Таллиннский переход

К полудню связи вообще не стало, а затем произошло то, чего полковник Костиков со страхом ждал каждую минуту: слабые, висящие в воздухе фланги бригады были смяты, опрокинуты, и бригада оказалась в окружении. Никаких средств для ведения боя в окружении уже не было. Последняя радиостанция была разбита, и о случившемся уже невозможно было доложить в штаб обороны города.

Собрав вокруг себя уцелевших людей, число которых постоянно таяло под ураганным огнем противника, полковник Костиков принял самостоятельное решение: пробиваться с остатками бригады к городу. Это было тяжелое решение — приходилось бросать раненых и много боевого снаряжения, поскольку никакого транспорта в бригаде уже давно не было.

С револьвером в руке полковник Костиков повел своих людей на прорыв. Под прикрытием ураганного огня из пулеметов и минометов группы немецких автоматчиков несколько раз сходились с моряками врукопашную. Люди дрались прикладами, ножами, зубами и кулаками. Полковник Костиков, раненый и истекающий кровью, давно уже потерял управление своим отрядом и с трудом шел, поддерживаемый матросами, еще оставшимися около него.

Но и те несколько человек, которые окружали полковника, вскоре были убиты, и Костиков остался один. Стрельба и крики удалялись в сторону Палдиски. Полковник попытался ползти, опираясь на руки и волоча перебитые ноги. Кровь и пот заливали ему лицо, сознание мутилось. Каким-то уже почти звериным чутьем он почувствовал, что кто-то подходит к нему, и только потом увидел неясные тени и услышал гортанные звуки чужой речи. Подняв наган, он выстрелил по приближавшимся теням, а затем рывком поднес ствол револьвера к виску и прострелил себе голову...

Лишь немногим морякам из бригады Костикова удалось пробиться из окружения к Палдиски. Многие были убиты, многие попали в плен. Из прорвавшихся был срочно сформирован отряд, которым стал командовать полковник Сутырин. Задача была прежней: не дать немцам прорваться на Палдиски. Полковник Сутырин отлично понимал - ещё несколько часов и его сводный отряд так же будет смят, частично уничтожен, частично рассеян и отброшен к городу, где уже невозможно будет организовать фронтальное сопротивление, помешать противнику прорваться к гаваням и завершить ликвидацию Балтийского флота и гарнизона Таллинна. И хотя многие события выходили за рамки того, что положено знать полковнику Сутырину, опытный офицер хорошо понимал, что у командования флотом, видимо, очень крепко связаны руки, если до сих пор не отдан долгожданный приказ об эвакуации. Каждый час промедления увеличивал жертвы и делал все более рискованной, если не сказать невозможной, операцию по прорыву в Ленинград. Но из штаба обороны города продолжал поступать только один приказ: «Держаться! Держаться любой ценой!»

24 августа 1941, 14:50

Капитан-лейтенант Лисица — командир судна «Гидрограф» — с удовольствием опустился на брезентовый стул, стоявший на мостике, и, сняв фуражку, подставил голову под легкий бодрящий ветерок. День был прекрасным. Ясное небо, яркое солнце, легкий ветерок с севера — остаток надвигавшейся с утра непогоды. А главное, — все спокойно. Уже более десяти часов конвой находился в пути и, если не считать спорадического появления на горизонте немецких самолетов-разведчиков, до сих пор никаких происшествий. Тишина стояла над морем, и под ее впечатлением люди успокаивались, оживали, освобождаясь от напряжения предшествовавших дней. Эсминец «Энгельс» ушёл вперед, в голову конвоя, и «Гидрограф» стал замыкающим. Впереди шел эстонский пароход «Эстиранна» с рабочими, эвакуируемыми в Кронштадт. Легкий плеск волны, легкий ветерок, блики, играющие по поверхности залива...

Лисица не слышал ни крика «Воздух!», ни какого- либо другого сигнала тревоги, когда два пикирующих бомбардировщика «Ю-87», выскочив из-под солнца, стали стремительно приближаться к концевым судам конвоя. Забыв о минной опасности, Лисица резко положил руль на борт, с чувством облегчения наблюдая, как бело-грязный столб от упавшей далеко за кормой бомбы медленно, как бы нехотя, оседает в приглушенном рокоте подводного взрыва. Приведя «Гидрограф» на курс, Лисица с удивлением взглянул на идущую впереди «Эстиранну». На эстонский пароход, суда по всему, также были сброшены бомбы, но Лисица не мог сказать точно, получила «Эстиранна» повреждения или нет. Во всяком случае, визуально пароход был совершенно цел, но то, что он делал, мягко говоря, вызывало недоумение. Описав небольшую циркуляцию, «Эстиранна» легла на обратный курс. На палубе ее толпились люди. Неожиданно пароход остановился, и часть находившихся на палубе людей стала прыгать за борт. Через несколько минут, не поднимая людей из воды, «Эстиранна» дала ход и стала удаляться в сторону острова Кэри.[3]

Караван ушёл уже далеко вперёд, и капитан-лейтенанту Лисице не оставалось ничего другого, как начать вылавливать из воды выбросившихся с «Эстиранны» людей. Были развернуты импровизированные пункты первой помощи, где женщины-синоптики во главе с Е. Корниловой стали оказывать поднятым из воды медицинскую помощь.

В течение часа «Гидрограф» выловил из воды около ста человек, из опроса которых выяснилось, что сразу же после налета самолетов капитан «Эстиранны» объявил с мостика, что он принял решение покинуть караван и идти к немцам. Кто не хочет, может прыгать за борт. Эстонцы ответили на слова капитана криками восторга, а русские, сопровождаемые свистом и руганью, стали кидаться за борт.

Пожалев, что на его «Гидрографе» нет орудий, чтобы влепить вслед уходящему дезертиру пару снарядов, Лисица стал думать над тем, что же делать дальше. Людей он спас, но его собственное положение значительно ухудшилось, так как караван ушёл, и «Гидрографу», помимо всего прочего, грозила опасность потери протраленного фарватера, который и так имел ширину не более одного кабельтова и, естественно, никак не был обозначен. Кроме того, оставшись в одиночестве без охранения, «Гидрограф» мог в любую минуту подвергнуться атакам авиации и, что было еще страшнее для невооруженного судна, — нападению торпедных катеров противника.

Глядя с мостика на стоящих, сидящих и лежащих на палубе «Гидрографа» мокрых ошеломленных людей, выкинувшихся с «Эстиранны», которых даже не во что было переодеть, капитан-лейтенант Лисица вздохнул и малым ходом направил свое судно в сторону скрывшегося за горизонтом конвоя, уже не надеясь его догнать. Однако, вопреки опыту прошлого, надежда дойти в одиночку без происшествий до Кронштадта еще теплилась где-то в глубине души.

Эта надежда растаяла без следа, когда на горизонте появились характерные буруны — усы трёх финских торпедных катеров, идущих строем пеленга прямо на «Гидрограф». Положение было катастрофическое: кроме нескольких винтовок и револьверов, на судне не было никакого оружия, а отбиваться из винтовок от торпедных катеров — такого не предусматривала ни теория, ни практика войны на море. Палубы «Гидрографа» были забиты людьми и становилось страшно от мысли, что с ними будет, если финны, просто проходя мимо, прочешут «Гидрограф» очередями крупнокалиберных пулеметов. В войне на море финны отличались особой жестокостью: редко кого подбирали из воды, а если и подбирали, то часто выбрасывали обратно за борт, дав предварительно тесаком по поджилкам или перебив руки. Немцы же, напротив, если была возможность, скрупулезно всех из воды подбирали, порой даже рюмку шнапса давали и только на берегу уже начинали разбираться: кто комиссар, кто коммунист, а кто еврей... Интересным было это сочетание традиций «кайзермарине» с гитлеровской идеологией.

Пока Лисица лихорадочно обдумывал, что ему предпринять: поднять флаг «Красного Креста», затопить судно или героически погибнуть, произошло чудо - встречным курсом, наперерез финским катерам направились вдруг появившиеся наши морские охотники, возвращавшиеся в Таллинн из Кронштадта. Морские охотники, быстро оценив обстановку, открыли огонь по финнам. Финны были лихими моряками, но открытых морских боёв среди бела дня не любили. Быстро изменив курс, финские катера развернулись и, лениво отстреливаясь, полным ходом скрылись за горизонтом. Морские охотники, повернув, полным ходом прошли по левому борту «Гидрографа». Лисица и все находившиеся на мостике радостно махали им руками и фуражками. На мостике головного охотника Лисица увидел знакомую фигуру помощника флагманского штурмана флота, капитан-лейтенанта Ковеля. Тот помахал в ответ фуражкой, и через мгновение катера-охотники уже скрылись из вида в юго-западном направлении.

На «Гидрографе» царило радостно-возбуждённое настроение, как всегда бывает с людьми, которых неожиданно миновала смертельная опасность. Подобранные с «Эстиранны» рабочие что-то шумно обсуждали, показывая то в ту сторону, куда скрылись финские торпедные катера, то в ту сторону, где еще маленькими черточками чернели уходящие в сторону Таллинна наши морские охотники. Однако радость капитан-лейтенанта Лисицы по поводу столь чудесного спасения от неминуемой гибели или плена улетучилась столь же быстро, как и надежда добраться до Кронштадта без происшествий.

Справа по носу, всего в каких-нибудь 10-15 метрах от «Гидрографа», на блестящей от солнца поверхности залива плясал на небольшой волне зловеще-черный рогатый шар. Поодаль еще один, а за ним еще. Было очевидно, что эти мины подсечены тральщиками ушедшего вперед конвоя. Значит, конвой идет через минное поле. Лисица с ужасом вспомнил, что осадка «Гидрографа» более 3 метров, и что он, помимо всех прочих недостатков, является самым глубокосидящим гидрографическим судном на флоте. И при всем при том, никак не обозначен протраленный фарватер. Но выхода не было. Конвой уже все равно не догнать, а в Кронштадт идти надо. Не возвращаться же в Таллинн!.. Выставив наблюдателей по носу и бортам, снабдив матросов и спасенных рабочих шестами, чтобы отталкивать плавающие мины, Лисица малым ходом повел «Гидрограф» вперед, по возможности оставляя мины с подветренного борта.

По мере продвижения «Гидрографа» вперёд Лисица всё с большей и большей тревогой всматривался вдаль, где далеко и низко над горизонтом чёрными точками роились самолеты. Опыт подсказывал, что столь непринужденно в воздухе могут себя вести только самолеты противника. Неожиданно над горизонтом вместе с клубами дыма поднялись мачты и трубы нескольких судов. Сердце у Лисицы дрогнуло: ему удалось нагнать конвой. Еще не задавая себе вопрос, как это могло произойти, командир «Гидрографа», мигом забыв о минной опасности, увеличил ход до полного и быстро пошел на сближение с кораблями и судами родного конвоя...

24 августа 1941, 15:40

Старший лейтенант Радченко — командир плавбазы «Аэгна» — схватившись за поручни мостика, на мгновение закрыл глаза. Взрывная волна, рванувшая судно, хлыстом ударила по ушам и глазам офицера. Огромный столб воды поднялся между идущими впереди тральщиками, и грохот мощного взрыва мины прокатился по заливу. Конвой находился на траверзе мыса Юминда-Нина, уже захваченного противником. Придя в себя, Радченко услышал тревожные крики впередсмотрящих, докладывавших о появлении плавающих мин с разных курсовых углов. «Аэгна» все также шла в кильватере танкера №11, имея за кормой санитарный транспорт «Андрей Жданов». Радченко приказал сократить дистанцию до танкера и стал держать нос «Аэгны» в струе его винтов, чтобы уменьшить вероятность столкновения с плавающими минами. На траверзе «Жданова» виднелись мачты «Энгельса», прикрывавшего транспорт от возможных атак подводных лодок противника. Два катера МО, шедшие впереди конвоя, периодически сбрасывали глубинные бомбы, ведя профилактическое бомбометание — сигнальщикам постоянно мерещились перископы.

Столб воды, неожиданно поднявшийся между танкером и «Аэгной», заставил Радченко почти автоматически перевести машинный телеграф на «стоп». Предупредив тревожным свистком идущий сзади «Жданов», Радченко малым ходом стал отходить от танкера. Еще один столб воды встал в сорока метрах от левого борта танкера, затем другой — метрах в тридцати от правого. Грохот разрывов, свист осколков, зазвеневших о нос «Аэгны» - всё это подсказывало Радченко, что идет артобстрел. Но откуда? Кораблей противника в видимости не было. Огонь велся с берега. Видимо, немцы развернули уже на мысе Юминда береговую батарею — судя по столбам воды, не менее, чем шестидюймовую. К счастью, батарея стреляла очень неточно и вскоре прекратила огонь, видимо, экономя боеприпас для более «жирных» целей.

Конвой продолжал движение. Продолжая держать «Аэгну» в кильватере танкера №11, Радченко услышал почти одновременный крик своих сигнальщиков и впередсмотрящих: «Воздух!» Справа, на курсовом 170, на высоте 3-3,5 тысячи метров, параллельно курсу конвоя шли несколько пикирующих бомбардировщиков противника. Радченко видел, как ведущий самолет стал падать на крыло, заходя в атаку то ли на «Аэгну», то ли на танкер №11...

24 августа 1941, 17:00

Матрос Князев — комендор второго орудия на эсминце «Энгельс» — услышав сигнал «Дробь», стал разворачивать свое орудие по диаметральной плоскости корабля. Он уже устал ворочать тяжелую стопятку то на левый, то на правый борт в ответ на тревожные крики сигнальщиков: «Перископ справа по носу 40» или «Слева по корме 30. Ясно вижу перископ!» Подводные лодки мерещились постоянно. Сказывались годы предвоенного обучения, когда матросам и офицерам постоянно вдалбливали, что главную опасность для надводных кораблей Красного флота представляют подводные лодки.

Стоя на амортизационной подушке, Князев вращал штурвал горизонтальной наводки орудия, почему-то вспомнив, как еще до войны в Кронштадте в один из выходных дней, когда он был в увольнении и «тралил» девочек на танцплощадке в парке, туда неожиданно заявился командир эсминца, капитан 3-го ранга Васильев, со старшиною Стукаловым, исполняющим обязанности комиссара. Увидев, как неуклюже танцует Князев, командир подозвал его и сказал: «Хорошо бы вам подучиться танцевать, а то что это за моряк!» Да, только учиться танцевать и не хватало. Тут у орудия так натанцуешься, что и дорогу в Петровский парк забудешь. Рядом с Князевым толпились расчеты двух кормовых орудий: командир 2-го орудия Корнеев, комендоры Кузенин и Хурманенко и подносчик снарядов Наумкин — молчун, мечтавший поскорее вернуться в свою деревню где-то в Мордовии и все свободное время изучавший устройство трактора...

С правого борта эсминца возвышалась громада теплохода «Андрей Жданов». Палубы его были забиты эвакуируемыми легкоранеными. Они толпились на палубах, белея повязками.

Князев не мог толком сказать, что он услышал раньше: взрыв мины в тралах впереди идущих тральщиков, крик сигнальщика: «Слева по носу плавающие мины!» или команду: «Воздух!» Но он ясно видел, как с правого борта, из-под берега, вызывающе ревя моторами, выставив неубирающиеся шасси, как когтистые лапы огромных хищных птиц, на корабли каравана стремительно заходили пикирующие бомбардировщики с видимыми невооруженным глазом огромными знаками свастики на хвостовых стабилизаторах.

Князев видел, как два пикировщика ринулись на танкер №11. Через мгновение раздался взрыв огромной силы, и над кормой танкера взметнулось пламя. Судно стало стремительно крениться на левый борт и садиться на корму. Последнее, что успел заметить Князев, было то, что «Энгельс» стал описывать циркуляцию вправо, то ли обходя плавающие мины, то ли пытаясь зайти между берегом и конвоем, чтобы по возможности прикрыть суда от атак авиации. Князев не слышал взрыва мины, рванувшего под кормой эсминца. Он только успел почувствовать, как какая-то страшная сила оторвала его от орудия, подняла в воздух и грохнула об палубу, потащив по ней в потоке хлынувшей откуда-то воды. Князев потерял сознание...

24 августа 1941, 17:04

Капитан 3-го ранга Васильев, схватившись за поручни мостика, с трудом удержался на ногах. Стоявший на крыле мостика старшина Стукалов тоже успел за что-то ухватиться, а сигнальщика, стоявшего рядом с ним, выбросило за борт. Корабль подбросило из воды и резко опустило вниз. Огромный водяной столб обрушился на корму, разметав и смыв за борт расчеты кормовых орудий и торпедного аппарата. Корабль потерял ход, вышло из строя управление рулём, и эсминец стало сносить ветром на плавающие мины, которые остались у него на левом траверзе на расстоянии 40-50 метров.

Васильев приказал срочно отдать левый якорь. Дрейф корабля замедлился, но он продолжал покачиваться на волне без хода, оседая кормой. Связались с румпельным отделением. Находившийся там турбинист, старшина 1-ой статьи Гаврилов, доложил, что помещение заливается водой, которая дошла ему до груди. Единственный люк, через который он мог бы спастись, деформирован взрывом и не отдраивается; остальные люки, двери и горловины задраены снаружи. Вода продолжает прибывать, рулевые машины повреждены и затоплены водой. Гаврилов что-то продолжал кричать захлебывающимся голосом. На мостике разобрали только «Прощайте!», и через мгновение наступила тишина. Слыша захлебывающиеся крики Гаврилова, старшина Стукалов понял, что не забудет этого до конца жизни. Голос погибающего моряка будет всегда звучать в его ушах...

«Энгельс» продолжал дрейфовать, якорь держал плохо, корма все глубже погружалась в воду, верхняя палуба на корме уже затоплена до третьего орудия. К месту катастрофы подходили ледокол «Октябрь» и «МО-201». Последний пытался на ходу подобрать выброшенных взрывом за борт моряков «Энгельса». Капитан 3-го ранга Васильев приказал комиссару Сахно идти на ют, навести там порядок и эвакуировать тяжелораненых на подходящий охотник. Из машинного отделения доложили, что главные машины работают хорошо. Продолжают действовать опреснительные и испарительные установки. Магистрали целы, ни один сальник не парит. Хода нет, видимо, от того, что взрывом сорвало или сильно повредило винты...

24 августа 1941, 17:08

Придя в себя, матрос Князев услышал голос комиссара Сахно, отдающего какие-то распоряжения. Комендор лежал на палубе не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Рядом лицами вниз лежали убитые взрывом подносчик снарядов Наумкин и сброшенный с кормового мостика пулеметчик Бусько. Громко стонал раненый командир 3-го орудия Белов. Командира 2-го орудия Корнеева выбросило за борт, а комендор Кузенин, которого взрывная волна так же понесла за борт, успел ухватиться руками за фальшборт и, не в силах подтянуться, громко звал на помощь.

Матрос Хурманенко вытащил Кузенина на палубу и бросился помогать комиссару Сахно, который вместе с матросами из боцманской команды пытался футштоками отвести плавающую мину от борта корабля. Корпус мины оказался скользким, она только вращалась вокруг своей оси, не желая отходить от борта.

Эсминец продолжало сносить, вода на корме уже подбиралась ко второму орудию. Слышались чьи-то крики и тяжелая, смачная ругань. Затем по переговорным трубам прозвучала команда: «Всем собраться на полубаке! Приготовиться к эвакуации!»

Снова теряя сознание от боли, Князев почувствовал, как какие-то руки подхватили его и потащили в носовую часть корабля. Князев пришел в себя, лежа на шкафуте. Сахно куда-то исчез, зато слышался зычный голос начснаба корабля Баранова. Снова кто-то подхватил Князева, и комендор, опять теряя сознание, понял, что его передают на подошедший к борту эсминца морской охотник...

24 августа 1941, 17:15

Старшина Стукалов видел с мостика «Энгельса», как ледокол «Октябрь» малым ходом осторожно подводит свою украшенную внушительным кранцем корму под нос эсминца. Стоявшие на корме ледокола матросы готовились передать на эсминец толстенный буксирный конец с оганом-мертвяком. Зачем это нужно, Стукалов понять не мог: из разговоров командира, старпома и поднявшегося снова на мостик комиссара было ясно, что корабль обречен. На подошедший охотник уже были переданы секретные документы, а командир минно-торпедной боевой части получил приказ заложить подрывные патроны в первый артиллерийский погреб.

С правого борта к месту катастрофы подходил тральщик «ТЩ-45». Полубак эсминца поднимался все выше и с мостика Стукалов хорошо видел, как бушевало пламя над накренившимся танкером №11, возле которого сгрудилось несколько судов, сновали шлюпки. Теплоход «Андрей Жданов» пытался обойти это скопление судов. Видимо, и в него попала бомба: огромный столб дыма поднимался над госпитальным судном, завиваясь спиралью по мере циркуляции теплохода.

Стукалов видел, как два малых тральщика, идущих в голове конвоя, почти одновременно исчезли в огне, дыму и водяных столбах минных разрывов. Когда столбы воды исчезли, на поверхности моря не было никого и ничего: ни обломков, ни людей. И тут только Стукалов заметил, что конвой все еще бомбят самолеты противника. Три пикировщика, идя один за другим вниз по огромной дуге, пикировали на отчаянно маневрировавший транспорт «Даугава»...

24 августа 1941, 17:22

Капитан Брашкис с мостика «Даугавы» видел, как они приближаются: один за другим в довольно пологом пике. Или пилоты неопытные, или просто не желают показывать свое искусство против громоздкого неуклюжего транспорта. «Даугава» шла малым ходом, стараясь не наскочить на плавающие мины. Ее палубы были заполнены пассажирами и легкоранеными. Примерно полчаса назад, когда немецкая береговая батарея начала обстрел танкера №11, один из снарядов на перелете попал в корму «Даугавы», причинив незначительные повреждения и ранив осколками 8 пассажиров. Только что на глазах у всех стоявших на мостике и сгрудившихся на верхней палубе огненно-водяные смерчи в одно мгновение поглотили два головных тральщика, не оставив от них даже следа. После подрыва «Энгельса» и попадания авиабомбы в танкер №11 ордер конвоя распался, и Брашкис считал себя в праве действовать самостоятельно. Он направил транспорт туда, где только что погибли два тральщика, считая, что своей гибелью они расчистили ему путь.

Увидев самолеты противника, Брашкис еще какое-то мгновение надеялся, что их целью является не «Даугава». Поняв свою ошибку, Брашкис сжал зубы. Маневрировать на узкой протраленной полосе среди плавающих мин было почти невозможно. Приходилось выбирать между подрывом на минах и авиабомбами.

И все же, увидев самолеты прямо над головой, Брашкис круто положил руль вправо, закладывая крутую циркуляцию. Это спасло «Даугаву» от прямого попадания. Первая бомба рванула у правого борта. Осколками на палубе убило 38 пассажиров и 5 членов экипажа. Раздался вой ужаса и боли. Многие посыпались в море. Вторая — подняла огромный столб воды за кормой, убивая бросившихся в море, а третья — грохнула у самого левого борта. Осколками пробило борт и главную магистраль паропровода. Несколько человек обварило. Корабль окутало клубами дыма и пара, со свистом выходящего из пробитых магистралей под аккомпанемент криков и стонов раненых и обожженных пассажиров на верхней палубе, корабль остался на плаву. Старший механик «Даугавы» Пуц, старший машинист Берзин и кочегар Пинксис, несмотря на то, что их лица и руки были ошпарены, немедленно приступили к ремонту паропровода...

24 августа 1941, 17:34

Старшине Стукалову показалось, что «Энгельс» еще можно спасти. Корабль прекратил погружаться кормой. Из машинного отделения доложили, что кормовая переборка, хотя и вспучилась, воду держит хорошо. Поданный с ледокола «Октябрь» буксирный конец обернули вокруг носовых кнехт. Стоявшие у бортов «МО-201» и «ТЩ-45» стали медленно отходить. Капитан 3-го ранга Васильев пролаял в мегафон команду на «Октябрь» и ледокол самым малым ходом пошел вперед, натягивая буксирный конец.

В этот момент страшный взрыв мины под днищем в районе шкафута, казалось, разорвал эсминец пополам. Громом и огненным смерчем сдетонировал кормовой артиллерийский погреб. Высоко в небо взметнулся столб пламени, дыма и обломков. Рухнула грот-мачта, высоко в воздух взлетело сорванное со станины третье орудие. Подводную часть корабля от кормы до первой машины разорвало. Оба машинных отделения и четвертое котельное отделение мгновенно были затоплены водой, которая, круша переборки, с ревом стала заполнять корабль. Эсминец стал стремительно уходить в воду кормой вперед, свечой задирая нос.

Стукалов испуганно взглянул в безумные глаза командира. «Бросайся за борт», - крикнул ему капитан 3-го ранга Васильев. Прямо с высоты уходящего куда-то вверх мостика старшина бросился в море. Он сразу же почувствовал, как воронка от уходящего на дно «Энгельса» схватила и закрутила его, таща вниз. Он закричал, отбиваясь руками и ногами, стремясь отплыть как можно дальше от места катастрофы. Вынырнув на поверхность, Стукалов успел заметить нос эсминца, вертикально торчащий из воды, и услышал глухой рокот взорвавшихся котлов. Из разорванных цистерн эсминца хлестал мазут, заливая все вокруг.

И вдруг Стукалов услышал пронзительный рев сирены. Сначала он подумал, что капитан 3-го ранга Васильев остался на мостике и, погибая вместе с «Энгельсом», дает прощальную сирену. Но в тот же момент, не так уж далеко от себя, Стукалов увидел мелькнувшую в волнах рыжую шевелюру командира. Его почему-то занимала мысль о сирене. Кто включил ее? Видимо, успел подумать он, когда корабль опрокидывался, рычаги под собственной тяжестью откинулись назад, пошел пар — от того и начался такой рев. Старшине под руки попался толстый деревянный брус. Он схватился ^а него, оседлал и лег. Никаких кораблей вокруг не было. Сознание мутилось. Его начало рвать, желудок извергал мазут...[4]

24 августа 1941, 17:40

Теперь капитан-лейтенант Лисица понял, почему ему удалось догнать конвой: корабли стояли на месте, часть из них горела, другие спустили шлюпки, подбирая оказавшихся в воде людей. Еще издали с «Гидрографа» заметили дрейфующий с сильным дифферентом на корму эсминец «Фридрих Энгельс». Затем неожиданно над эсминцем вырос столб пламени, корабль мгновенно принял вертикальное положение и за несколько секунд был поглощен клокочущей вокруг него водой, извергая огонь, клубы дыма и пара, ревя, как показалось Лисице, наподобие погибающего огромного зверя. Мгновение — и над поверхностью моря осталось только облако пара. Покрытая мазутом вода клокотала, булькала, чавкала, как ненасытное чудовище, закручиваясь в огромном водовороте. На «Гидрографе» все без команды сняли фуражки.

Невдалеке от места гибели «Энгельса» лежал на борту танкер №11. На палубе сотни людей удерживались за различные надстройки, многие плавали в нефти среди обломков. Странно, что не было пожара. Подойдя к гибнущему судну, Лисица присоединился к одинокому тральщику, пытавшемуся осуществлять спасательные работы. Теперь он, капитан-лейтенант Лисица, стал старшим в конвое и должен был принять решение, что делать дальше. Но пока «Гидрограф» набивался спасенными. Почти все помещения судна превратились в до отказа заполненные лазареты, где оказывалась помощь тяжелораненым. Остальные — забили верхнюю палубу, все проходы и коридоры небольшого судна...

24 августа 1941, 17:50

Старший лейтенант Радченко с тревогой поглядывал в небо. Скученность судов каравана у места гибели танкера и эсминца представлялась ему очень опасной. «Аэгна» тоже спустила свои шлюпки и принимала участие в спасении людей с танкера. Особенную тревогу вызывал теплоход «Жданов», забитый ранеными. В него уже попала бомба, убив многих на верхней палубе и вызвав сильный пожар. Тревога увеличивалась еще и потому, что Радченко не знал, кто является старшим в караване. Был командир «Энгельса» капитан 3-го ранга Васильев, но сейчас, после гибели эсминца, способен ли он выполнять свои обязанности? Да и на каком корабле он находится? Во всяком случае, с ледокола «Октябрь», который в момент катастрофы находился ближе всех к «Энгельсу», не поступало на этот счет никаких сигналов. Возможно, Васильев погиб вместе со своим кораблем.

Увидев подошедший «Гидрограф», Радченко запросил его семафором о дальнейших действиях. В ответ на запрос на мачте «Гидрографа» поднялся флаг старшего каравана. Подведя «Аэгну» малым ходом к «Гидрографу», Радченко провел своего рода короткое совещание с Лисицей. Было решено, что «Аэгна» проведет «Жданов» дальше по курсу в какое-нибудь относительно безопасное место, оставив все шлюпки здесь для спасения людей, а затем вернется за своими шлюпками.

Спуская на ходу шлюпки, которые одна за другой отходили в сторону погибающего танкера, Радченко, по совету своего политрука Колобутина, послал с ними двух бывших у него на борту эстонцев Удраса и Тамменяги, чтобы те служили переводчиками, так как на борту танкера №11 находилась целая эстонская воинская часть.

«Аэгна», все еще идя малым ходом, сопровождаемая двумя катерами «МО», зашла вперед «Андрея Жданова» и повела его за собой. С левого борта «Аэгны» стояла без хода, вся окутанная клубами пара, подбитая «Даугава». Радченко приказал запросить: «Нуждаетесь ли в помощи?» С «Даугавы» ответили: «Нет»...

24 августа 1941, 18:00

Капитан Брашкис облегчённо вздохнул. Из машины доложили, что ремонт паропровода закончен, и судно может дать ход. С высоты мостика Брашкис осмотрел палубу «Даугавы». Убитых сложили под брезент на корме. Раненым оказывалась посильная помощь. Буфетчица «Даугавы» Альма Хорст, вместе с несколькими добровольцами из числа экипажа транспорта, раздавала на верхней палубе пассажирам галеты и кипяток. Сколько человек выбросились за борт или были выброшены взрывами — осталось неизвестным и неизвестно, удастся ли это когда-нибудь уточнить.

Брашкис дал по переговорной трубе команду в машину: «Малый вперед!», и продублировал команду машинным телеграфом. «Даугава» двинулась вслед удалявшемуся «Жданову», стараясь держаться в его створе. Брашкис перевел телеграф на «Средний вперед» и в этот момент услышал крик сигнальщика: «Воздух!» Два «юнкерса» в крутом пике падали на транспорт. Первая бомба с грохотом разорвалась у правого борта в районе носовой надстройки. Взрывом снесло половину командного мостика и спасательные шлюпки правого борта. В ходовой рубке все были сбиты с ног. Вместе с половиной мостика за борт унесло несколько сигнальщиков. Та же судьба постигла пассажиров, толпившихся у спасательных шлюпок. Носовая надстройка оказалась разрушенной и пылала.

Капитан Брашкис сам бросился к штурвалу. Неуправляемое судно стало закладывать циркуляцию влево. Брашкис закрутил штурвал, выправляя курс, но в этот момент вторая бомба грохнула у левого борта ближе к корме. Судно рвануло. Легкораненые, сгрудившиеся на палубе, с воем посыпались за борт.

Буфетчица Альма Хорст в этот момент делала перевязку легкораненому в предыдущем налете бойцу, когда взрывная волна и обрушившийся на палубу огромный столб воды подхватили ее, перебросили через фальшборт и кинули в воду. Оказавшись в воде, девушка закричала, зовя на помощь. Вокруг море кишело от человеческих голов. Стоял крик, переходящий в вой. Горящая «Даугава», волоча за собой хвост черного дыма, быстро удалялась. Альма почувствовала, что теряет сознание. Она пришла в себя от боли в голове. Кто-то схватил ее за волосы и тянул вверх. Прошло некоторое время, когда Альма поняла, что находится на палубе маленького тральщика, забитого людьми. Она лежала голой, среди голых и полуголых мужчин, измазанных кровью, мазутом и испражнениями. Кто-то стонал, кого-то бешено рвало. Переполненный людьми тральщик сидел в воде почти по верхнюю палубу. Малым ходом тральщик подошел к стоящему невдалеке от лежавшего на борту и все еще не желавшего тонуть танкера №11 маленькому каботажному эстонскому пароходику «Саарема» и стал передавать на него спасенных.

Альма почувствовала, как кто-то подхватил ее и куда-то понёс. Девушка потеряла сознание и очнулась от жжения в горле. Какой-то человек, что-то говоря по- эстонски, вливал ей столовой ложкой спирт в полуоткрытый рот. Альме выдали матросскую робу и брюки. У нее едва хватило сил одеться, и она снова в изнеможении опустилась на палубу, переполненную стоящими, сидящими и лежащими людьми. Откуда-то доносился пронзительный детский плач, шипение пара. Пахло горелым маслом.

Альма так и не поняла, что случилось, как страшный взрыв разорвал маленький пароходик пополам. Грохот и темнота обрушились на нее, и все исчезло, как в лавине горного обвала...

24 августа 1941, 18:30

«Торпедные катера противника!» - пролаял сигнальщик на мостике «Аэгны». Старший лейтенант Радченко вскинул к глазам бинокль. Три шюцкоровских катера, стремительно появившись из-за горизонта, ринулись на суда, сгрудившиеся вокруг танкера №11, и, совершив последовательно разворот влево, выпустили торпеды. Радченко видел, как в грохоте торпедных взрывов, поднявших столбы пламени, воды и обломков, исчезли два каботажных эстонских парохода. Мгновенно исчезли, как будто их и не было. Как тральщики час назад.

Между тем финские катера, чуть подправив курс после разворота влево, столь же стремительно кинулись на «Аэгну» и теплоход «Андрей Жданов». «Три катера противника! Курсовой 15 левого борта!» — срывающимся голосом снова прокричал сигнальщик. Катер «МО», идущий с правого борта «Аэгны», обрезав нос плавбазы, устремился наперерез финнам. За ним, чуть отстав, полным ходом пошел второй охотник. Расстояние между сближавшимися катерами молниеносно сокращалось.

На «Аэгне» затаили дыхание: чем кончится этот бой двух малых охотников против трех торпедных катеров противника? Но, верные своей тактике, финны неожиданно отвернули и скрылись на север к опушкам родных шхер, чтобы дозаправиться топливом, принять торпеды и подождать более удобного случая. На «Аэгне», приветствуя возвращающиеся катера, кричали «Ура», махали руками и фуражками. Радченко посмотрел на часы: пора уже возвращаться за своими шлюпками. Минное заграждение вроде бы форсировано и можно рискнуть, чтобы «Жданов» самостоятельно шел по курсу.

Мысли старшего лейтенанта были прерваны сигналом воздушной тревоги. Четыре пикирующих бомбардировщика, появившись со стороны южного берега, описывали круг прямо над «Ждановым» и «Аэгной». Неожиданно разделившись, они ринулись в атаку: двое — на «Жданов», двое — на «Аэгну». Бомбы рванули далеко по правому борту и, когда «Жданов» и «Аэгна», выходя из крутой циркуляции влево, ложились на курс, бомбардировщики, разочарованно ревя моторами, уже уходили на юг.

Радченко приказал передать семафором на «Жданов»: «Следовать по курсу! Иду на спасение людей к танкеру!» На «Жданове» еще не успели отрепетовать сигнал, как тревожные свистки и крики сигнальщиков возвестили о новом воздушном налете. На этот раз семерка «юнкерсов» приближалась с северо-западного направления. Шесть из них ринулись на «Жданов», а один пикировщик, включив для устрашения сирены, стал, как ястреб, падать на «Аэгну». Рванув телеграф на себя, Радченко приказал положить руль право на борт. Бомба грохнула метрах в двадцати слева по носу. Судно рвануло, нос до самой рубки накрыло волной, положившей плавбазу с борта на борт. Стараясь удержаться на ногах, Радченко успел заметить, как шестеро пикировщиков, построившись кольцом, кружатся над «Ждановым», поочередно пикируя на беззащитное судно. Стена воды от близких разрывов авиабомб закрыла плавучий госпиталь. Сердце у Радченко сжалось. Если «Жданов» с таким количеством раненых на борту будет утоплен, спасти не удастся никого — на «Аэгне» нет ни одной шлюпки...

24 августа 1941, 19:00

Увидев шестерку «юнкерсов», кружащуюся в зловещем хороводе над его судном, капитан-лейтенант Елизаров в какой-то момент подумал, что это уже конец. В предыдущих атаках он делал возможное и невозможное, чтобы уклониться от авиабомб, и ему удалось избежать прямых попаданий. Но и близкие разрывы авиабомб наделали много бед. «Жданов» получил 38 пробоин, обе перевязочные были разрушены, вспыхнул крупный пожар, который удалось потушить с большим трудом. На верхней палубе многие были убиты, многих выбросило за борт, многие выбросились сами. Не выдерживали нервы у измученных людей, когда очередной пикировщик, ревя моторами и воя сиренами, стремительно падал на госпитальное судно, поливая его огнем из пушек и пулеметов, а затем, сбросив бомбу, с воем выходил из пике почти на высоте мачт парохода.

Спасало, ох как спасало то, что не было у немцев на Балтике опытных морских пилотов, что заходили они в атаку по одному из кольца, давая возможность маневрировать. А умели бы они, как японцы и американцы, по четыре с разных курсовых, тогда — крышка, тогда никуда и не сманеврируешь. Впрочем, ни японцы, ни американцы все, что умели, еще в бою не испытали, а вот перебрось немцы свою знаменитую 33-ю эскадру «штукасов» из Средиземного моря на Балтику, то, как не кошмарны были потери и без того, вообще страшно подумать, что могло бы произойти...

Первый «юнкерс», вывалившись из «кольца», заваливаясь на крыло, стал падать на «Жданов». Захлебывались огнем пулеметы на охотниках, но их огонь был совершенно неэффективен. Наметанным глазом капитан-лейтенант Елизаров заметил, что неправильно выбрал немец точку завода и бомба упадет за кормой. Не сбило бы только руль и не повредило бы винты. Елизаров скомандовал самый полный вперед, начав циркуляцию влево, чтобы защитить корму от прямого гидравлического удара. Как он и предполагал, бомба взорвалась справа по корме метрах в тридцати. Судно рвануло, закорёжило, казалось, подбросило из воды, и «Жданов», как испуганный конь, стал быстро набирать ход, на этот раз описывая циркуляцию вправо.

Вторая бомба рванула метрах в десяти от правого борта. С визгом застучали по палубам и надстройкам осколки, застонали изрешеченные борты, пароход резко повалило на левый борт. Уже не стоном, а каким-то общим всхлипом отозвалась стоящая на палубах толпа легкораненых и пассажиров. «Жданов» почти лёг на левый борт, и Елизарову показалось, что пароход уже не выпрямится. Он видел, как, сорвавшись с палубы, катятся за борт десятки людей: живые вперемежку с мертвыми и умирающими.

Судно еще лежало на левом борту, когда очередной пикировщик с предельно малой высоты сбросил третью бомбу. Бомба была нацелена точно и наверняка попала бы прямо в середину палубы, находясь корабль на ровном киле. Но «Жданов» продолжал мучительно долго лежать на левом борту, и взрыв бомбы пришелся метрах в семи от почти вертикально стоящей над водой палубой парохода. Взрывом в нескольких местах проломило палубу, захлестнуло водой дымовую трубу, снесло за борт уже разбитые в предыдущих налетах спасательные шлюпки левого борта. Но ударная волна сделала и доброе дело. Судно стало медленно выпрямляться, стало на ровный киль и повалилось на правый борт. Находившиеся на палубе люди, представляющие из себя уже одну бесформенную, мокрую, черную воющую массу, стали сползать на противоположный борт. Просто чудо было, что из них еще кто-то ухитрился уцелеть и удержаться на палубе. На мостике все были сбиты с ног. Неуправляемое судно вильнуло вправо, разворачиваясь поперек волны и тяжело раскачиваясь с борта на борт.

Вскочив на ноги, капитан-лейтенант Елизаров бросился к штурвалу. Кровь заливала ему глаза. Видимо, он обо что-то ударился головой, но в горячке этого не почувствовал. Рулевой и вахтенный штурманы лежали в углу ходовой рубки то ли мертвые, то ли оглушенные. По переговорной трубе Елизаров справился, как дела в машине. Ему спокойно ответили, что все в порядке. Корпус держит, подводных пробоин нет. То, что «Жданов» какое-то время никем не управлялся, дрейфуя по воле ветра и волн, видимо, сбило немецких пилотов с толку. Три бомбы одна за другой упали далеко по носу с правого борта. С удовлетворением глядя, как оседают столбы воды от разрывов авиабомб, и ощущая, как послушно судно реагирует на все движения руля, Елизаров впервые с момента налета попытался представить себе, что творилось несколько минут назад в операционных, перевязочных, в палатах и коридорах, набитых тяжелоранеными...

Хирург Богаченко не помнил, сколько он пролежал без сознания. Очнулся он от острой боли в затылке. Перед глазами плыли какие-то красные и синие пятна. Чей-то голос, очень далекий, как ему показалось, спрашивал, как он себя чувствует и может ли встать. Память, медленно пробиваясь через раскалывающуюся от боли голову, восстанавливала картину того, что произошло.

С момента выхода из Таллинна Богаченко не отходил от операционного стола. Раненые шли конвейером. Единственной анестезией была водка. Сестры давали стакан водки раненым минут за десять до операции. Затем два санитара-матроса клали раненого на операционный стол, один наваливался ему на ноги, второй прижимал к столу голову и руки. Два других матроса поддерживали Богаченко, и он приступал к операции. Раненые заходились криком от боли. Это было хорошо: крик — лучшая гарантия от шока. Богаченко не реагировал на крики. Кричали оперируемые, кричали и стонали те, кому уже была сделана операция. Они лежали на тонких, пропитанных кровью, гноем и мочой матрицах, а некоторые и прямо на палубе — живые, еще живые и уже умершие.

Осколки и пулеметные трассы, пробив без труда тонкие переборки, искромсали почти всех находящихся в операционной. Богаченко уцелел чудом, двое его ассистентов были убиты. Вспыхнул пожар. В густом дыму Богаченко выскочил из помещения. Плотный дым стоял в поперечном коридоре. Казалось, что весь теплоход охвачен огнем. В дыму метались матросы пожарного дивизиона. Мощные струи воды сокрушили остатки операционной, обмыв трупы только что прооперированных Богаченко. Теплоход дрожал, грузно раскачиваясь. В дыму слышался голос начальника госпитального судна Лещева, отдающего распоряжения медперсоналу. Судя по его командам, и вторая операционная была также разрушена. Разбиты были перевязочные и пункты первой помощи.

Богаченко выскочил на верхнюю палубу. Жадно глотнул сырой воздух, успев заметить, что почти все корабли конвоя сгрудились у какого-то тонущего корабля. Подбежавшая медсестра, радостно выразив свое удивление по поводу того, что Богаченко остался жив, сказала, что его ищет Лещев.

Решительный и энергичный начальник госпиталя уже разворачивал в нижних помещениях новые операционные и перевязочные пункты. В помещениях еще стоял дым, пахло горелой краской и горелым мясом. Медсестры и санитары проверяли оставшихся в разбитых операционных. Это было чудо войны, что хоть кто-то из них еще был жив. Палубой ниже Богаченко встретил Лещева. Доктор был мрачен, измазан в копоти и крови. Обе установки по переливанию крови разбиты, сообщил он, погибло много лекарств и медикаментов. Кончается перевязочный материал. Кровь на повязках разлагается, увеличивается опасность заражения. Нужно спасти, кого можно еще спасти. Кислород, кислород! Больше использовать кислород... и спирт.

Во вновь развернутой операционной Богаченко продолжал оперировать раненых. Двое поддерживали его, двое — раненого, двое — ассистировали. Кто-то вошедший рассказал, что погиб «Энгельс», танкер, «Даугава» и еще какой-то пароход. Богаченко взглянул на часы. Семь часов вечера. Это значит, что он уже 15 часов не отходил от операционного стола. Перед ним положили нового раненого. Медсестра прочла карточку: Медведев Никанор Васильевич, 1922-го года рождения, проникающее ранение в грудь, задето легкое, контузия живота, левая нога перебита в голени. Ранен 18 августа, поступил в госпиталь 24 августа.

Кто-то бежал по коридору, крича: «Налёт! Налёт!» «Бомбить сейчас будут, товарищ военврач», — сказал один из поддерживающих Богаченко матросов, с тревогой глядя в потолок. «Крепче держите меня», - приказал хирург, склоняясь над раненым.

Палуба под ногами задрожала, судно заходило ходуном, стон людей слился с жалобным стоном бортов и переборок. Мигнуло освещение. Рука Богаченко со скальпелем застыла в воздухе. В следующий момент страшный удар сбил с ног и его, и державших его матросов. Раненого сбросило с операционного стола. Теплоход резко повалился на левый борт. Прооперированные, ужасающе молча, покатились и сползли к левому борту. Свет погас. Послышался звон разбиваемого стекла, крики. Кто-то упал на Богаченко, он стукнулся обо что-то головой и потерял сознание.

Придя в себя, он почувствовал, что теплоход выпрямляется и тут же ложится на правый борт. Вскочив на ноги и ступая в темноте по чьим-то телам, хирург выскочил в коридор. В синем свете блеклых ламп аварийного освещения, похожие на призраков из самых страшных фантасмагорий Уолесса, по коридору, извиваясь, ползали раненые. Считая, что судно гибнет, они смяли санитаров и бросились в коридор, надеясь добраться до верхней палубы. Тщетно санитары пытались остановить их. Паника передалась медперсоналу. Все пытались добраться до трапов, ведущих наверх. Отчаянные крики, тяжелый мат, звон, скрежет металла — все слилось для Богаченко в единый вой. Теплоход снова подбросило. Палуба вновь ушла из-под ног хирурга. Он упал, ударился о переборку и снова потерял сознание...

Приходя в себя, Богаченко почувствовал, как чьи-то руки поднимают его с палубы. Где-то вдалеке, как ему показалось, слышался голос Лещева: «Кислород! Всем тяжелораненым кислород! Навести порядок! Мертвых на верхнюю палубу!» Зажегся свет. В операционной царили хаос и разгром. Живые и мертвые лежали вперемежку друг на друге. Откуда-то лилась вода. Теплоход еще тяжело раскачивался, но шел на ровном киле. Богаченко подошел к операционному столу. Никанор Медведев был сброшен на пол и лежал лицом вниз. Богаченко приказал снова положить его на стол и приготовить инструменты. Боец был без сознания, но еще жив. Склоняясь над ним, Богаченко подумал, что столько пережив, сколько пережил этот солдат, заслуживаешь право на жизнь...