашка — о звере-мотоцикле, а мы с Леной — вздыхать тайком. Как там наши детки…

4

Утром, за французским завтраком, приготовленным заботливой Леной, — кофе, круассаны (которые она привезла из Питера и разогрела в микроволновке), сыр, джем для простого народа, и отдельно все перечисленное, а также бадья отечественной овсянки для Горчакова, — мой муж вернулся к теме преступности во Франции.

— Говоришь, тут виллы грабят? — спросил он у Регины.

Регина только вышла к столу, когда у нас уже кружилась голова от аромата теплой выпечки, поскольку Ленка не давала притронуться к завтраку, пока все не соберутся. Наша звезда была не менее хороша, чем вчера: черное трико, черные колготки, а поверх невесомая туника цвета взбесившейся фуксин (подозреваю, что этот образ она слизала с героини Мерил Стрип из «Смерть ей к лицу»), черные шлепанцы-мьюлы на каблуках. И оранжевая повязка в волосах. За бодрящий внешний вид ей простили опоздание к завтраку.

— Грабят, — охотно подтвердила она, усаживаясь. — Чаще, конечно, не взламывают, а газу напускают через жалюзи. Люди уснут, а грабители чистят дом. Как вы спали?

— Кровать скрипит, — простодушно пожаловался Лешка, но жена на него шикнула. Она впечатлилась тем, что рассказала Регина, и жаждала подробностей:

— Какой кошмар! А если они с газом переборщат? И мы умрем?

— Не исключено. Будем похоронены рядом с Метерлинком и Стравинским, — хмыкнул мой муж.

— Да ладно вам, — снова встрял Горчаков, стуча ложкой по пустой тарелке. Жена его тут же забыла про смертельную угрозу, подхватилась и понеслась к плите, за добавкой. — Говорю вам, тут нету преступности. Посмотрите, оградки вокруг символические. Машины народ бросает даже незакрытые, вчера сам видел. Жалюзи пальцем можно отковырнуть. Если бы тут пошаливали, жители бы срочно приняли меры.

Я опять чуть было не вякнула про объявление, виденное мной в аэропорту, про исчезнувшую девочку, но прикусила язык. Зачем портить отдых? Вместо этого я всего лишь заметила, что нет на земле точки, свободной от преступности, уж Горчаков-то это знает не хуже меня. Но Горчаков отмахнулся:

— Фигня. Другое дело, что эта точка — не в нашем районе, где мы с тобой следаками горбатимся…

— Да уж, не в нашем…