ЛЕФ 1923 № 2

Long Live the Art of the Proletarian Revolution!

В. Каменский. 1-ое мая

Май – алошолковая лента, В будущее верный таран, Осуществленная легенда Трудящихся всех стран. Май – настоящее наших дней Вершина учения Ленина – Маркса, Откуда с высоты видней Вся нескончаемая масса. Май – железо борьбы веков, Торжество пролетарской линии, Кумачевый праздник бедняков, Маковый цвет долинии. Май – когда накануне не спится, Когда воля и мысли раскачены, Будто ты с крыльями птица И песни твои миром схвачены. Май – рукотворная сила, Строй жизнедатства, Сила, которая всех вонзила В единое шествие братства.

Н. Асеев. 1-ое мая

Над вспаханной земли поляной Прошла последняя зима… Давайте выстроим стеклянный, В огнях и в зорях взвитый, май. Громком весны, звонком трамвая, Стальным, фабричным соловьем, Рукой и словом – имя мая Над всеми странами взовьем. По лесам расплываются смолы, По заводам алеет чугун, Когда пышащий жар комсомола Родит весны на каждом шагу. Брызгнув искрами гроз из России, Рокоча электричеством туч, Мы тревогой весь мир заразили, Мы везде разметали мечту. Молодежь Германии, стройся, В арьергард отставь стариков, Барабанами молотобойцев Открывай в мир май широко. Не у Франции ль в мелочных спорах Молодые умолкли сердца?!. Карманьолу в кварталы! И – в порох Разлетится обрюзглый Версаль. Негру солнце парижское светит, Он в Америке – только лакей, Но не будет различия в цвете С этой песней, – что сложит Мак-Кей. И когда-нибудь будет привинчен Штык зуава семнадцати лет, Чтоб судом чернокожего Линча Распороть золотой эполет. И, сжимая хлысты, англичане Будут прыгать с балконов резных Пред грозой разряженных молчаний Наступившей Индийской весны. Оцепляйте воздушной гирляндой – Стиснуть Африку шпорами бомб, Но из Конго, Суданов, Ирландий Вам навстречу взовьются столбом. Дух седых государств захолонет От сквозных, засвистевших ветров; Это – сжатое горло колоний Перехватит весеннюю дрожь, Это – с мира слетевшая маска Вдруг откроет его, и она Не задушит нигде – Первомайский интернационал! Старье должно посторониться, На расы росы льют грома, Растет, взрывая все границы,   и в домнах пламень – май. Сегодня в тучи рвется радость Свистком ретого котла: Еще один прибавлен градус – И снег веков сойдет до тла!

В. Маяковский. 1-ое мая

Поэты –  народ дошлый. Стих?  Изволь!   Только рифмы дай им. Не говорилось пошлостей – больше   чем о мае. Существительные =>     Мечты.     Грезы.     Народы.  Пламя.     Цветы.     Розы.     Свободы.     Знамя. Образы =>     Майскою –    сказкою Прилагательные =>     Красное.     Ясное.  Вешний.     Нездешний.     Безбрежный.     Мятежный. Вижу  в сандальишки рифм обуты, под древнегреческой,   образной тогой, и сегодня  таща свои аттрибуты – Шагает бумагою  стих жидконогий. Довольно  в люлечных рифмах няньчит, – нас  пятилетних сынов зари. Хоть сегодняшний  хочется   привет    переиначить. Хотя б без размеров!  Хотя б без рифм! 1 Мая да здравствует декабрь! Маем нам еще не мягчится. Да здравствует мороз и Сибирь! Мороз ожелезневший волю. Каторга камнем камер лучше всяких весен ростила леса рук. Ими возносим майское знамя – да здравствует декабрь! 1 мая. Долой нежность! Да здравствует ненависть! Ненависть миллионов к сотням. ненависть спаявшая солидарность. Пролетарии! Пулями высвисти – – да здравствует ненависть! – 1-ое мая. Долой безрассудную пышность земли! Долой случайность весен! Да здравствует калькуляция силенок мира! Да здравствует ум! Ум из зим и осеней умеющий во всегда  высинить май. Да здравствует деланье мая – Искусственный май футуристов! Скажешь просто,  скажешь коряво, – и снова  в паре поэтических шор. Трудно с будущим.  За край его выдернешь –  и то хорошо!

П. Незнамов. 1-ое мая

Если во всех концах Мира, от По и по Волхов, В такт трепыхают сердца Пригородов и поселков, Если везде – как потоп: Красное! много! вздымают! Мир сдвинулся – и потек!.. Это первое мая. Если даже бетону Раскрыться дано бутоном, Если даже бетон В радостный крашен тон, И даже простое стекло Золотом истекло, Раму за рамой ломая, – Это первое мая. Товарищ. Товарищ. Товарищ. Товарищ с товарищем в паре. Колонна. Колонна. Колонна. В Лондоне, как и в Коломне. В майском горячем прибое Металлист и молотобоец. Шаг. Шаг. Шаг. Все музыки мира в ушах!

Б. Пастернак. 1-ое мая

О город! О сборник задач без ответов, О ширь без решения и шифр без ключа! О крыши! Отварного ветра отведав, Кыш в траву и марш, троттуар горяча! Тем солнцем в то утро, в то первое мая Умаяв дома до упаду с утра, Сотрите травою до первых трамваев Грибок трупоедских пиров и утрат. Пусть взапуски с зябкостью запертых лавок Бежит, в рубежах дребезжа, синева И, бредя исчезнувшим снегом, вдобавок Разносит над грязью без связи слова. О том, что не быть за сословьем четвертым Ни к пятому спуска, ни отступа вспять, Что счастье, коль правда, что новым нетвердым Плетням и межам меж людьми не бывать, Что ты не отчасти и не между прочим Сегодня с рабочим, – что всею гурьбой Мы в боги свое человечество прочим, То будет последний решительный бой.

А. Крученых. 1-ое мая

Грузной грозою Ливнем весенним Расчистятся земли! В синь Зень Ясь Трель Интернационала Иди Рассияй Шире улыбки первых жар Рабочеправствие Наш Меж-пар-май!.. Триллианы надежд! Миллиарды дел, событий! Что бесчислье звезд?! – Точность сгинула с зимой побитой! Нам – только плясать! Сегодня –   не до хилой хмури! Пусть скажут: Китай! – Но и там виден красный плакат! На солнце – тоже пылают   революции реомюры! Земля завертелась… красный Гольфстрем – Не остановят все инженеры Америк. Земля запылала, жарче чем Кремль, Все клокочут на левый берег! Тут и мы –   Лефы – Бросаем канат! Хватайся,   кто ловок и хват!.. Май тепларь! Сегодня –   все надежды – «на бочку»! Воздух от радости лопнул! Звучи Звучар Во всю   меднолитейную    глотку!..

И. Терентьев. 1-ое мая

Май тай Дай каплю пить – дай любить – камням Рабочий класс Сухо жили Сыну отца некуда сунуться Будь май со мной Май с тобой Жмай руку Давай покурим Я брат ртом рожаю работу Поэт Поэтому задумчив ПИГАС А ты С высоты труб дай руб на май Поздравляю.

С. Третьяков. 1-ое мая

Май! Май! Май! Солнце, кипяти площадей майдан! Руку, товарищ! Враг, не замай! Каждому труднику май дан. Рабочий-жених, деревня-невеста. Первый май – посаженный отец. Шагай ребята, хватит и места, И хлеба – поесть, и сукна – одеться. Краше праздника наши будни – Земле добыем воскресенье великое. Каждый пахарь и каждый трудник Героем кован, в железо выкован. Эй города: Париж, Нью-Йорк, Лондон, Чикаго, Бомбей, Шанхай! Банк. Храм. Трон. Торг. В глаза им, в глаза им май полыхай! Руру Москва: Держись родной! Рур Москве: Течет кровь. Руру Москва: С тобой за одно! Рур Москве: Точу клюв. Миру Москва: Забит забой? Мир Москве: Запал подымай! Миру Москва: Май с тобой! Мир Москве: Слышу. Май. Слушайте, банков и бирж катакомбы! Ощеря зубы – шипит вражье: «Эх – удалось убить пятаком бы, Коль на фронтах не берет ружье!» Тише там! Нишкни пока что! Жри покуда не пошел на дно. Первое Мая – сигнальная мачта – Рабочим мира быть заодно. Маегулы октябрем прокраснели. Наших рук нажим непочат. Погоди. Расшвыряем по панели Нэпачей. Нэпачих. Нэпачат. Москва на дыбы! Мировое сердце! И в доках Сиднея – пульс Кремля. Ряды сомкнуть! У Эресефесерца Родина одна – рабочая земля. Дорога Коммуне! Эй, молодняк, Плечо подставляй землю поднять. Тому кто старьем обвял Обмяк – Устрой ему обвал, Рабфак, Неси похоронный звон На запас Дон – басс, Дон – басс. Однотрубные, Двухтрубные, Трехтрубные, Четырехтрубные Дредноуты наших фабрик Дымят городами Ресефесер. Миру маем пора пропеть:  РКП На – Вперед! в упор глаза!   плюс Жми, и ни шагу назад!   плюс Электрофикация, смык, тренаж.   плюс Мы хотим, чтоб мир стал наш.   минус Лень   минус Хнык   минус Брех   минус Дрянь – Это – путь   Октября.

II. Практика

Н. Асеев. Война с крысами

Карандашу тов. Гросса.

I. Черная лестница.

Мой этаж девятый. Это – ничтожная высота для под'ема аэроплана, но для легких, осаждаемых туберкулезом, она гораздо величественнее Альп. Лифт на черной лестнице не действует, а так как дверь комнаты именно с черного хода, – есть время поразмыслить, пока совершается восхождение. Именно за это время мной и был обмозгован двухтомный труд о новой классификации перепончатокрылых, согласно с последними открытиями геологии. Кроме того, на седьмом этаже, я, обыкновенно, заканчивал очередной обзор в энтомологический журнал, подводил итог месячным расходам и разрешал шахматный этюд, прочитанный утром в газете. Шахматы я люблю именно за их способность помогать некоторому исправлению дурного, дурно затрачиваемого, времени. Так, однажды ожидая весной выводка махаона под кустом шиповника, я очень точно, по десятому ходу предугадал окончание партии N 4 между Ласкером и Капа-Бланка в знаменитом турнире. Однако шахматы вовсе не моя страсть и если я говорю о них, то исключительно из желания представить возможно живо перед читателем сложность и запутанность ходов по той лестнице, под'ем по которой в темноте я должен каждый раз комбинировать заново. При жалобном огоньке спички – электричество на черной безмолствует – натыкаешься иногда на совершенно неожиданные встречи. Как осмыслить, например, одну из продранных, вязанных перчаток, брошенных кем-то из жильцов навстречу весне; одну из них, с протертыми, растопыренными пальцами, обморочно распростертую на шестой ступеньке третьего этажа. Как осмыслить ее, бессильно простертую еще утром на сером цементе, при сером скудном свете, чуть одолевающем грязные слезы неумытых окон. Лежавшую еще сегодня, когда вы сходили с лестницы, бессознательно оттиснувшуюся в памяти своим желто-грязным цветом и безнадежным видом: чуть согнутыми пальцами в угол затканный пыльной паутиной. И вдруг при нищем свете спички, ставшую на дыбы, крабом поползшую к вашим ногам. Или; – внезапный грохот жестянок и ведер в темноте и тишине ночного дома, нестерпимо взрывающийся рядом с вами, уже и так задохнувшимся, уже и так удерживающем рукой-морским чертом прыгающее – сердце. Это они, серо желтые, юркие враги, ползущие по трубам отопления, сверлящие стены, проплывающие призрачными силуэтами в быстро гаснущем спичечном румянце. Их грохот – громче топота слонов – разрывает тонкую пленку сна, они прыгают с окон отважными кино-артистами, грузно шлепаясь о пол жирными слепыми телами.

Они отвратительны потому, что напоминают о клоаках, отбросах, хлюпающей желтой жиже, о смраде и хаосе разложения. Они напоминают еще о скорой потере нами нашей формы, о зачатках гибели окружающих нас, о тленьи и распаде, о смерти свободно и безнаказанно – по трубам отопления – взбирающейся к нам на девятый етаж и бешено топочущей у кружимой сном постели. Это – рыжие, наглые могильщики, идущие на штурм самых высоких существований, окружающие нас серыми тенями безликости и мародерства. И острая брезгливость к ним и отвращение у большинства людей, об'ясняется именно таким подсознательным чувством страха и протеста против холодной и юркой наглости смерти. Мой девятый этаж не останавливает их. Если люди научатся постройкам в девятьсот этажей – и туда за ними вскарабкаются они и кряхтя, позвизгивая, кашляя войдут паразиты с акульими пастями, с хитрыми, благочестивыми мордами, чьи холодные лапки пробуют крепость стен твоего жилья. Черная лестница не их привилегия. Дайте им осмелеть и они пойдут толпами через улицы по парадным, в сознании своего косного права занимать все, что построено и сделано, все что поддается их зубам потомственных грызунов, все что позволяет проникнуть, проскользнуть их скользким, жирным, теневым телам. Но черная лестница темна; на ней постоянны забытые отбросы, на ней – ржавые ведра и ящики с углем. В них можно скользить, извиваться, шнырять; из за них так удобно раз'едать и сверлить дерево и известку, слух и настороженное внимание идущего вверх. Черная лестница винтовой каменной петлей кружит взбирающегося, а за ним – зыбкие отряды грязносерых лазутчиков, гремящих марш наступления на ржавых жестянках, пыльных пустых бутылях, и обломках мебели, сваленной в кучу на площадке шестого этажа. Черная лестница – путь отступления перед сомкнувшимися в темноте колоннами врагов, шуршащими как тихий морской прилив, подмывающий ступени, под колена бьющий ощущением мертвого ужаса. Перед серой, безмолвной волной ощеренных морд, рокочущих лап упрямо-выгнутых спин, подкатывающих клубком к горлу девятиэтажного каменного неврастеника.

II. Другой дом.

Дом, в котором я бываю чаще других, приземист, угрюм, низколоб. Он стоит на углу, как застигнутый во время переодевания преступник, натянув лишь на одну половину туловища беспорядочную пестрядь вывесок и витрин. Другая, выходящая в переулок, его сторона, обнажена как желтое, немытое тело, с чернеющим кровоподтеком дверей. Он тоскливо и злобно оглядывает исподлобья улицу тусклым взглядом узких окон. Загримированный убийца, он в упор остановлен электрическим лучом весны. Его крыша дешевым париком топорщится на голове, а живые волосы дыма выпрастываются из под ее ржавой нашлепки. В этом доме люди слипились, как холодные макароны, раздутые кипятком, когда то обварившим их клокочущей кипенью. Изредка события вилкой пронизывают их сплошную массу и вытягивают за поверхность кастрюли. Здесь любят больше других серые костюмы. Но и глухие сюртуки, застегнутые наглухо, пользуются уважением. Звонок – и вас встречает жирный, с обрюзглыми брыльями щек – хозяин. Подушечки его пальцев источают жир, щетина бороды трепещет гранеными подвесками хрусталя и хрустальный же голос бренчит приветствие. Ожидаешь рыхлого, рокочущего баса. Но нет. Звонкость и сухая отчеканенность его говорит о прозрачном янтарном сале под кожей шести-пудового борова, визжащего пронзительно резко от пинка сапогом. Жена его с вертикальными линиями рта и бровей, длинную и без того шею, удлиняет чернотой шелка натянутого на роговые пластинки. Лорнет и высокая черепаха в волосах еще более подчеркивают масштабом узость ее плечь и бедер. Она – линия зачеркивающая ширину своего мужа. Гости: иные из них длинны, – под нее, сухи – под обстановку и разговоры. Иногда они похожи на выписавшихся из больницы англичан, но есть и толстые, как мешки с кукурузой. Странная особенность, сближающая почти всех, это – вздернутая верхняя губа и два длинных передних зуба, и у тонких и у толстых создающие впечатление всегдашней усмешки. В стаканы скатывается с чайного носика янтарь, печенье и марципаны ощупываются верхней губой, и разговор прыгает с окон на карнизы, с чайного столика на прическу хозяйки, мягко шлепаясь иногда о пол жирным аккордом, взятым на Бехштейне длинной выхоленной рукой. Я бываю здесь как энтомолог. С давних пор меня занимает вопрос о том внезапном сходстве выражений, которое встречается у людских лиц с лицами насекомых. Конечно, насекомых здесь не найти, в этом доме, блещущем чопорностью и чином. Но лицевые сокращения мускулов создают часто до странности непонятную связь с некоторыми видами трупного червя и гусеницы обыкновенной капустницы. Несколько вечеров подряд я наблюдал увеличенный фас таракана, повествовавшего мне о славных временах помещичьяго житья. Его неподвижные глаза, стрельчатые усы и сплющенные лоб и подбородок, почти убедили меня в существовании у него головогруди. Однако с некоторого времени мне стало казаться иное.

Бесшумное кружение ложечек в стаканах уже подходило к концу, когда, обернувшись, я увидел, как хозяин встал на четвереньки и убежал под рояль. Я протер глаза, чтобы проверить впечатление, когда оттуда вновь показалась его голова с приподнятой верхней губой и резкий голос оповестил, что стекло из правого глазка лорнета им все таки найдено. Иначе хозяйке грозила трех недельная, по крайней мере, слепота: таких стекол не достать у местных оптиков; их нужно выписывать по специальному заказу. Однако сомнительность неожиданного впечатления занозила подсознание. Разговор зашел о нищенстве детей, во множестве скитающихся по улицам, висящих на подножках трамваев, клянчащих, а иногда и вытаскивающих из слишком плотно застегнутых карманов, подаяние.

«Их нужно разрезать на четыре части!» – Вынырнул визгливый голос из группы троих у стола. Я снова вздрогнул, обернулся и услышал, что речь шла о гранатах предложенных серым костюмом рыхлой оголенной спине в синеватом пуху. Только что я сосредоточил внимание на гранатах, как из другого угла крикнули с присвистом:

«Они растут в тюрьмах. И это дает свои плоды».

Я обратился туда и мне изложили вкратце оконченный спор о безпризорных детях. Двоить и троить внимание очевидно было невозможно. К тому же к руке хозяйки уже приложилось большинство вздернутых губ.

III. Отопление и его лабиринты.

Аптекарь предложил мне патентованный «Морин». Они его ели впродолжении шести дней и с сухим сдобным хлебом и с корками сыра и с мясными консервами. Ели, не удивляясь и не особенно рассуждая, должно быть, над щедростью нежданного угощения. Вряд ли у них была способность к особенной тонкости вкуса. Но пристрастие к гурманству – несомненно было. Так, они не трогали картофельной шелухи, если было разбросано тесто, замешанное на сале или несколько корок цукатов. Тоже было и с крысиным тифом.

Если даже они и не имели понятия о прививке против него, то природный иммунитет был на лицо, по крайней мере, в армии, ведшей осаду моей комнаты. Больше того. Приученные к ежевечернему ужину, они стали требовательны и к завтраку по утрам. На глазах у меня они взбирались на стол, если только я сидел неподвижно. Они должно быть принимали меня за покоренного данника и вопрос о репарациях был ими милостиво замят, лишь в виду моего добровольного подчинения и их нежелания изучать язык побежденного. Впрочем некоторые условия, из которых первыми были бессонные ночи продиктовались ими мне без снисхождения. Я решил обороняться до конца. Но все средства до сих пор оказывались недействительными. Тогда, испробовав все возможности, я остановился на гильотине. Это немудренный механизм: пружина, отгибаемая четырехугольником прочной проволоки, в свою очередь удерживаемым ложным стержнем, легко соскальзывающим с крючка приманки. Я расставил их по всем углам, потушил свет, стал ждать.

Легкое позванивание в чугунных батареях парового отопления известило меня о выходе неприятельского авангарда. Противный визг нестесняющихся хулиганов загремел в тишине полуночных часов. Я ждал стука и топота, убегающих от мертвого сородича, теней. Но колесики их лап рокотали по темной комнате, шлепки о пол были мягки, взвизги пронзительны, а – мщение медлило. Я зажег свет – осмотрел приманку: она была слегка прикушена, но и только. Хитрость ответных дум встала стеною между моим гневом и их неуязвимостью.

Три ночи прошло в безплодных исхищрениях. Я бодрствовал до рассвета, и все же – корзина с припасами была разнесена ими чуть ли не по пруту, а механизм ловушек ослабевал в бесплодном напряжении. Четвертая ночь застала меня лежащим ниц у входа в нору. Я сжался в комок, я мысленно с'ежился, войдя в их шкуру, я закрыл глаза и медленно ощупью вполз в этот узкий ход, – сперва между осыпавшимися камнями, затем по желтевшему ржавчиной железу, ноздреватому и позванивавшему от легких прикосновений. Я прополз до железной гармоники и батарее. Острый, резкий запах ватой заложил мне ноздри. Голова кружилась от едкой, терпой тлени, но стиснув челюсти, я полз и полз вперед, пока не добрался до серых гнезд, до корок заплесневевших и окаменевших, до горящих в темноте глаза, сверкавших раздражением и испугом. Острые клинья зубов ощерились и звякнули, как выбрасываемая из ножен сталь. Седые усы приподнялись воинственно; пятясь задом, отступая, они все же преграждали мне дальнейшее движение. Обомшелое железо осыпало мельчайшую ржавую пыль, похожую на ту, что пушится на тычинках лютиков: гневное пыхтение слышалось передо мной; из отопления я все же оттеснил их в пролом стены. Дальше двигаться было нельзя: сплошная масса желто-зеленых искристых глаз загорелась передо мной, словно огни вокзала. Их спины взъерошились, шерсть стала дыбом, ощеренные губы были похожи на волчьи. Пацюки прижались к стене, готовясь перейти в наступление. Едкий запах их испарины стал нестерпимым. В голове все покачнулось, исказилось, сломало углы. Я потерял сознание.

Очнулся я от гадливой дрожи чужого, ровнодушного прикосновения. С кисти моей руки спрыгнула седая с полуаршинным хвостом. Я приподнял голову и в матовом свете предзорья увидал десятки перебегающих, шевелящихся, скользящих. Я поднялся на ноги и серые стада поскакали, вокруг меня в грохочущем хороводе. Сорвав с крюка пальто и кепку, я бросился опрометью, прыгая чуть ли не с целого пролета лестницы. Своего лица я не узнал в зеркальной витрине магазина. В раннем кафе за газетой я снял сон с мыслей, как кровоточащую перевязку. Этот день был призрачен и смутен. К половине его я вспомнил о незапертой двери комнаты, и успокоенный уже шумом полдневья, поднялся к себе наверх. Еще не доходя двух этажей, я заслышал топот спускающихся от моей двери шагов. Холодно и трезво поднял я голову. Сверху сходила вереница знакомых из угольного дома, в котором я бывал чаще других. Просаленный хозяин и роговая хозяйка шли впереди. Их сопровождало почти все ежевечернее сборище молодых серокостюмников и дам с великолепными спинными хребтами. На мой изумленный взгляд последовало разъяснение о решенной загородной прогулке, в которой мне долженствовало быть ученым руководителем, как природоведу. Я отговорился бессоницей и мой вид убедил их в необходимости сейчас же уложить меня в постель. Шум и шарканье шагов сникло к первому этажу и обрубилось тяжело и гулко захлопнувшейся дверью.

IV. Реальнейшее из всего.

Я ворочался до вечера, напрасно стараясь уложить и пригладить щетинившиеся нервы. Сон был прочно пришит где то вне меня за стеною. Галлюцинирующий слух воспринимал отдельные точки тишины, как шуршащие друг о друга горошины. К вечеру свянувшим овощом стряхнул я себя с постели. Холодная вода дала телу возможность усвоить приемы нормальных движений. Я оделся и – не в силах выносить тишины, – спустился в весенний вечер, в тихой медовой заре. Дом на углу стоял загадкой. Какое то напоминаниеподтверждало возможность именно здесь скрепить перерванную нитку сна. Я позвонил у под'езда. Знакомая издавна прислуга не противоречила моему уверенному входу, хотя и пыталась об'яснить что то приветливым голосом. Но я слишком был сосредоточен, чтобы вслушиваться в ее слова. Пройдя полутемную прихожую и неосвещенный зал, я вошел в ту гостинную, где обычно по вечерам собирались разговаривающие о детях и о гранатах. То что я сразу сообразил и отчетливо определил, как собственное помешательство, не спасло меня от дрожи и покачнувшегося в сторону сердца. За столом, у рояли и по углам в креслах, скрестив лапки на розово-серых животах сидели круглоухие со злобными глазами, с приподнятой над резцами верхней губой шерстяные существа. Никто не поднялся при моем появлении. Кресла грузно оседали в остропахнущем затхлом воздухе. Низкий звук, затронутой в инструменте басовой струны, ныл, заглохая. Я как то сразу понял все. Ведь тиф действовал по прошествии довольно большого промежутка времени. Зараженные вымерли все и сразу. Паразиты молчали и свирепость их глаз была лишь мертвенной тусклотой остекленевших зрачков. Самовар докипал сонно и утешительно, карнизы, драпри и обои ломались неожиданными углами. Я на носках перешел комнату балансирующим лунатиком.

Ни одна из фигур не шевельнулась. Длинные хвосты свешивались с кресел знаменами побежденных.

В комнате – очевидно в моей – хлопнула, теперь бесполезно, соскочившая от нетерпения пружина гильотины. В голове сгустился отработанный пар мыслей и я, падая, поленился протянуть вперед руку.

Врачами вменен абсолютный покой. Но они напрасно так многозначительно предупреждают о гибельности малейшего волнения. Какие же волнения, когда я знаю, я уверен в полной и внезапной гибели призрачных врагов. Я знаю о гибели их гнезд, о гибели их хитрости и их наглости. Я на плечах вынес победу над ними. В том белом опрятном и тихом димд, где я теперь отдыхаю – им безусловно нечего делать. Ну, а там за стенами, я придумал для них хорошенький механизм, способный превзойти их подозрительность и хитрость. Сон мой скован из железных звеньев и ничьи зубы не перегрызут его.

Ж. Гросс. К моим работам

Сейчас искусство абсолютно второстепенное дело.

Каждый, кто захочет видеть дальше, большей частью, очень индивидуально поставленных границ своей мастерской – в этом сознается. И все-таки искусство – дело, требующее полной сознательности от того, кто им занимается. Далеко не безразлично – кто ты в этом производстве, как ты относишься к проблеме: масса, – которая не является уже проблемой для людей зрячих. На стороне ли ты эксплуататоров или на стороне массы, добирающейся до шкуры этих эксплуататоров.

В этом вопросе не отделаешься старым шарлатанством о возвышенности и святости художественного творчества. Художника покупает сегодня дорого платящий спекулянт или меценат. Это посредничество называется в буржуазном государстве – поощрением культуры. Сегодняшние художники и поэты ничего знать не хотят о массах. Как объяснить иначе, что мы ничего не можем предъявить, отражающее хоть сколько-нибудь идеалы, стремления, волю этих рвущихся вперед масс.

Революции в искусстве, конечно, эстетически значительны, но все-таки это, в лучшем случае только проблемы мастерской. Некоторые художники, серьезно страдающие, впадают в неслыханный буржуазный нигилизм, так как, пребывая в индивидуалистическом художественном самоокапывании, они не в состоянии осознать революционные проблемы. Слишком мало над этим работают. Есть даже революционеры в искусстве, которые и сейчас не освободились от изображения Христа и апостолов.

Сейчас, – когда в революционную обязанность входит – вести удвоенную пропаганду за очистку мира от сверхъестественных сил, бога, ангелов, для того, чтобы снова обострить человеческий взгляд на реализм окружающего. Давно изношенные символы и мистические восторги глупейшего религиозного шарлатанства, которым полна современная живопись, – для чего они нам еще? Жизнь сильнее всего этого разрисованного сброда.

Что вам делать? Какое содержание должны вы вкладывать в ваши картины?

Пойдите на пролетарский митинг и смотрите и слушайте, как там люди, такие же как вы, толкуют о мелких улучшениях жизни.

Поймите, это те самые массы, которые работают над организацией всего мира. Не вы. Но вы можете принять участие в строительстве. Можете помогать, если только захотите.

Работы конструктивиста Жоржа Гросса

Тогда вы научитесь давать вашим художественным работам содержание, созвучное революционным идеалам трудящихся.

По поводу моих работ я хочу сказать следующее: я опять пробую дать абсолютно реалистическое изображение мира. Я стремлюсь быть понятным каждому, без неизбежной сейчас «глубины», в которую никогда не спуститься без водолазного костюма, наполненного кабалистическим обманом и метафизикой.

Краску я отменяю. Линию веду индивидуально-фотографически; конструирую для того, чтобы дать скульптурность. Устойчивость, построение, целесообразность – спорт, инженер, машина.

Вводится контроль над линией и формой. Не в том уже дело, чтобы наколдовать на полотне экспрессионистические обои. Вещественность и ясность инженерного чертежа, более поучительная картина, чем бесконтрольная болтовня кабаллы, метафизики и священного экстаза.

Невозможно вполне исчерпывающе и точно написать про свою собственную работу, в особенности во время продолжительной тренировки, когда каждый день приносит новую ориентацию, новое открытие. Одно я хотел бы сказать: развитие живописи я вижу в будущих мастерских, в чистом ремесле – не в «святом» храме искусства. Живопись такое же ремесло, как и всякое другое; оно может делаться хорошо и плохо. Сейчас у нас, как и в других отраслях искусства, культ великих людей. Это пройдет.

Фотография будет играть большую роль; уже сейчас гораздо лучше и дешевле дать себя сфотографировать, чем написать; тем более, что современные художники искажают вас каждый на свой манер, страдая своеобразным отвращением к сходству.

Экспрессионистический анархизм должен прекратиться. Сегодня он невольно нравится художникам – они еще не прозрели, не связаны с рабочим людом. Придет время, когда художник не будет богемным, мягкотелым анархистом, а светлым и здоровым работником в коллективе. Пока эта цель рабочими массами не достигнута – духовная жизнь будет полна невероятного цинизма. С победой пролетариата искусство вырвется из тесного русла, в котором оно малокровно просачивается сквозь «сливки общества» и только тогда придет конец монополии капитала на все духовное.

Только коммунизм, обогащая и развивая, поведет человечество к настоящей неклассовой культуре.

В. Хлебников. Ладомир

I.

И замки мирового торга, Где бедности сияют цепи, С лицом злорадства и восторга, Ты обратишь однажды в пепел. Кто изнемог в старинных спорах И чей застенок там на звездах, Неси в руке гремучий порох – Зови дворец взлететь на воздух. И если в зареве племен Уж потонул клуб дыма сизого, С рукой в крови взамен знамен, Бросай судьбе перчатку вызова. И если меток был костер И взвился парус неба синего, Шагай в пылающий шатер, Огонь за пазухою – вынь его. Когда сам бог на цепь похож. Холоп богатых, где твой нож? Холоп богатых, улю-лю, Тебя дразнила нищета, Ты полз, как нищий, к королю И целовал его уста. Высокой раною болея, Снимая с зарева засов, Хватай за ус созвездье Водолея, Бей по плечу созвездье Псов! Это шествуют творяне, Заменивши д на т, Ладомира соборяне С Трудомиром на шесте. Это Разина мятеж. Долетев до неба Невского, Увлекает и чертеж И пространство Лобачевского. Пусть Лобачевского кривые Украсят города Дугою над рабочей выей Всемирного труда. И будет молния рыдать, Что вечно носится слугой, И будет некому продать Мешок от золота тугой. Смерть смерти будет ведать сроки, Когда вернется он опять, Земли повторные пророки Из всех письмен изгонят ять. В день смерти зим и раннею весной Нам руку подали венгерцы Свой замок цен, рабочий, строй Из камней и ударов сердца. И, чокаясь с созвездьем Девы, Он вспомнит умные напевы И голос древних силачей, И выйдет к говору мечей. И будет липа посылать Своих послов в совет верховный И будет некому желать Событий радости греховной И пусть мещанскою резьбою Дворцов гордились короли, Так часто вывеской разбою Святых служили костыли. Когда сам бог на цепь похож, Холоп богатых, где твой нож? Вперед, колодники земли, Вперед, добыча голодовки, Кто трудится в пыли, А урожай снимает ловкий. Гайда, колодники земли, Гайда, свобода голодать, А вам, продажи короли, Глаза оставлены рыдать. Туда к мировому здоровью, Наполните солнцем глаголы, Перуном плывут по Днепровью, Как падшие боги, престолы. Лети созвездье человечье Все дальше, далее в простор И перелей земли наречья В единый смертных разговор. Где роем звезд расстрел небес, Как грудь последнего Романова, Бродяга дум и друг повес, Перекует созвездье заново. И будто перстни обручальные Последних королей и плахи, Носитесь в воздухе печальные Раклы, безумцы и галахи. Учебников нам скучен щебет, Что лебедь черный жил на юге, Но с алыми крылами лебедь Летит из волн свинцовой вьюги, И пусть последние цари, Улыбкой поборая гнев, Над заревом могил зари Стоят окаменев. Ты дал созвездию крыло, Чтоб в небе мчались пехотинцы, Ты разодрал племен русло И королей пленил в зверинцы. И он сидит король последыш За четкою железною решеткой, Оравы обезьян соседыш И яда дум испивший водки. Вы утонули в синей дымке, Престолы, славы и почет И, дочерь думы – невидимки, Слеза последняя течет.

II.

Столицы взвились на дыбы, Огромив копытами долы, Живые шествуют – дабы На приступ на престолы! Море вспомнит и расскажет Грозовым своим глаголом – Замок кружев девой нажит Пляской девы пред престолом. Море вспомнит и расскажет Громовым своим раскатом, Что дворец был пляской нажит Перед ста народов катом. С резьбою кружев известняк Дворца подруги их величий, Теперь плясуньи особняк В набат умов бросает кличи. Ты помнишь час ночной грозы, Ты шел по запаху врага, Тебе кричало небо «взы!» И выло с бешенством в рога. И по небу почерк палаческий, Опять громовые удары, И кто-то блаженно дураческий Смотрел на земные пожары. Упало Гэ Германии И русских Эр упало. И вижу Эль в тумане я Пожаров в ночь Купала. Смычок над тучей подыми, Над скрипкою земного шара И черным именем клейми Пожарных умного пожара. Ведь царь лишь попрошайка И бедный родственник король, – Вперед свободы шайка И падай молот воль! Ты будешь пушечное мясо И струпным трупом войн – пока На волны мирового пляса Не ляжет ветер гопака. И умный череп Гайаваты Украсит голову Монблана – Его земля не виновата Войдет в уделы Людостана. Это ненависти ныне вести, Их собою окровавь, Вам былых столетий ести В море дум бросайся вплавь. И опять заиграй заря И зови за свободой полки, Если снова железного кайзера Люди выйдут железом реки. Где Волга скажет «лю» Янтцекиянг промолвит «блю» И Миссисиппи скажет «весь» Старик Дунай промолвит «мир». И воды Ганга скажут я, Очертит зелени края Речной кумир, Всегда навсегда, там и здесь, Всем все, всегда и везде! – Наш клич пролетит по звезде. Язык любви над миром носится И песня песней в небо просится, Морей пространства голубые В себя заглянут, как в глазницу, И в чертежах прочту судьбы я, Как блещут алые зарницы. Вам войны выклевали очи, Идите смутные слепцы, Таких просите полномочий, Чтоб дико радовались отцы. Я видел поезда слепцов, К родным протянутые руки, Дела купцов – всегда скупцов – Пророка грязного поруки. Вам войны оторвали ноги – В Сибири много костылей – И может быть пособят боги Пересекать простор полей. Гуляйте ночью костяки В стеклянных просеках дворцов И пусть чеканят остряки Остроты звоном мертвецов. В последний раз над градом Круппа, Костями мертвых войск шурша, Носилась золотого трупа Везде проклятая душа. Ты населил собой остроги Из поручней шагам созвуча, Но полно дыма и тревоги, Где небоскреб соседит с тучей. Железных кайзеров полки Покрылись толстым слоем пыли, Былого пальцы в кадыки Впилися судорогой были. Но струны зная грыж, Одев рубахой язву, Ты знаешь страшный наигрыш Твой стон – мученья разве?.. И то впервые на земле: Лоб Разина резьбы Коненкова, Священной книгой на Кремле И не боится дня Шевченко. Свободы воин и босяк, Ты видишь, пробежал табун, То буйных воль косяк, Ломающих чугун. Колено ставь на грудь! Будь сильным как нибудь! И ветер чугунных осп иди Под шопоты «Господи, Господи» И древние болячки от оков Ты указал ночному богу – Ищи получше дураков! – И небу показал дорогу. Рукой земли зажаты рты Закопанных ядром. Неси на храмы клеветы Венец пылающих хором. Кого за горло душит золотом, Неумолимым кулаком, Он, проклиная силой молота. С глаголом молнии знаком. Панов не возит шестерик Согнувших голову коней, Пылает целый материк Звездою – пламени красней. И вы свободы образа, Кругом венок ресницы тайн, Блестят громадные глаза Гурриэт Эль Айн. И изречения Дзонкавы Смешает с чистою росой, Срывая лепестки купавы, Славянка с русою косой. Где битвы алое говядо Еще дымилось от расстрела, Идет свобода Неувяда, Поднявши стяг рукою смело. И небоскребы тонут в дыме Божественного взрыва И обнят кольцами седыми Дворец продажи и наживы. Он, город, что оглоблю бога Сейчас сломал о поворот, Спокойно встал, едва тревога Его волнует конский рот. Он, город, старой правдой горд И красотою смеха сила В глаза небеснейшей из морд Жует железные удила; Всегда жестокий и печальный, Широкой бритвой горло нежь! – Из всей небесной готовальни Ты взял восстания мятеж, И он падет на наковальню Под молот божеский чертеж! Ты божество сковал в подкову, Чтобы верней служил тебе, И бросил меткие оковы На вороной хребет небес. Свой конский череп человеча, Его опутав умной гривой, Глаза белилами калеча, Он, меловой, зажег огниво.

III.

Как филинов кровавый ряд, Дворцы высокие стоят, И где труду так вольно ходится И бьет руду мятежный кий, Блестят, мятежно глубоки, Глаза чугунной Богородицы. Опять валы мычат в пещере И козье вымя пьет младенец И идут люди, идут звери На богороды современниц. Я вижу конские свободы И равноправие коров, Былиной снов сольются годы, С глаз человека спал засов. Кто знал – нет зарева умней. Чем в синеве пожара конского, Он приютит посла коней В Остоженке в особняке Волконского. И вновь суровые раскольники Покроют морем Ледовитым Лица ночные треугольники Свободы звездами закрытой От месяца «Ая» до недель – «играй овраги» Целый год для нас страда А говорят, что боги благи, Что нет без отдыха труда. До зари вдвоем с женой Ты вязал за снопом сноп. Что ж сказал господь ржаной? – Благодарствую холоп! И от посева до ожина, До первой снеговой тропы, Серпами белая дружина Вязала тяжкие снопы. Веревкою обмотан барина, Священников целуемый бичем, Дыши, как вол – пока испарина Не обожжет тебе плечо, И жуй зеленую краюху Жестокий хлеб, который ден, Пока рукой земного руха Не будешь ты освобожден. И песней веселого яда Наполни свободы ковши, Свобода идет Неувяда Пожаром вселенской души. Это будут из времени латы На груди мирового труда И числу, в понимании хаты, Передастся правительств узда. Это будет последняя драка Раба голодного с рублем, Славься дружба пшеничного злака В рабочей руке с молотком. И пусть моровые чернила Покроют листы бытия, Дыханье судьбы изменило Одежды свободной края. И он вспорхнет в красивый угол Земного паруса труда, Ты полетишь бессмертно смугол Священный юноша туда. Осада золотой чумы! Сюда возниц небесных воры! Умейте лучшие умы Намордники надеть на моры И пусть лепечет звонко птаха О синем воздухе весны. Тебя низринет завтра плаха В зачеловеческие сны. Это у смерти утесов Прибой человечества. У великороссов Нет больше отечества. Где Лондон торг ведет с Китаем, Высокомерные дворцы, Панамою надвинув тучу, их пепла не считаем, Грядущего творцы. Так мало мы утратили, Идя восстания тропой, – Земного шара председатели Шагают дерзкою толпой, Тринадцать лет хранили будетляне За пазухой, в глазах и взорах И красной уединясь Поляне Дней Носаря зажженый порох. Держатель знамени свобод, Уздою правящий ездой В нечеловеческий поход Лети дорогой голубой И схоронив времен останки, Свободу пей из звездного стакана, Чтоб громыхал по солнечной болванке Соборный молот великана. Ты прикрепишь к созвездью парус, Чтобы сильнее и мятежней Земля неслась в надмирный ярус И птица звезд осталась прежней. Сметя с лица земли торговлю И замки торгов бросив ниц, Из звездных глыб построишь кровлю – Стеклянный колокол столиц. Решеткою зеркальных окон Ты, синих зарев неясыть, И ты прядешь из шелка кокон Полеты – гусеницы нить. И в землю бьют, как колокола, Ночные звуки – великаны, Когда их бросят зеркала, И сеть столиц раскинет страны. Где гребнем облаков в ночном цвету Расчесано полей руно, Там птицы ловят на лету Летящее с небес зерно. Весною ранней облака Пересекал полетов знахарь И жито сеяла рука, На облаках качался пахарь. Как узел облачный идут гужи, Руна земного бороны, Они взрастут колосья ржи Их холят неба табуны. Он не просил: «будь добр, бози, ми» И урожай густой роди, Но уравненьям вверил озими И нес ряд чисел на груди. Там муку с'едобной глины Перетирали жерновами Крутых холмов ночные млины, Маша усталыми крылами. И речи знания в молнийном теле Гласились юношам веселым, Учебники по воздуху летели В училища по селам. За ливнями ржаных семян ищи Того, кто пересек восток, Где поезд вез на север щи Озер с'едобный кипяток, Где удочка лежала барина И барчуки катались в лодке Для рта столиц волна зажарена И чад идет озерной водки. Озерных щей ночные паровозы Везут тяжелые сосуды, Их в глыбы синие скуют морозы И принесут к глазницам люда. Вот море, окруженное в чехол Холмообразного стекла, Дыма тяжелого хохол Висит чуприной божества. Где бросала тень постройка И дворец морей готов, Замок вод возила тройка Море вспенивших китов. Зеркальная пустыня облаков, Озеродей летать силен. Баян восстания письмен. Засеял нивами станков. Те юноши, что клятву дали Разрушить языки – Их имена вы угадали – Идут увенчанны в венки. И в дерзко брошенной овчине Проходишь ты буен и смел, Чтобы зажечь костер почина Земного быта перемен. Где сквозь далеких звезд кокошник Горят Печоры жемчуга, Туда иди небес помощник Великий силой рычага. Мы в ведрах пронесем Неву Тушить пожар созвездья Псов, Пусть поезд копотью прорежет синеву, Взлетая по сетям лесов. Пусть небо ходит ходуном От тяжкой поступи твоей, Скрепи созвездие бревном И дол решеткою осей. Как муравей ползи по небу Исследуй его трещины И, голубой бродяга, требуй Те блага, что тебе обещаны. Балду кувалды и киюры Жестокой силой рычага В созвездьях ночи воздвигал Потомок полуночной бури. Поставив к небу лестницы, Надень шишак пожарного, Взойдешь на стены месяца В дыму огня угарного. Надень на небо молоток, То солнце на два поверни. Где в красном зареве восток, – Крути колеса шестерни. Часы меняя на часы, Платя улыбкою за ужин, Удары сердца на весы Кладешь – где счет работы нужен. И зоркие соблазны выгоды Неравенство и горы денег – Могучий двигатель в лони годы – Заменит песней современник. И властный озарит гудок Великой пустыни молчания И поезд – проворный ходок Исчезнет созвездья венчаннее, Построив из земли катушку, Где только проволока гроз, Ты славишь милую пастушку У ручейка и у стрекоз, И будут знаки уравненья Между работами и ленью Умершей власти без сомненья Священный жезел вверен пенью. И лень и матерь вдохновенья Равновеликая с трудом С нездешней силой упоенья Возьмет в ладонь державный лом И твой полет вперед всегда Повторят позже ног скупцы И время громкого суда Узнают истины купцы. Шагай по морю клеветы, Пружинь шаги своей пяты! В чугунной скорлупе орленок Летит багровыми крылами. Кого недавно как теленок Лизал как спичечное пламя. Черти не мелом, а любовью Того, что будет чертежи. И рок, слетевший к изголовью, Наклонит умный колос ржи.

С. Третьяков. Молодняк Лефа

Назначение – демонстрировать учебные опыты революционной молодежи, работающей в плане тенденций ЛЕФА.

Демонстрируются:

Серебрянский. Поэт-свердловец. Стихотворение агитзначимо и выполнено по предварительному заданию к празднику Парижской Коммуны. Стихотворение неровно, благодаря наличию повторных образов и целых строф, разжижающих динамику впечатления. Работу Серебрянский ведет под знаком производственных приемов Н. Асеева, причем пользуется ими лишь как отправной точкой.

М. Серебрянский. Коммуна

Терпенья взорваны года И перешиблен гнет. Париж восстал на города, Себя на смерть несет. Париж в огне, Париж – восторг, Он – боевое солнце. Он на два полюса расторг Страны – родное лонце. Сегодня он не тот, другой, Из черных дыр Монмартра. Париж влетел одной ногой В неведомое завтра. Париж кричал войне – война Как пыль гнилушки сдунем Мы выкуем тебя страна В рабочую Коммуну. Смеялось солнце в небесах Горячими глазами. Штыками вздыбленный Версаль В разбеге диком замер. Палящей боли Тьер завыл Ордою хищных выжиг. Как взвились кудри с головы Веселого Парижа. Коммуна крепнет и цветет Версалю костью в горле. Рванулся в злобе Тьер и вот – Заговорили жорла. Предместий жуток тесный строй Грохочут батареи. И пяди не было такой, Где-б красный флаг не реял. В железных кольцах баррикад Нет выходов и дверцев. Но каждый был подставить рад Врагам живое сердце. Париж шатнулся. Он устал. В стальные плечи вжался И в ужасе ломал квартал Израненные пальцы, И чья то цепкая рука Клещу свою простерла На вздутой шее баррикад Стискивая горло. И стали улицы мокры Краснее солнца шара И на смерть грохнулися с крыш Знамена коммунаров. Сдавили в пояса Париж Валя Коммуну в яму И ружья пели до зари Стальными соловьями. Колокол Версальский крик: Лови Закату скрыться где-бы И солнце плавало в крови Расстрелянного неба. Коммуна пала. Кровь, дымясь, Разбрасывая искры, Такую вывязала вязь, Что долгий гнет не выскреб. И в затхлой вони душных ям, Где хриплый голос жизни – Вновь бродит бурей по краям Призрак коммунизма. И победители дрожат, Таясь ночною синью, От наточенного ножа На жерновах России. Была Коммуна, будет, есть, Живые песни льются, Чтобы везде огонь пронесть Рабочих революций.

А. Лавинский. Книжный киоск

Проэкт констр. Лавинского

Книжный киоск

Принят Госиздатом для постройки на Всероссийской Сельско-хозяйственной выставке в Москве.

При незначительном размере (диаметр 5 арш., высота 7 арш.) вмещает 11.000 книг, из которых 1.000 в витринах так, что каждую книгу в отдельности можно детально просмотреть.

Киоск предназначен для торговли на улице и закрывается посредством штор (жалюзи).

М. Левидов. Американизма трагифарс

Что мы знаем об Америке? Об американизме? Право, знаем меньше, чем они там – о нас. Ибо они не знают ничего, не понимают ничего, а мы знаем неверно, понимаем неверно.

Мыслим об американизме истерически. С больших букв. Не жизнь – мистерия. Совершенно особые установки и устремления. Мистерия Дела. Лихорадка Созидания. Бред Работы. Дело – Созидание – Работа – имманентны. Цель в себе. Осуществление наконец Perpetuum Mobile.

И соответственно. Люди монтированы. Обточены. Сверстаны. Экономизированы. Целиком в ритме жизни. Пронизаны целевым началом. Собственным целевым? Идеологии собственной личности вообще нет в этой стране собственности. Ибо нет слабостей общечеловеческих у этой личности – разлитых в могучем процессе.

Можно было бы удлинить до бесконечности этот каталог крепко – сделанных слов. Но нет нужды. Мысль ясна. Воображаемый нами – в России американизм – дан.

И этим американизмом восхищаются. Восхищаются интеллигенты – нытики. Импонирует мощная сила. Мускулистость души (воображаемая).

Проклинают интеллигенты – мистики. Дух живой убит. Душа распята на крестообразной рекламе мази для обуви. Любовь в лифте. Ненависть на четверть часа во время переваривания завтрака. Цветы жизни растоптаны механическим ботинком. Американская опасность. Психическая зараза. Идет гибель. Вырождается земля.

Ну так вот. Проще все это. Гораздо проще.

У Гоголя чиновник Поприщин. У алжирского бея под носом шишка. И у неизвестного нам американского писателя Малькольма Каулей – тоже свой американский Поприщин. – Воду – дайте пить, – с безумным отчаянием сумасходящего восклицает Поприщин рассказа «Портрет». И тоже воображает себя Фердинандом 8-ым, mutatis mutandis, и тоже не выдерживает сложности жизни и ее комбинированного напора, и тоже не знает он, на подобие любого чеховского героя – о чем разговаривать с женой, оставаясь вдвоем.

Внешние условия конфликта меняются; но самый то конфликт: жизни – жернова с размалываемым зерном – человеком, – увы, один и тот же, безнадежно тот же.

Рассказ «Портрет» – дает лишь намек музыкальный, но в симфонию развертывается этот намек в романе «Мистер Беббит – Американец», отрывок из которого тут приводится. Ах, какой же он российский человек этот Беббит, со своим слабоволием, со своей тоской туманной и неудовлетворенной, своим нелепым бунтом, своей способностью к обманному самовнушению. Прочтите приводимый отрывок, самогипноз воображаемой силы и прочность на ногах, которой в реальности не существует – прочтите роман целиком!..

И какая же благоуханная – не американская, а общечеловеческая пошлость окружает, как воздух, этих американских «busimsmen»'ов с квадратными челюстями… Эта речь Беббита, приводимая в отрывке – которую американец Льюис вложил в уста американца Беббита, – ведь ее с легким изменением мог бы вложить Гейне в уста немца, Франс – француза, Диккенс – англичанина, Салтыков – русского.