Мозаика

С тобой

Как с тобой я встречаюсь, к мечтой расцвечаюсь, Я зарею рассветной горю, – Оттого что я – небо, оттого что ты – солнце И во мне зажигаешь зарю. Я с тобою. Я в сказке. Я в сверкающей ласке. Ты нежна и я нежен с тобой. Ты – горячее солнце, я – прозрачное небо. Мы с тобою – как день голубой. А с тобою орошаясь, до утра расставаясь, Я закатным огнем расцвечен, Оттого что ты – солнце, оттого что я – небо, И тобой, лишь тобой озарен.

«В тихий вечер, что темную ночь прививал…»

В тихий вечер, что темную ночь прививал, Мы свершили наш тайный обряд, Мы свершили торжественный наш ритуал, Что над всеми бессмертен и свят. Тихий вечер померк. Ночь склонилась к земле, И нас видел лишь месяца взгляд, Как в полночной тиши, в голубой полумгле Мы свершили наш тайный обряд.

«Мой день, как ночь, как смерть печален…»

Мой день, как ночь, как смерть печален. Он умер где-то. Тишина. Безмолвье темное развалин. Навеки мертвая страна. Меж глыб когда то бывших зданий, Где похоронен мертвый день, В часы молитв и заклинаний Встает его нагая тень. И призрак светел и печален. Молчанье. Хаос мертвых дней. Цветут цветы среди развалин, Сплетенье светов и теней.

«Вчера мы солнце хоронили…»

Вчера мы солнце хоронили, И в час, как к морю мы пришли, О чем-то волны говорили И зажигалися вдали. Кружась в веселой легкой пляске. Мы совершили наш обряд, Но вдруг переменились краски, И вечер стал печально – снять. К земле склоняясь, ночь шепнула: Умрите, спите. Все равно. И солнце в море потонуло… И стало грустно и темно.

«Возле речки на песочке чистом…»

Возле речки на песочке чистом Разыгрались детки-малолетки. Вечер стал прохладным и тенистым. Смолкла птичка на зеленой ветке. Разыгрались дети возле речки, Как подкрался вечер, не видали. Бог затеплил в небе звезды-свечки И одел туманом сизым дали. Разбежались дети. Тишь ночная. Светят звезды. До утра далеко. На берег русалка водяная Тихо вышла. Плачет одиноко.

«На бучиле мельницы подгнившей…»

На бучиле мельницы подгнившей Пробудился старый водяной. Село солнце. Сгинул день отживший. Месяц встал в пустыне звезд ночной. Пробудился старый дед бучила. Он взмахнул зеленою рукой, И волна с волною говорила. Стосковавшись позднею тоской. Крикнул дед. И раз, и два. И снова – Пересмешник влаги и ночей Ждал как прежде отклика былого. И плескался в серебре лучей Но напрасно. Мельницы подгнившей Уж давно умолкли жернова, И навеки сгинул день отживший. Схоронив и песни, и слова. И лишь там, где раннею весною Утопилась мельникова дочь, Соловей рыдает под луною И тоски не может превозмочь.

Торжество победителей

Свершив черед неизреченных битв. Они сошлись у ржавого болота. Они сошлись для песен и молитв. Для праздника. И с ними древний кто-то. Певцы поют победы близких, дней. Покой и мир, к горе побежденным. Закатный отсвет. Мертвый шум теней Витает над болотом полусонным. А вдалеке – неслышимо для тех – Встает прибой и рокот непогоды, Гремит кругом непобежденный смех И вихри свищут песнь свободы.

«Не смейтесь над мечтой…»

Не смейтесь над мечтой! Пусть жизнь права всегда, А миг мечтания не лжет лишь иногда! Мы ежечасно ждем, а жизнь твердит уныло, Что ожиданья нет и в сумраке могилы. Мы, обманувшися, затихнем навсегда. Но светлая мечта нам шепчет: никогда!

«Ночь придет, и сумрак будет страшен…»

Ночь придет, и сумрак будет страшен, Звезды с бледным трепетом умрут Упадет с безмолвно-черных башен Звон полночных роковых минут. Крикнет ворон. Древней темной саги Развернутся ветхие листы. Вольных молний красные зигзаги Расцветут над тьмою, как цветы. В вскрике грома, и яркости минутной. В дымной дали встанет чья-то тень. Прошуршат листы темно и смутно. Скажут сагу про грядущий день.

Похоронная песнь

Где люди молились когда-то И рыли умершим могилы. Гам встали рядами солдаты Чужою холодною силой. И медленно трупы выходят В час ночи слепой и беззвездный И весело пляску заводят Над черной могильною бездной. Солдаты безжизненным строем Знамена пред мертвыми клонят. А мы, мы попрежнему роем: Друга друга они похоронят.

«Из глыбы мрамора создам алтарь свой дивный…»

Из глыбы мрамора создам алтарь свой дивный Я тонким лезвием послушного резца. Под смутный гул толпы и говор переливный Обряд торжественный свершу свой до конца. Вечерний час придет, и мягко лягут тени. Пред белым алтарем толпа склонится ниц, А солнце с запада позолотит ступени, Укажет темный путь к безмолвию гробниц. Приснится быстрый сон: час радости и лени, И пляски девушек – веселый хоровод, Безмолвно смерть взойдет на чистые ступени И кровь последнюю на мой алтарь прольет

Белый круг

«Дни протянулись, как строки…»

Дни протянулись, как строки Элегии белой. Тихие строки – намеки Ткал я рукою несмелой. Бледной рукой я водил по струнам моей лютни разбитой Холод. Ненастье. Струны сказали, что счастье Нажито.

Моя любовь

1.

Моя любовь… Иль ты не знаешь, друг? Моя любовь не требует награды. Она – безмолвный белый круг И голубые взгляды. И в этот круг впишу я письмена. Какие мне мечта подскажет, Иль дальняя влюбленная луна Укажет. И если ты поймешь мечтанье беглых строк, Замкнутая, – ты не уйдешь из круга. Но я, но я… как прежде я останусь одинок Без друга.

2.

И если, глубже заглянув, уронишь ты Слезу-алмаз в мой круг прощаний И претворятся письмена в цветы Торжеств и волхвований, – Все-ж буду знать: я одинок. И это неизбежно Лишь в белый круг я уроню цветок Последний, самый нежный.

«Я в глазах твоих прочту…»

Я в глазах твоих прочту Радость беглого свиданья, В легкой дымке вспоминанья Нежно-снежную черту. Я в душе своей найду, В сердце, милая царевна. Нашей сказки однодневной Непогасшую звезду. Я вписал в мои мечты Голубые ожиданья: Ласку звездного свиданья И интимной красоты.

«Светлый лепет вешних слов…»

Светлый лепет вешних слов. Взгляд и голос – сны и сказки. Золотой трагизм развязки – Недосказанной мечты. В дальний путь, мои мечты! Рыцарь бедный сказке верен. Путь спокоен. Он измерен Светлой речью вешних слов.

Солнечный ветер

«Кто я? скажи мне», спросила она. «Кто ты?» спросил ее я. «Ты – солнечный ветер», сказала весна: «Ты, солнечный ветер, моя». Распустились ей розы-мгновенья. Улыбнулась, взглянув на меня. И солнечный ветер, весенне дразня, Набежав, утонул в отдаленьи.

«Когда хотел влюбленный месяц…»

Когда хотел влюбленный месяц Увидеть милое лицо. Он в хороводы созвал звезды И их во влаге отразил. И лебедь, затканный туманом, Склонился к грезящей волне, И отразился призрак сонный В короне месяца и звезд. Моя мечта скользить туманно, Я вижу милое лицо. Мне снится: я – влюбленный лебедь, Плыву по грезящей волне.

Ecce amor

Принц любил своей принцессы Зачарованные очи. Но увидел он случайно Тело девушки-крестьянки. Тело темное от зноя. Оцелованное солнцем Ecce amor. Принц отравлен Этой знойной красотой. Он ласкал ее, а солнце Луг усыпало цветами. Но comedia finita, Как и все, что здесь – под солнцем. В лунный час глядел он в очи Зачарованной принцессы. Над ее хрустальным гробом Пели звезды Requiem.

Ave

Восклицаньем светлых Ave Ты наполни храм Мадонны И к ее незримой славе Прикоснись мечтой влюбленной. Только помни: в белом храме Белым голосом молись ты. Знай: уж более не с нами Тот, чьи помыслы не чисты.

Жар-птица

Когда в мой белый храм жар-птица Влетает, темное дразня. На затуманенные лица Ложится красный отсвет дня. На белом фоне призрак красный И отразивший солнце взгляд. Она со мной. И вот – так ясно – Мы совершаем наш обряд. Обряд снятых противоречий В том белом храме, где – как сны – Лишь белые мерцают свечи Благословением луны.

«Если мысль твоя богата…»

Если мысль твоя богата. То и радость, в зло судьбе, Словно перстень Поликрата, Принесет волна тебе. Уронила перстень в море – Отуманила мечту. Но примчит твоя перстень вскоре Рыба чудная во рту. Сохрани лишь самоцветной Мысль к заветному утру, Чтобы перстень ее ответно Бросил новую игру.

«Я не хочу с тобой слиянья…»

Я не хочу с тобой слиянья. Мне алый цвет свершенья незнаком. Во власти белого сиянья Расцвел я грезящим цветком. Моей тоске ответного страданья Я не ищу ни в ком. Мое желанье: Быть вдалеке мечтающим цветком.

«Скользя кометою случайной…»

Скользя кометою случайной Сквозь голубую пустоту, В твои глаза бросаю тайно Мою далекую мечту. Я медлю с ласковым приветом. С улыбкой нежной над тобой. И уплываю вновь к кометам Своей дорогой голубой.

Счастье

(Рассказ)

I.

Двое было их – мужчин: студент Григорьев и поручик Маркевич.

Но одна была она – женщина, Мария Александровна, такая красивая, такая равнодушная.

У нее было много поклонников, но из пестрой толпы их она оказывала внимание только двум – студенту Григорьеву и поручику Маркевичу.

И оба они, Григорьев и Маркевич, знали об этом. Оба они любили ее, называли своим счастием и говорили, что она для них дороже жизни. Но они знали хорошо, что она может принадлежать только одному, – и вот почему они были соперники и враги, и вот почему ненавидели друг друга, хотя были друзьями детства. И оба желали зла друг другу.

А она равнодушно любила их ухаживание и любовь и не акала, кто из них ей больше нравится: Григорьев был умен, он говорил увлекательно и смело, а Маркевич был очень красив и прекрасно танцевал.

И чем равнодушнее и недоступнее была красавица, тем сильнее оба они, студент и офицер, хотели ее любви, и тем сильнее ненавидели друг друга и желали друг другу зла.

Другие поклонники Марии Александровны также хотели ее любви, но у них не было никакой надежды, как у тех двух, – и гордо и самоуверенно проходили среди них оба: красивый офицер и умный студент с вдумчивым взором. И вот встречались глаза их и смотрели друг на друга зло и с ненавистью, как будто хотели они уничтожить друг друга. И всегда, везде и во всем желали они друг другу зла и искали случая скомпрометировать, уронить в глазах ее друг друга, чтобы тот – побежденный был – навсегда отвергнут ею, а победитель, как трофеем победы, владел ею и ее любовью.

Так проходили дни, дни безумной любви и безумной ненависти и злобы. Так оба они искали счастья – любви Марии Александровны. И была она равнодушна и прекрасна, и все более хотели они ее любви, и все более ненавидели друг друга и желала друг другу зла.

Проходили дни. Одни поклонники уходили искать другого счастья – другой любви, и сменялись новыми, но неизменными и верными оставались те двое: студент Григорьев и офицер Маркевич.

2.

Полк, в котором служил поручик Маркевич, давал в Офицерском Собрании бал по случаю своего полкового праздника. Приглашенных было очень много, и среди них были Мария Александровна и студент Григорьев.

Мария Александровна, уставшая от танцев, сидела со своей кузиной Ливой в гостиной, оклеенной желтыми обоями, и кушала мороженое, а Григорьев и Маркевич танцевали в соседней зале.

Каждому из них казалось, что Мария Александровна весь вечер оказывала предпочтение не ему, а другому, и с ним танцовала, а на него не обращала внимания. И более, чем когда-либо они ненавидели друг друга и желали друг другу зла. И более, чем когда-либо, хотели они, каждый только для себя, счастья – любви любимой женщины, Марии Александровны. И уже злоба и любовь победили благоразумие, и с ненавистью смотрели они друг на друга и искали повода для оскорбления.

Когда Мария Александровна доела свое мороженое. Лиза, ее кузина, сказала ей:

– Отчего ты не выходишь замуж? Ведь тебе уже двадцать три года.

– За кого же? – спросила Мария Александровна и подумала о Григорьеве и Маркевиче.

– За Боброва, – сказала Лиза. – Вчера быль у нас и только о тебе и говорил. Совершенно влюблен.

Мария Александровна рассмеялась: ей было двадцать три года, ей хотелось счастья, а Бобров был старик, такой смешной, влюбленный старик!

Говорили о счастье, о том, как хорошо жить в теплом климате, на берегу моря, прекрасного моря, быть независимой и богатой, и долго, долго сохранять красоту, которую так любят мужчины. Вот счастье!

– Хочу, страстно хочу моря! – говорила Мария Александровна.

– У Боброва есть чудное имение в Крыму, на берегу моря, – шепнула Лиза.

– Да? – Мария Александровна хотела еще что-то спросить у своей кузины, но не успела: к ним поспешно подошел Сергей Ильич, офицер, брат Лизы.

– Слышали? – тихо говорил он: – дуэль. Маркевич Григорьева вызвал. Я секундантом.

– Как? За что?

Оказалось, что во время кадрили Маркевич толкнул даму Григорьева, а тот обозвал его нахалом и дал ему пощечину. Дуэль будет на пистолетах.

Трое: Мария Александровна, ее кузина Лиза и Сергей Ильич, волновались. Говорили: «неужели будут драться из-за пустяков?» хотя знали, что драться хотят из-за Марии Александровны. И уверенно смеялись:

– Пустяки, обойдется без дуэли

3.

Григорьев за всю свою жизнь стрелял только два раза и совершенно не умел обращаться с оружием, но не мог не принять вызова Маркевича, потому что ненавидел его и безумно любил Марию Александровну.

И поручик Маркевич, считавшийся первым стрелком в полку, убил на дуэли студента Григорьева.

Пока кто-то ходил в деревню, чтобы взять сани отвезти убитого в город, Маркевич смотрел в лицо побежденного врага и думал о счастии.

Ему становилось страшно, что он убил человека, но он думал, как он будет теперь счастлив, потому что он любит Марию Александровну и убил своего соперника, которого ненавидел.

Ему казалось, что она, любимая, наклоняется к нему, и оба они смеются над убитым студентом, который умел только говорить красивые слова и не умел держать в руках пистолета. Она шептала ему, что любит его – и тогда ему не было страшно, что он убил человека: он был счастлив и верил своему счастью…

…Скоро Мария Александровна вышла замуж за Боброва. На этой свадьбе всем было очень весело: было выпито много шампанского, а потом все ездили на вокзал провожать молодых.

Мираж

(Рассказ).

1.

«Григорий пишет: приедет через три дня», сказал отец, проходя через Лизину комнату.

– Гриша приедет через три дня…

Давно это было, года четыре тому назад, когда Лизе было 15 лет. Училась в Епархиальном училище. Приехал как-то летом семинарист Гриша, дальний родственник, курчавый и черный, с большими глазами. Весело пробежали две недели, которые про жил у них Гриша: бегали в горелки, читали вместе, катались на лодке.

Зимой виделись в городе раза два, а по том Лиза кончила училище и уехала в деревню.

Давно это было – четыре года скоро.

Скучно жилось это время… Вечерни, обедни… Праздники. Мужики с требами.

Скучно… Пьяный становой приедет, целует руки, любезничает… Гадко. Скучно.

Когда Лизе хотелось подумать о чем-нибудь хорошем, она вспоминала Гришу и целыми вечерами мечтала о нем.