Японский любовник

— Сколько ты здесь живешь? — спросила она.

— Четыре года. Тебе нравится?

— Вид впечатляющий.

— Квартира тебе кажется очень холодной, констатировал Сет. — Что ж, если хочешь что-то здесь поменять, нам придется договариваться о деталях. Никаких кружавчиков и пастельных тонов, они не гармонируют с моей личностью, но я готов пойти на мелкие уступки в дизайне. Не прямо сейчас, а потом, когда ты будешь умолять меня на тебе жениться.

— Спасибо, но сейчас лучше подбрось меня до метро, мне пора возвращаться к себе. Боюсь, у меня грипп: все тело ломит.

— Ну нет уж, мисс. Давай закажем китайскую еду, посмотрим кино и подождем звонка доктора Каллета. Очень жаль, что у меня нет куриного бульона — это проверенное средство.

— Извини, а можно мне принять ванну? Я много лет этого не делала, пользуюсь душем для персонала в Ларк-Хаус.

Вечер был светлый, и через окно рядом с ванной открывалась панорама бурлящего города с потоком машин, с яхтами в бухте, с людьми на улицах: они передвигались пешком, на велосипедах, на роликах, сидели за столиками на тротуарах под оранжевыми тентами, а надо всем высилась башня Ферри-билдинг с часами. Ирину трясло. Она по уши погрузилась в горячую воду и ощутила, как расправляются задеревеневшие мускулы, как успокаиваются ноющие кости; она в очередной раз благословила деньги и щедрость семьи Беласко. Потом Сет из-за двери крикнул, что доставили еду, но девушка отмокала в ванне еще полчаса. В конце концов она неохотно оделась, ее покачивало и клонило в сон. От запаха картонных коробок с кисло-сладкой свининой, чоу-мейн[15] и утки по-пекински ее затошнило. Ирина свернулась на диване, уснула и не просыпалась несколько часов, пока за окнами не стемнело. Сет подсунул ей под голову подушку, укутал покрывалом, а потом сидел на углу дивана, смотря второй фильм за этот вечер — шпионы, международная преступность и злодеи из русской мафии, — а ноги Ирины покоились у него на коленях.

— Я не хотел тебя будить. Звонил Каплет, сказал, что Неко хорошо перенес операцию, но у него большая опухоль в селезенке и это начало конца, — сообщил парень.

— Бедняжка, я надеюсь, он не страдает…

— Каплет не позволит ему страдать, Ирина. Как твоя голова — болит?

— Не знаю. Спать очень хочется. Ты ведь не подсыпал мне наркотик в чай, Сет?

— Подсыпал — кетамин. Почему бы тебе не залезть в постель и не поспать как положено? У тебя жар.

И Сет отнес Ирину в комнату с фотографией, снял с нее ботинки, помог лечь, укутал, а сам ушел досматривать кино. На следующий день Ирина проснулась поздно, хорошенько пропотев и заспав лихорадку; она чувствовала себя лучше, но в ногах до сих пор оставалась слабость. На черном кухонном столе ее ждала записка Сета: «Кофе в кофеварке, просто включи. Бабушка вернулась в Ларк-Хаус, и я рассказал ей про Неко. Она предупредит Фогта, что ты заболела и не выйдешь на работу. Отдыхай. Я позвоню позже. Целую. Твой будущий муж». Рядом на столе стоял лоток: куриный суп с вермишелью, коробочка малины и бумажный пакет со свежим хлебом из ближайшей пекарни.

Сет вернулся домой из суда еще до шести часов вечера, ему не терпелось увидеть Ирину. Он несколько раз звонил ей, чтобы удостовериться, что гостья не ушла, но боялся, что в последнюю минуту она поддастся порыву и все-таки исчезнет. Когда он думал об Ирине, первый образ, который приходил ему в голову, был заяц, готовый задать стрекача, а потом возникало ее бледное сосредоточенное личико, приоткрытый рот, круглые от изумления глаза — с таким видом она жадно впитывала истории Альмы. Как только Сет открыл дверь, он почувствовал присутствие Ирины. Еще не видя, он понял, что она здесь, что квартира обитаема: песок на стенах казался более теплым, на полу появился атласный блеск, которого он прежде не замечал, сам воздух сделался более дружелюбным. Девушка вышла ему навстречу на неверных ногах, с припухлый от сна глазами, с волосами, растрепанными, точно белесый парик. Сет распахнул объятия, и она впервые не отшатнулась. Они стояли, обнявшись, и это время для нее показалось вечностью, а для него пролетело, как вздох. Потом она взяла его за руку и подвела к дивану. «Нам нужно поговорить», — сказала она.

Кэтрин Хоуп, выслушав исповедь Ирины, взяла с нее обещание все рассказать Сету — не только чтобы с корнем вырвать это вредоносное растение, отравляющее девушку, но и потому, что Сет заслуживал знать правду.

В конце 2000 года агент Рон Уилкинс работал в сотрудничестве с двумя следователями из Канады, определяя происхождение сотен картинок, гулявших по интернету: это были фотографии девятилетней девочки, подвергавшейся такому запредельному насилию, таким извращенным надругательствам, что, возможно, ее уже не было в живых. Такие картинки очень полюбились коллекционерам детской порнографии: они покупали фото и видео анонимно, через незаконную международную сеть. Сексуальная эксплуатация детей не являлась чем-то новым, она столетиями процветала на фоне полной безнаказанности, однако агенты опирались на закон 1978 года, объявлявший такое поведение незаконным на территории Соединенных Штатов. После этого года производство и распространение фотографий и фильмов сократилось, потому что прибыли не оправдывали суровости наказания. А потом появился интернет, и рынок начал разрастаться неконтролируемо. По приблизительным подсчетам, существовали сотни тысяч веб-сайтов, посвященных детской порнографии, и более двадцати миллионов ее потребителей, половина из которых проживала в США. Задание агентов состояло в том, чтобы выявить клиентов подпольной сети, но еще важнее было бросить вызов производителям. Ключевым словом в деле о девочке со светлыми волосами, остренькими ушками и ямочкой на подбородке было имя Элис. Материал был недавний. Агенты подозревали, что Элис может оказаться старше, чем выглядит, поскольку производители порно старались, чтобы жертвы смотрелись как можно моложе, — таковы были запросы потребителей. Через пятнадцать месяцев интенсивного взаимодействия Уилкинс и канадцы вышли на след одного из коллекционеров, пластического хирурга из Монреаля. Его дом и клинику обыскали, компьютеры вывезли, обнаружили более шести сотен изображений, среди них две фотографии и одно видео с Элис. Хирурга арестовали, он согласился на сотрудничество в обмен на смягчение приговора. Получив необходимую информацию и контакты, Уилкинс принялся за работу. Сам здоровяк отзывался о себе как об ищейке, которая, унюхав след, уже ни на что не отвлекается, идет за добычей до конца и не успокаивается, пока не поймает. Уилкинс, прикинувшись любителем, скачал несколько снимков Элис, обработал на компьютере так, чтобы не было видно лица и они имели вид оригиналов, и с их помощью получил доступ к сети, которой пользовался монреальский коллекционер. Он уже взял след, все остальное было вопросом обоняния.

Однажды ноябрьским вечером 2002 года Рон Уилкинс нажал кнопку звонка одного из домов в бедном районе на юге Далласа, и Элис открыла ему дверь. Агент узнал девочку с первого взгляда, ее было невозможно ни с кем перепутать. «Мне надо поговорить с твоими родителями», — сказал он со вздохом облегчения, потому что не был уверен, что застанет девочку живой. Был тот счастливый период, когда Джим Робинс работал в другом городе, дома оставались только мать и дочь. Агент показал значок ФБР и, не дожидаясь приглашения, толкнул дверь и прошагал в дом, прямиком в гостиную. Ирина часто будет вспоминать этот момент, словно заново его переживая: черный великан, запах сладких цветов, низкий распевный голос, большие ухоженные руки с розовыми ладонями. «Сколько тебе лет?» — спросил гигант. Радмила уже была под вторым стаканом водки и третьей бутылкой пива, но считала, что контролирует ситуацию. Она выступила с заявлением, что ее дочь — несовершеннолетняя и потому все вопросы следует обращать к ней. Уилкинс оборвал ее взмахом руки. «Мне скоро будет пятнадцать», — ответила Элис еле слышным голосом, точно ее застигли на месте преступления, и негр вздрогнул, потому что его единственной дочери, свету его очей, было столько же. Детство Элис прошло в лишениях, при недостатке белков, она поздно развилась и при своем низком росте и узкой фигурке выглядела намного младше своих лет. Уилкинс подсчитал, что сейчас она смотрится на двенадцать, а на первых появившихся в интернете снимках ей лет девять или десять. «Дай-ка я пообщаюсь с твоей мамой наедине», — смущенно попросил Уилкинс. Но в эти минуты Радмила вступила в агрессивную стадию опьянения; она завопила, что ее дочь имеет право услышать все, что собирается сказать инспектор. «Ведь верно, Елизавета?» Девочка кивнула, словно под гипнозом, не отрывая взгляда от стены. «Мне очень жаль, милая», — сказал Уилкинс и выложил на стол полдюжины фотографий. Вот каким образом Радмила узнала правду о том, что происходило в ее доме в течение более чем двух лет, и отказалась на это смотреть, и вот каким образом Элис узнала, что тысячи людей во всех частях света наблюдали за ее интимными играми с отчимом. Все эти годы она чувствовала себя грязной, плохой и виноватой; увидев фотографии на столе, она захотела умереть. Никакой возможности искупить вину для нее не существовало.

Джим Робинс объяснял ей, что такие игры с папой или с дядями — обычное дело, что многие мальчики и девочки участвуют в них по доброй воле и с благодарностью. Такое случается только с особыми детьми, но об этом никто не рассказывает — это большая тайна, и она не должна никому про это говорить: ни подругам, ни учительницам и уж точно не докторам, иначе люди назовут ее грязной и грешной, она потеряет друзей и останется одна; даже собственная мать от нее откажется, ведь Радмила такая ревнивая. Почему она сопротивляется? Может, нужны подарочки? Нет? Ну ладно, тогда он будет платить ей как взрослой девушке — не прямо ей, а бабушке с дедушкой. Он сам возьмет на себя отправку денег в Молдавию от внучки, а она должна написать им письмо, только ничего не говорить Радмиле: это тоже будет их тайна для двоих. Иногда ее старикам требовался дополнительный перевод: они собирались чинить крышу или покупать козу. Никаких проблем: он ведь парень добрый и понимает, что жизнь в Молдавии нелегкая, хорошо хоть Элис повезло переехать в Америку. Но получать деньги ни за что нехорошо, их придется заработать, уговор? Она должна улыбаться, ведь ей это ничего не стоит, должна надевать одежду, которую выберет он, должна терпеть веревки и железо, должна пить джин, чтобы расслабиться, — с апельсиновым соком, чтобы не обжечь горло; скоро она привыкнет к этому вкусу — что, побольше сахару? Несмотря на алкоголь, наркотики и страх, девочка в какой-то момент заметила видеокамеры в каморке с инструментами — их «домике», куда нельзя было заходить никому, даже маме. Робинс поклялся, что снимки и видео — это дело частное, они будут принадлежать только ему, никто больше их не увидит, он сохранит их на память: эти изображения пригодятся ему через несколько лет, когда она уедет в колледж.

Как он будет по ней скучать!

Фотографии на столе и присутствие незнакомого негра с большими руками и печальными глазами доказывали, что отчим ее обманул. Все, что происходило в «домике», разгуливало по интернету и будет разгуливать и дальше, это невозможно забрать или уничтожить, это останется навсегда. Каждую минуту кто-то будет ее насиловать, кто-нибудь в какой-нибудь точке земли будет мастурбировать на ее страдания. Всю оставшуюся жизнь, куда бы она ни пошла, ее могут узнать. И нет никакого выхода. Этот кошмар никогда не кончится. Запах алкоголя и вкус яблока всегда будут возвращать ее в «домик»; она будет не ходить, а прокрадываться, озираясь через плечо; чужие прикосновения всегда будут вызывать у нее оторопь.

В тот вечер после ухода Рона Уилкинса девочка закрылась в своей комнате, парализованная страхом и омерзением, уверенная, что отчим, когда вернется, ее убьет, как он и обещал сделать, если она хоть словом обмолвится об их играх. Единственным выходом была смерть — но только не от его рук, не медленное жестокое умерщвление, которое он так красочно расписывал, всегда добавляя новые детали.

Радмила тем временем залила в себя оставшуюся в бутылке водку, достигла бессознательного состояния и провела десять последующих часов, лежа на кухонном полу. Едва придя в себя, она обрушила град оплеух на дочь — стервозу и шлюху, из-за которой ее муж стал извращенцем. Эта сцена продолжалась недолго, поскольку вскоре прибыла патрульная машина с двумя полицейскими и социальной работницей, которых прислал Уилкинс. Радмилу арестовали, а девочку отвезли в детскую психиатрическую клинику — до того момента, как суд по делам несовершеннолетних решит, что с нею делать. Ни мать, ни отчима она не увидит.

Радмила успела предупредить Джима, что его разыскивают, и тот бежал из страны, однако он не учел, что связался с Роном Уилкинсом — агент потратил четыре года на поиски по всему свету, пока не повстречал Джима на Ямайке и не доставил в наручниках в Соединенные Штаты. Жертве Джима Робинса не пришлось общаться с ним на суде, потому что адвокаты выслушивали ее показания без публики, а судья освободила от присутствия на слушании дела. От судьи девушка узнала, что ее старики умерли, а заработанные ею деньги никуда не перечислялись. Джим Робинс был осужден на десять лет тюремного заключения без права на условно-досрочное освобождение.

— Ему осталось три года и два месяца. Когда он выйдет на свободу, он станет меня искать и мне будет негде спрятаться, — закончила Ирина.

— Тебе не придется прятаться. У него будет запретительный приказ. Если он к тебе приблизится — вернется в тюрьму. Я буду с тобой и позабочусь, чтобы этот приказ выполнялся, — пообещал он.

— Но, Сет, разве ты не понимаешь, что это невозможно? В любой момент кто-нибудь из твоего круга — партнер, друг, клиент, твой собственный отец — может меня узнать. Прямо сейчас меня видно на тысячах экранов.

— Нет, Ирина. Ты женщина двадцати шести лет, а по сети разгуливает Элис, девчонка, которой больше не существует. Ты больше не представляешь интереса для педофилов.

— Ошибаешься. Мне несколько раз приходилось убегать из городов, где я жила, потому что меня преследует какой-то грязный тип. Обращаться в полицию бессмысленно: они не могут помешать маньяку распространять мои фотографии. Я думала, что если перекрашусь в брюнетку или наложу макияж, смогу остаться незамеченной, но ничего не вышло: меня легко узнать по лицу и я не сильно переменилась за прошедшие годы. Сет, я никогда не смогу успокоиться. Если твоя семья может меня не принять, потому что я бедная и не еврейка, представь себе, как им будет обнаружить такое?

— Мы им скажем, Ирина. Им будет непросто с этим свыкнуться, но, думаю, они в конце концов полюбят тебя еще больше за все, что ты пережила. Это очень славные люди. У тебя было время для страданий, теперь должно начаться время выздоровления и прощения.

— Прощения, Сет?

— Если ты этого не сделаешь, ненависть тебя уничтожит. Почти все раны лечатся нежностью, Ирина. Ты должна полюбить сама себя и полюбить меня. Договорились?

— Точно так же сказала и Кэти.

— Прислушайся к ней, эта женщина много знает. Разреши мне тебе помочь. Мудрости у меня никакой нет, зато я хороший товарищ, и ты могла тысячу раз убедиться, что я страшный упрямец. Я никогда не соглашаюсь с поражением. Смирись, Ирина, я тебя в покое не оставлю. Чувствуешь, как бьется сердце? — Сет взял руку девушки и поднес к груди.

— Сет, это еще не всё.

— Это не всё?

— С тех пор как агент Уилкинс спас меня от отчима, никто ко мне не прикасался… Ты понимаешь, о чем я говорю. Я была одна, и это меня устраивает.

— Послушай, Ирина, это нужно переменить, но торопиться мы не будем. То, что случилось, не имеет ничего общего с любовью и никогда не повторится. И с нами это тоже не имеет ничего общего. Ты мне как-то сказала, что старики занимаются любовью без спешки. И это неплохая идея. Давай любить друг друга, как пара старичков, что скажешь?

— Не думаю, что у нас получится, Сет.

— Тогда нам придется походить к доктору. Давай, подруга, хватит уже хныкать. Есть хочешь? Причешись как-нибудь, мы отправляемся ужинать и обсуждать прегрешения моей бабушки, это всегда поднимает нам настроение.

ТИХУАНА

В те благословенные месяцы 1955 года, когда Альма с Ичимеи вольно предавались любви в убогом мотеле Мартинеса, она призналась ему, что бесплодна. Это было не столько ложью, сколько желанием и самообманом. Альма так сказала, чтобы сохранить непредсказуемость их движений на простынях, потому что верила, что диафрагма поможет избежать ненужных сюрпризов, и потому что ее менструации всегда были такие нерегулярные, что гинеколог, к которому ее несколько раз водила Лиллиан, диагностировал у нее кисту яичников, что могло сказаться на детородности. Альма все время откладывала операцию, как и многие другие важные дела, поскольку материнство в списке ее ценностей стояло на последнем месте. Она решила, что в течение молодости ей удастся не залететь каким-нибудь волшебным образом. Подобные неприятности происходили с женщинами из других слоев, без образования и денег. Она не замечала в себе перемен до десятой недели, потому что не следила за своими циклами, а когда что-то заметила, еще две недели надеялась на удачу. Альма предположила, что ошиблась в подсчетах; но уж если случилось самое страшное, дело разрешится посредством суровых физических нагрузок, подумала она и принялась повсюду разъезжать на велосипеде, яростно крутя педали. Альма поминутно проверяла, не появилась ли кровь на белье, и тревога ее росла с каждым днем, но она продолжала бегать на свидания с Ичимеи и заниматься любовью с такой же лихорадочной страстью, с какой гоняла вверх-вниз по холмистой дороге. В конце концов, когда Альма уже не могла оставлять без внимания набухшие груди, утреннюю тошноту и тревожные перепады настроения, она побежала не к Ичимеи, а к Натаниэлю, как привыкла поступать с самого детства. Чтобы тетя с дядей ни о чем случайно не догадались, Альма навестила кузена в адвокатской конторе «Беласко и Беласко», в том же офисе на улице Монтгомери, который существовал с далекого 1920 года; то был патриархальный мавзолей юстиции: тяжеловесная мебель, полки юридических фолиантов в переплетах темно-зеленой кожи, персидские ковры, скрадывающие звук шагов, так что говорить приходилось доверительным полушепотом.

Натаниэль сидел за своим столом в жилете, с распущенным узлом галстука и всклокоченными волосами, вокруг него громоздились стопки документов и раскрытые книги, но, увидев сестру, он тотчас вскочил, чтобы ее обнять. Альма приникла к его шее, спрятав лицо, сразу почувствовав облегчение — наконец-то можно было поделиться своим несчастьем с человеком, который никогда ее не подводил. «Я беременна» — вот и все, что она тихонько сообщила. Не разжимая объятий, Натаниэль подвел сестру к дивану, и они сели рядышком. Альма рассказывала о любви, о мотеле и о том, что Ичимеи неповинен в ее беременности, это все она, и если Ичимеи узнает, он, несомненно, будет настаивать на свадьбе, чтобы взвалить на себя ответственность за дитя, но она все хорошо обдумала, и ей не хватает храбрости отказаться от всего, что всегда у нее было, и превратиться в жену Ичимеи; она его обожает, но ясно сознает, что невзгоды бедности убьют ее любовь. Альма оказалась перед дилеммой: либо выбрать полную материальных трудностей жизнь в японской общине, с которой у нее нет ничего общего, либо остаться под защитой привычной среды, — и страх неизвестности оказался сильнее; ей стыдно от собственной слабости, Ичимеи достоин безусловной любви, это потрясающий человек, мудрец, святой, чистая душа, чуткий и нежный любовник, в его руках она чувствует себя счастливой… Альма одну за другой нанизывала бессвязные фразы, шмыгая носом и сморкаясь, чтобы не разрыдаться, пытаясь сохранять видимость достоинства. Еще она добавила, что Ичимеи живет в духовном мире, он навсегда останется скромным садовником, вместо того чтобы развивать свой чудесный дар художника или превратить цветочный питомник в солидное предприятие; ничего подобного, он не стремится к большему, ему хватает доходов, достаточных, только чтобы прокормиться, ему наплевать на успех и процветание, ему важнее спокойствие и созерцание, но такие вещи не едят, а она не хочет заводить семью в деревянной лачуге с проржавевшей крышей и жить среди крестьян, с лопатой в руках. «Я знаю, Натаниэль, прости меня, ты тысячу раз предупреждал, а я тебя не слушала, ты был прав, теперь я вижу, что не могу выйти за Ичимеи, но я не могу и отказаться от своей любви, без него я сохну, как дерево в пустыне, я умру, и отныне я стану очень-очень осторожной, мы будем предохраняться, это больше не повторится, обещаю, клянусь тебе, Нат!» Натаниэль слушал сестру, не перебивая, пока у нее не закончилось дыхание для жалоб, а голос не перешел в бормотание.

— Правильно ли я тебя понимаю, Альма? Ты беременна и не хочешь говорить Ичимеи… — подытожил Натаниэль.

— И я не могу родить без замужества, Нат. Ты должен мне помочь. Ты единственный, к кому я могу обратиться.

— Аборт? Альма, это незаконно и опасно. На меня можешь не рассчитывать.

— Послушай, Нат. Я все подробно разузнала: это дело безопасное, без риска и стоит всего сотню долларов, но ты должен поехать со мной, потому что это в Тихуане.

— Тихуана? Но, Альма, в Мексике аборты тоже запрещены. Это просто безумие!

— Здесь это намного опаснее, Нат. Там есть врачи, которые делают это прямо под носом у полицейских, никому и дела нет.

Альма предъявила клочок бумаги с телефонным номером и добавила, что уже по нему звонила, общалась с неким Рамоном из Тихуаны. Собеседник говорил на ужасном английском, он спросил, кто дал ей этот телефон и знает ли она условия. Альма оставила свой номер, пообещала расплатиться наличными, они договорились, что через два дня Рамон заберет ее на своей машине в три часа дня, на определенном углу в Тихуане.

— А ты сказала этому Рамону, что явишься в сопровождении адвоката? — спросил Натаниэль, тем самым соглашаясь с ролью, которую предназначила для него Альма.

Они выехали на следующий день в шесть утра, на черном семейном «линкольне», который лучше годился для пятнадцатичасового путешествия, чем спортивный автомобиль. Поначалу Натаниэль не мог найти выхода для своей злости, хранил враждебное молчание, что есть силы сжимал руль и не отрывал взгляда от шоссе, однако стоило Альме попросить остановиться на стоянке грузовиков, чтобы сходить в туалет, и он сразу смягчился. Девушка провела в кабинке полчаса, а когда Натаниэль уже собирался идти за ней, вернулась к машине вся растрепанная. «По утрам я блюю, Нат, но потом это проходит», — пояснила она. Оставшуюся часть пути брат старался ее развлекать, в итоге все закончилось пением самых прилипчивых песен Пэта Буна[16], потому что других они не знали, а потом обессилевшая Альма прижалась к брату, положила голову ему на плечо и задремала. В Сан-Диего они сделали остановку в отеле, чтобы поесть и отдохнуть. Портье принял их за семейную пару и предоставил номер с большой кроватью, на которой они улеглись, держась за руки, как в детстве. Впервые за несколько недель Альма спала без кошмаров, а Натаниэль пролежал без сна до рассвета, вдыхая аромат шампуня, которым пахли волосы его двоюродной сестры; он взвешивал риски, тосковал и нервничал, словно был отцом ребеночка, страшился встречи с полицейскими, переживал, что ввязался в позорную авантюру, вместо того чтобы подкупить врача в Калифорнии, где все можно достать по сходной цене, не дороже, чем в Тихуане. Когда сквозь щелку в шторах пробился первый луч зари, усталость победила все страхи, и проснулся Натаниэль только в девять, когда услышал, как Альму тошнит в ванной комнате. У них оставалось достаточно времени, чтобы, со всеми возможными задержками, пересечь границу и явиться на встречу с Рамоном.

Мексика встретила их знакомыми картинами. Альма и Натаниэль прежде не бывали в Тихуане и ожидали увидеть сонный поселок, а очутились в огромном городе, грохочущем и ярком, переполненном людьми и транспортом: автобусы-развалюхи и современные автомобили были здесь в равных правах с телегами и ослами. В одном и том же месте могли торговать мексиканскими продуктами и электротоварами, башмаками и музыкальными инструментами, автозапчастями и мебелью, птичками в клетках и пахучими лепешками. Воздух пропах жареным мясом и отбросами, сотрясался от мексиканской музыки, евангелических проповедей и воплей футбольных радиокомментаторов. Найти нужный угол оказалось непросто: на улицах не было табличек с названиями и номерами, приходилось спрашивать дорогу через каждые три квартала, но Натаниэль с Альмой не понимали указаний местных жителей, зачастую состоявших из неопределенного взмаха рукой с добавкой «ну и там еще свернете». Утомленные путники оставили «линкольн» возле заправки и пешком добрались до назначенного угла, который оказался пересечением четырех оживленных улиц. Они стояли на углу в ожидании, под внимательным наблюдением бродячего пса и стайки оборванных детей-попрошаек. Единственным ориентиром, который имелся у них помимо названия улицы, была лавка с костюмами для первого причастия, изображениями Девы Марии и католических святых и с неподобающим названием «Да здравствует Сапата!»[17].

Когда прошло двадцать минут, Натаниэль решил, что их обманули и пора возвращаться, но Альма напомнила, что в этой стране пунктуальность не в чести, и вошла в «Сапату». Там она жестами попросила позвонить и набрала номер Рамона; после девяти гудков ей по-испански ответил женский голос, объясниться не удалось. Около четырех часов, когда уже и Альма согласилась уходить, на углу остановился «форд» модели 1949 года, горохового цвета, с затемненными задними стеклами — как и описывал Рамон. Спереди сидели двое: за рулем — молодой человек с рябым от оспы лицом, с хвостиком и кустистыми бакенбардами; второй вышел, чтобы пропустить американцев в машину, поскольку дверей было всего две. Второй представился Рамоном. Лет ему было за тридцать, усики как две тонкие ниточки, набриолиненные волосы зачесаны назад, белая рубашка, джинсы, остроносые сапоги на каблуках. Оба мексиканца курили. «Деньги», — потребовал Рамон, как только приезжие сели в машину. Натаниэль заплатил, усатый пересчитал бумажки и сунул в карман. Мексиканцы не произнесли больше ни слова на всем протяжении пути, который Альме и Натаниэлю показался долгим; они решили, что повороты специально накручивают, чтобы их запутать, — это была напрасная предосторожность, ведь приезжие не знали города. Альма, прижавшись к Натаниэлю, прикидывала, как бы обернулась ситуация, если бы она приехала в одиночку, а Натаниэль боялся, что эти люди, уже с деньгами в кармане, легко могут их пристрелить и выбросить в овраг. Дома они никому не сказали, куда направляются, и могут пройти недели или месяцы, прежде чем семья узнает об их участи.

В конце концов «форд» остановился на какой-то улице; им велели ждать, парень с бакенбардами вышел, второй остался караулить их в машине. Водитель зашел в нешикарного вида типовой дом, один из многих подобных на этой улице. Квартал показался Натаниэлю бедным и грязным, хотя здесь не следовало судить по меркам Сан-Франциско. Водитель вернулся через несколько минут. Натаниэлю приказали выйти, обыскали с ног до головы и повели в дом, держа под руки, но он, ругнувшись по-английски, резко вывернулся. Удивленный Рамон сделал примиряющий жест. «Спокойно, дружок, все в порядке», — рассмеялся он, сверкнув золотыми зубами. Он предложил сигарету, Натаниэль закурил. Второй помог Альме выйти из машины, и все вошли в дом, который, вопреки опасениям Натаниэля, не выглядел как бандитский притон, а походил на скромное семейное жилище — душное и темное, с низким потолком и маленькими окнами. В комнате на полу двое мальчишек играли в свинцовых солдатиков, из мебели там были стол со стульями и накрытый полиэтиленом диван, люстра была необычная, с бахромой, вентилятор грохотал, как лодочный мотор. Из кухни доносился запах вареного лука, женщина в черном что-то помешивала на сковородке — она обратила на пришедших столь же мало внимания, как и мальчики. Водитель с бакенбардами предложил Натаниэлю стул, а сам отправился на кухню; Рамон тем временем повел Альму по короткому коридору в другую комнату, где вместо двери на пороге висело покрывало.

— Подождите! — остановил его Натаниэль. — Кто будет проводить операцию?

— Я, — ответил Рамон, который, по-видимому, единственный здесь хоть немного говорил по-английски.

— Вы что — врач? — спросил Натаниэль, глядя на его руки с длинными полированными ногтями.

Последовала еще одна обворожительная улыбка, еще одно подмигивание, новые успокаивающие жесты и несколько малопонятных фраз про большой опыт в подобных делах и про то, что дел всего-то на пятнадцать минут, никаких проблем. «Анестезия? Нет, приятель, тут ничего такого не надо, зато вот что поможет». Он протянул Альме бутылку текилы. Поскольку девушка колебалась и смотрела на бутылку с недоверием, Рамон сам хорошенько приложился, обтер горлышко рукавом и снова предложил напиток пациентке. Натаниэль увидел ужас на бледном лице кузины и за секунду принял самое важное решение в своей жизни.

— Рамон, мы передумали. Мы поженимся, и у нас будет ребенок. Деньги можете оставить себе. [19]

У Альмы впереди будет много лет, чтобы кропотливо исследовать свои поступки 1955 года. В этом году она окунулась в реальность и все старания справиться с терзавшими ее угрызениями оказались бесполезны: это был мучительный стыд за нелепую беременность; за то, что она любила Ичимеи меньше, чем себя; за ее страх перед бедностью; за пресмыкательство перед общественным мнением; за то, что приняла жертву Натаниэля; что не оказалась на высоте современной амазонки, которую из себя строила; за ее малодушный, несвободный характер — и еще за полдюжины эпитетов, к которым она себя приговорила. Альма знала, что отказалась от аборта, испугавшись боли и смерти от потери крови или инфекции, а совсем не из благоговения перед тем, кто зарождался у нее в животе. Она снова и снова рассматривала себя в зеркале своего шкафа, но больше не встречалась с той прежней Альмой, бесстрашной и чувственной, которую увидел бы Ичимеи, будь он рядом, — в зеркале отражалась трусливая, капризная, эгоистичная женщина. Оправдания совершенно не помогали, ничто не уменьшало боли от потери достоинства. Много лет спустя, когда любить человека другой расы и рожать детей вне брака вошло в моду, Альма скрепя сердце признает, что глубже всего в ней коренился предрассудок социального неравенства, от которого она так и не избавилась. Несмотря на упадок сил после путешествия в Тихуану, которое покончило с иллюзией любви и унизило ее до такой степени, что последним ее прибежищем сделалась неимоверная гордость, Альма никогда не пересматривала своего решения скрыть правду от Ичимеи. Признаться означало предстать перед ним во всей своей трусости.

По возвращении из Тихуаны Альма назначила Ичимеи встречу в том же мотеле, но на более ранний час. Она вооружилась высокомерием и запаслась красивыми словами. Ичимеи впервые пришел раньше своей подруги. Он дожидался ее в замызганной комнатушке, тараканьем царстве, которое они освещали пламенем любви. Они не виделись пять дней, и уже несколько недель какая-то пелена замутняла гармонию их свиданий; Ичимеи воспринимал это как угрозу, которая обволакивала их густым туманом, а Альма легкомысленно отнекивалась, обвиняя его в излишней подозрительности на почве ревности. Ичимеи замечал, что его любимая как-то переменилась: она сделалась тревожной, слишком много и слишком быстро говорила, настроение у нее менялось поминутно, она переходила от кокетства и нежности к угрюмому молчанию или беспричинным рыданиям. Совершенно очевидно, Альма от него отгораживалась, хотя яростный накал страсти и пылкое желание получать один оргазм за другим свидетельствовали об обратном. Иногда, когда любовники, обнявшись, отдыхали после секса, щеки у Альмы были влажные. «Это слезы любви», — говорила она, но Ичимеи, который никогда не видел ее плачущей, принимал их за слезы разочарования, а постельную акробатику — за желание отвести ему глаза. Ичимеи со своим допотопным благоразумием пытался напрямую выяснить, что с ней происходит, но Альма отвечала на его вопросы издевательским смехом или совсем уж бесстыжими подначками, которые вроде бы начинались шутейно, но сильно его задевали. Девушка ускользала от него, как ящерица. Пять дней разлуки, которые Альма объяснила обязательным семейным путешествием, Ичимеи провел, замкнувшись в себе. Всю неделю он продолжал с полной самоотдачей обрабатывать землю и ухаживать за цветами, но двигался словно под гипнозом. Хейдеко, знавшая его лучше всех на свете, воздерживалась от вопросов и даже сама развезла урожай по магазинам Сан-Франциско. В тишине и спокойствии, склонившись над цветами, подставляя солнцу спину, Ичимеи предавался своим размышлениям, которые редко его подводили.

Альма смотрела на него в тусклом свете, пробивавшемся сквозь продранные шторы в съемной конуре, и ее вина снова раздирала ее изнутри. На один краткий миг она возненавидела этого мужчину, заставлявшего ее столкнуться с самой мерзостной ее ипостасью, но потом ее тотчас же окатило той волной любви и желания, которая всегда поднималась в его присутствии. Ичимеи, стоящий у окна, ждущий ее, исполненный нерушимой внутренней силы, нежности и мягкости, лишенный тщеславия, с покоем в душе; Ичимеи с его телом из прочного дерева, его жесткими волосами, его зелеными пальцами, его ласковыми глазами, его смехом, рождавшимся откуда-то из глубины, его умением заниматься любовью как будто в последний раз. Альма не смогла посмотреть ему в глаза и притворно закашлялась, чтобы погасить тревогу, сжигавшую ее изнутри. «Что с тобой, Альма?» — спросил Ичимеи, не прикасаясь к ней. И тогда она разразилась речью, которую заранее подготовила с дотошностью сутяги: она его любит и будет любить до скончания дней, но у их отношений нет будущего, они невозможны, семья и знакомые начинают что-то подозревать и задают вопросы, они принадлежат к совершенно разным мирам и оба должны принять свою судьбу, она решила продолжать учебу в Лондоне, и им нужно расстаться.

Ичимеи воспринял эту канонаду со стойкостью человека, уже к ней готового. После слов Альмы накупило долгое молчание, и в этой паузе женщина подумала, что они могли бы еще раз заняться сумасшедшим сексом, устроить пылающее прощание, бросить чувствам последний подарок перед тем, как окончательно обрежут ниточку надежды, которую она начала вить еще во время их детских ласк в саду Си-Клифф. Альма начала расстегивать блузку, но Ичимеи ее остановил.

— Я понимаю, Альма, — сказал он.

— Прости, Ичимеи. Я напридумывала тысячу несуразиц, чтобы мы оставались вместе, как, например, обзавестись другим пристанищем для нашей любви, поуютней этого отвратительного мотеля, но я знаю, что это невозможно. Я больше не могу жить с этой тайной, мои нервы на пределе. Мы должны расстаться навсегда.

— Навсегда — это долго, Альма. Думаю, мы снова встретимся в лучших обстоятельствах или в лучшей жизни, — ответил Ичимеи, стараясь сохранять хладнокровие, но ледяная тоска перехлестнула через край его сердца, и голос его задрожал.

Они обнялись как бездомные сироты любви. У Альмы подгибались колени, она почти уже упала на крепкую грудь своего любовника, почти уже призналась во всем, вплоть до самых дальних уголков стыда, почти умоляла взять ее замуж, почти согласилась жить в хижине и растить полукровок, почти пообещала быть послушной женой, отказаться от живописи по шелку, от роскоши Си-Клифф и от блестящей будущности, которая полагалась ей по праву рождения, она готова была пожертвовать и большим ради него и ради соединявшей их редкостной любви. Возможно, Ичимеи все это почувствовал и в своем благородстве уберег от этой жертвы, запечатав рот чистым коротким поцелуем. Не выпуская Альму из объятий, он подвел ее к двери, а потом и к машине. Ичимеи еще раз поцеловал ее — в лоб — и пошел к своему рабочему грузовичку, не оборачиваясь на прощание.

11 июля 1969 года

Альма, наша любовь неизбежна. Я знал это всегда, но на протяжении многих лет пытался выполоть ее из своих мыслей, раз уж не мог освободить от нее сердце. Когда ты бросила меня, ничего не объяснив, я этого не понимал. Я чувствовал себя обманутым. Но во время первого путешествия в Японию у меня было время успокоиться, и в конце концов я признал, что потерял тебя в этой жизни. Я перестал терзаться бесполезными размышлениями о том, что же у нас пошло не так. Я не ждал, что судьба нас вновь соединит. Теперь, после четырнадцати лет разлуки, когда я думал о тебе каждый день из этих четырнадцати лет, я понимаю, что мы никогда не будем мужем и женой, но мы не можем и отказываться от чувства, которое нас наполняет. Я предлагаю тебе существование в мыльном пузыре без соприкосновения с миром на всю оставшуюся жизнь — и после смерти тоже. От нас зависит, будет ли эта любовь вечной.

Ичи

ЛУЧШИЕ ДРУЗЬЯ

Альма Мендель и Натаниэль Беласко сочетались браком на закрытой церемонии в саду Си-Клифф; с утра было тепло и солнечно, но постепенно становилось все холоднее и темнее: набежавшие тучи отражали душевное состояние новобрачных. Под глазами у Альмы залегли мешки цвета баклажана, ночь она провела без сна, терзаемая тысячей сомнений, а как только увидела раввина, кинулась в ванную — ужас пробрал ее до кишок, но Натаниэль заперся вместе с невестой, уговорил сполоснуть лицо холодной водой и вообще держать себя в руках и всем улыбаться. «Ты не одна, Альма. Я с тобой и сейчас, и навсегда», — пообещал он. Раввин поначалу отказывался проводить обряд, поскольку новобрачные были двоюродные брат и сестра, но все-таки был вынужден примириться с ситуацией, когда Исаак Беласко, самый влиятельный член его общины, пояснил, что, если принять во внимание положение Альмы, не остается ничего лучшего, кроме как их поженить. Исаак поведал, что молодые люди любили друг друга с самого детства и их привязанность превратилась в страсть, когда Альма вернулась из Бостона, — подобные вещи случаются, таково уж человеческое естество, и в свете происшедшего их остается только благословить. Марта с Сарой предложили распространить какую-нибудь легенду, чтобы утихомирить сплетников: например, что польские Мендели удочерили Альму и поэтому она не является кровной родственницей, но Исаак не согласился. Они не могут усугублять случившееся столь явной ложью. В глубине души Исаак был рад соединению двух людей, которых он любил больше всех на свете, если не считать жены. И он был тысячу раз за то, чтобы Альма вышла за Натаниэля и осталась накрепко привязана к его семье, а не искала себе мужа на стороне, — тогда девушка останется при нем. Лиллиан предостерегала, что от кровосмесительных связей рождаются дефективные дети, но Исаак заявил, что это невежественное суеверие, такое явление научно обосновано только для закрытых общин, где кровосмешение повторяется из поколения в поколение. У Натаниэля с Альмой был другой случай.

После бракосочетания, на котором присутствовали только члены семьи, служащий бюро регистрации и домашняя прислуга, Беласко устроили торжественный ужин в большой столовой, которой пользовались только в особых случаях. Повариха с помощницами, горничные и шофер робели, сидя за одним столом с хозяевами, а прислуживали в этот день официанты из «Ernie’s» — самого роскошного ресторана в городе, который предоставил и еду. Это была идея Исаака: он таким образом решил публично подтвердить, что с этого дня Натаниэль и Альма являются мужем и женой. Домашней прислуге, знавшей новобрачных как членов одной семьи, было непросто свыкнуться с переменой; одна горничная, проработавшая у Беласко четыре года, вообще считала их братом и сестрой, потому что ей не говорили, что они двоюродные. Ужин начался в кладбищенском молчании, собравшиеся уставились в тарелки, все чувствовали себя неловко, но атмосфера оживлялась с каждым бокалом, который Исаак предлагал осушить за здоровье молодой четы. Веселый, жизнерадостный, подливающий вино себе и другим, Исаак казался здоровой и молодой версией того старика, в какого он превратился за последние годы. Лиллиан боялась, как бы у мужа не прихватило сердце, и дергала его под столом за брючину, призывая успокоиться. В завершение торжества новобрачные разрезали кремово-марципанный торт тем же серебряным ножом, которым много лет назад резали торт на своей свадьбе Исаак и Лиллиан. Простившись с каждым из приглашенных, они уехали из Си-Клифф на такси, потому что шофер уже порядком нагрузился и, не скрывая слез, что-то напевал на своем родном ирландском языке.

Свою первую ночь они провели в номере для новобрачных в Палас-отеле (там же, где Альма когда-то страдала на балах дебютанток) — с шампанским, цветами и конфетами. На следующий день они собирались лететь в Нью-Йорк, а оттуда на две недели в Европу — это путешествие было навязано им Исааком Беласко, хотя никому из двоих ехать не хотелось. У Натаниэля было в работе несколько судебных дел, и он не хотел оставлять контору, но отец купил авиабилеты, засунул ему в карман и убедил ехать, объяснив, что медовый месяц — это традиционная уловка: о поспешной свадьбе уже много судачат, не стоит добавлять новый повод. Альма переоделась в ванной и вернулась в комнату в ночной рубашке и шелковом халате с кружевами, который Лиллиан купила для нее, второпях собирая положенное приданое. Женщина приняла театральную позу, чтобы покрасоваться перед Натаниэлем, который ждал ее, не раздеваясь, сидя на банкетке в изножье кровати.

— Смотри во все глаза, Нат, другой возможности восхититься мной у тебя не будет. Рубашка уже жмет на талии. Не думаю, что смогу натянуть ее еще раз.

Муж расслышал в голосе Альмы дрожь, которую она не смогла скрыть за кокетливым комментарием, и похлопал по банкетке, приглашая сесть рядом.

— Альма, я не строю иллюзий. Я знаю, что ты любишь Ичимеи.

— Я и тебя тоже люблю, Нат, не знаю, как и объяснить. В твоей жизни наверняка была дюжина женщин — странно, что ты меня ни с кем не знакомил. Когда-то ты сказал, что если влюбишься, я первая об этом узнаю. После рождения ребенка мы разведемся, и ты будешь свободен.

— Альма, я не отказывался ради тебя от большой любви. И мне кажется крайне невежливым, что ты в нашу первую брачную ночь говоришь о разводе.

— Не шути, Нат. Скажи мне честно: я тебя вообще привлекаю? Как женщина, я имею в виду.

— До сих пор я считал тебя своей младшей сестрой, но при совместной жизни это может перемениться. Ты бы хотела?

— Не знаю. Я растеряна, опечалена, раздражена, у меня в голове кавардак, а в животе ребеночек. Ты заключил ужасную сделку, когда брал меня в жены.

— Это мы еще поглядим, но я хочу, чтобы ты Нала, я буду хорошим отцом для мальчика или для девочки.

— У него будут азиатские черты, Нат. Как мы это объясним?

— Альма, мы не будем ничего объяснять, а спрашивать никто не осмелится. Высоко поднятая голова и рот на замке — вот лучшая тактика. Единственный, у кого есть право задать вопрос, — это Ичимеи Фукуда.

— Я никогда больше его не увижу, Нат. Спасибо, тысячу раз спасибо за то, что ты для меня делаешь. Ты самый благородный человек на свете, и я постараюсь быть тебе хорошей супругой. Несколько дней назад я думала, что без Ичимеи умру, но теперь мне кажется, что с твоей помощью я смогу выжить. Я тебя не подведу. Клянусь, я всегда буду тебе верна.

— Тише, Альма! Не будем давать обещаний, которых, возможно, не сумеем исполнить. Мы пойдем по этой дороге вместе, шаг за шагом, день за днем, с самыми лучшими побуждениями. Вот единственное, что мы с тобой можем друг другу пообещать.

Исаак Беласко решительно отверг идею о собственном доме для новобрачных: в Си-Клифф было предостаточно места, а дом таких размеров строился специально, чтобы все поколения их семейства жили под одной крышей. К тому же Альме следовало вести себя осторожно, она нуждалась в заботе, в компании Лиллиан и двоюродных сестер; обустраивать новый дом и следить за ним — это слишком большое напряжение, постановил Исаак. В качестве неопровержимого аргумента патриарх прибег к эмоциональному шантажу: он хочет провести рядом с Альмой и Натаниэлем оставшийся ему недолгий век, а потом они будут поддерживать Лиллиан в ее вдовстве. Супруги согласились с таким решением: они и дальше будут спать в синей комнате, единственная перемена — это что вместо одной кровати появятся две, разделенные ночным столиком: Натаниэль выставил на продажу свой пентхаус и вернулся под отчий кров. В его прежней холостяцкой комнате он разместил стол, свои книги, пластинки и диван. Все в доме знали, что расписание супругов не благоприятствует интимным встречам: она вставала в полдень и рано уходила спать, а он трудился как каторжный, поздно возвращался из конторы, запирался у себя с книгами и коллекцией классической музыки, ложился за полночь, спал очень мало и уходил из дома до того, как она просыпалась; по выходным он играл в теннис, бегал трусцой на гору Тамальпайс, под парусом бороздил бухту и возвращался загорелый, потный и умиротворенный. Также было замечено, что Натаниэль обычно ночует на диване у себя в кабинете, но это объясняли тем, что Альме необходим покой. Натаниэль проявлял столько заботы, она так сильно от него зависела, их отношения отличались таким доверием и добросердечием, что только Лиллиан подозревала в их семейной жизни какую-то странность.

— Как у тебя дела с моим сыном? — спросила тетя Лиллиан на второй неделе их домашней жизни, после свадебного путешествия, когда шел уже четвертый месяц беременности.

— Почему вы спрашиваете, тетушка?

— Потому что вы друг с другом нежны как прежде, ничего не переменилось. Любовь без страсти — это как пища без соли.

— Вам бы хотелось, чтобы мы проявляли нашу страсть публично? — рассмеялась Альма.

— Моя любовь к Исааку — это самое драгоценное, что у меня есть, Альма. Того же я желаю и для вас: чтобы вы были влюблены друг в друга, как мы с Исааком.

— А почему вы думаете, что у нас не так, тетушка Лиллиан?