Таллиннский переход

«Основной особенностью, отличающей текущую войну от войны 1914-1918 годов,— вещал личному составу флота член-корреспондент Иванов,— является то, что Советский Союз, последовательно осуществляя свою борьбу за мир, успешно противостоял всем провокационным маневрам, рассчитанным на втягивание его в орбиту второй империалистической войны. Великая социалистическая держава, осуществляющая под руководством партии Ленина-Сталина внешнюю политику, прямо противоположную по своим принципам политике империалистических держав, продолжая свою неизменную борьбу за мир, перед лицом нарастающей войны проводит политику нейтралитета. Расчеты англо-французских поджигателей войны на будущий советско-германский конфликт не оправдались. Отношения между обеими странами были урегулированы на основе пакта о ненападении от 23 августа и договора о дружбе и границе от 28 сентября 1939 года.

Англо-французский блок 3 сентября 1939 года начал войну, против Германии. Но эта война на море, так же как на суше и в воздухе, отнюдь не застала Германию неподготовленной... Необходимо использовать опыт войны на море применительно к растущему, могучему флоту, который строит наша страна под руководством ленинской партии, под личным руководством товарища Сталина для грядущих победных боев за дело коммунизма...»

22 июня застало «Гордый» на рейде Роя в Усть-Двинске. По левому борту эсминца возвышалась серая громада только что вступившего в строй крейсера «Максим Горький», а по правому — стояли на якоре родные братья «Гордого»: эсминцы «Гневный» и «Стерегущий». Томительно долго на «Кирове», стоявшем в устье Даугавы, шло совещание командиров кораблей и замполитов. Наконец, в 17 часов 57 минут «Максим Горький», подняв вымпел начальника штаба ОЛС капитана 2-го ранга Святова, в сопровождении «Гордого», «Гневного» и «Стерегущего» вышел из Рижского залива и проследовал через Ирбенский пролив. Их курс лежал на север к устью Финского залива. Там, на линии Ханко-Осмуссаар, минные заградители «Марти» и «Урал», лидеры «Ленинград» и «Минск» под прикрытием эсминцев «Карл Маркс», «Артём» и «Володарский» ставили мины. Отряд Святова должен был прикрыть минную постановку.

Быстроходные корабли шли без сопровождения тральщиков с выставленными параванами. Обстановка была напряжённой. Ждали встречи с надводными кораблями противника, ожидали и атаки самолетов. На мостике «Гордого», рядом с Ефетом, тревожно вглядывался в горизонт командир дивизиона эсминцев, капитан 2-го ранга Солоухин. Впереди и несколько правее «Гордого» вырисовывался силуэт «Гневного», идущего головным. Белел бурун за его кормой, легкий дымок, вырываясь из трубы, пугливо прижимался к воде. Справа на траверзе, разрезая воду острым форштевнем, грузно шел флагман-крейсер «Максим Горький»: стволы зенитных орудий сердито воткнулись в небо, от массивного корпуса широким веером разбегались волны. А дальше, за крейсером, в дымке виднелся силуэт «Стерегущего». Ход — 22 узла, курсы — переменные. Размерно гудели машины, привычно пахло дымом и горелым мазутом. Тревожно и радостно бились сердца: каждую минуту мог начаться бой с появившимися на горизонте немецкими линкорами и тяжелыми крейсерами — бой, которому была подчинена вся их жизнь с первого курса училища...

И вдруг тихое море рванулось от оглушительного раскатистого взрыва. Тревожно загудел корпус «Гордого». Капитан 3-го ранга Ефет услышал испуганный крик сигнальщика: «Взрыв на эсминце «Гневный»! и метнулся к ограждению мостика: на месте «Гневного» он увидел клубы пара и медленно оседавший огромный столб воды. Окутанный туманом брызг и испарений «Гневный» — первенец всей серии «семёрок» — беспомощно раскачивался на волнах. На палубе и надстройках метались люди, в воде вокруг корабля чернели головы выброшенных взрывом за борт. Ефет инстинктивно перевел ручки телеграфов на «стоп», а затем на «полный назад». «Гордый» задрожал от резкого изменения режима хода. Мостик сильнее заволокло дымом, на головы из труб полетела гарь. Над «Гневным» взвились красные ракеты: призыв к помощи. Над ходовым мостиком «Гневного» поднялся сигнальщик, лихорадочно махая флажками: «Начальнику штаба. Хода не имею, в корпус поступает вода. Нуждаюсь в помощи». Через минуту с «Максима Горького» передали приказ командиру «Стерегущего», капитану 3-го ранга Збрицкому, оказать помощь «Гневному». Но «Стерегущий» не мог выполнить приказ — на нём царила обстановка весьма близкая к панике, а капитан 3-го ранга Збрицкий, пытаясь навести порядок, подобно пирату старых времен, бегал по мостику с пистолетом в руках.

Тогда Ефет, видя, что и на «Стерегущем» тоже что-то случилось, получив разрешение Солоухина, сам решил оказать помощь «Гневному». Выставив вперёдсмотрящих и наблюдателей по бортам и приготовив шлюпку к спуску, «Гордый» медленно, толчками приближался к тому месту, где несколько минут назад «Гневный» наткнулся на свою смерть. Напряженная тишина стояла на ходовом мостике. Все понимали, возможно, еще бессознательно, что кавалерийская лихость, с которой отряд мчался на долгожданную встречу с немецкими линкорами, привела его на минное поле, заблаговременно и незаметно выставленное противником в разгар белых ночей...

Наконец, нос «Гордого» приткнулся к корме «Гневного», и они сошлись корпус к корпусу — два брата, исходившие вместе не одну тысячу миль в условиях нечеловеческих морозов и зимних штормов финской войны. Стонали и кричали раненые. Вокруг «Гневного» сиротливо плавали матросские койки, аварийный лес, щепки; кричали и взывали о помощи выброшенные за борт люди. Не верилось, что это - тот самый «Гневный», который еще несколько минут назад так браво шел головным в строю кораблей. Теперь — с оторванным носом, исковерканными взрывом магистралями, кабелями, листами бортовой обшивки и палубами — он, словно обезглавленная птица, раскачивался на волнах.

На корму «Гневного» спустили шторм-трап, и по нему на борт подорвавшегося эсминца поднялись комдив Солоухин и командир БЧ-У «Гордого» капитан-лейтенант Дергачёв с аварийной партией матросов. Старпом «Гневного» капитан-лейтенант Дмитриев и комиссар Лужин доложили обстановку: убит командир БЧ-5 Ильин и политрук Васильев. Погибли 18 матросов и старшин. Тяжело ранены: командир корабля капитан 3-го ранга Устинов, лейтенанты Свидельский и Баландин, главный боцман Зайцев и много матросов, точное число которых уточняется. Борьба за живучесть, несмотря на все принятые меры, не принесла успехов: вода ломала переборки и затопляла одно помещение за другим.

Распорядившись начать эвакуацию раненых, Солоухин и Дергачёв спустились в машинное отделение «Гневного». Быстро разобравшись, что спасти эсминец уже невозможно, Солоухин доложил об этом на «Максим Горький» Святову. Святов, заслуживший в первые же дни войны свою печально знаменитую кличку «Иван Топитель» за отдаваемые без минуты колебаний приказы добивать поврежденные корабли, распорядился снять с «Гневного» команду, а корабль затопить. На носилках пеньковыми канатами начали поднимать на приспустивший флаг «Гордый» убитых и раненых. Палуба «Гордого» заполнилась воющими и стонущими, наспех забинтованными, обожженными и контуженными моряками «Гневного», многие из которых находились в состоянии шока.

Пока фельдшеры обоих эсминцев Бурбан и Пахоменко делали все возможное, чтобы поскорее распределить раненых по помещениям и каютам, тревожно поглядывавший на небо Солоухин приказал Ефету поспешить с отходом. Отходя малым ходом от «Гневного», Ефет увидел высоко в разрыве облаков два самолета, идущих на юг. Толком опознавать самолеты на кораблях никто не умел. Решили, что это самолеты противника. Дали залп из зениток. Самолеты скрылись в облаках. Занятые самолетами все на мостике «Гордого» неожиданно вздрогнули от тяжелого взрыва. Высокий огненный смерч взметнулся выше матч крейсера «Максим Горький». Когда вода опала, все увидели, что у «Максима Горького» оторвана носовая часть по первую башню. Ужас и оцепенение, близкие к шоку, прорвавшимся в общем, похожем на вой, крике, охватили всех на «Гордом».

На подорвавшемся крейсере у кого-то, то ли у самого Святова, то ли у командира крейсера капитана 2-го ранга Петрова, то ли у сигнальщиков от ужаса начались галлюцинации, поскольку на мачте «Максима Горького» поднялся сигнал: «Вижу подводную лодку противника». Идущий малым ходом «Гордый» на этот сигнал никак не мог отреагировать, но «Стерегущий», на котором капитану 3-го ранга Збрицкому удалось водворить порядок, начал сбрасывать глубинные бомбы. Они рвали море на части, устремляя к небу бело-зеленые султаны. Море стонало.

В 4 часа 47 минут к грохоту глубинных бомб присоединился взрыв мины в параване «Гордого». Корпус корабля сильно подбросило вверх, а затем накрыло волной. Погас свет. Ефет и все стоящие на мостике были сбиты с ног. Взрывом выбросило за борт матроса Немирю, но его тут же вытащили, схватив за волосы. Взрыв и наступившая темнота привели к панике. Ничего не соображая, матросы метались по кораблю. Многие бросались за борт. В темном кубрике электромеханической боевой части, куда поместили большую группу моряков из еще не опомнившегося экипажа «Гневного», началось настоящее безумие. Потеряв контроль над собой, обезумевшие от страха люди, давя друг друга в полной темноте, кинулись к трапу, ведущему на верхнюю палубу. Воем и хрустом костей огласились внутренние помещения «Гордого». Страшная давка на трапе не давала возможности вырваться наверх.

Старшина 1-ой статьи Анисимов и несколько матросов «Гордого» преградили им путь, пустив в ход деревянные кувалды для забития клиньев при заделке пробоин. Гулкие удары кувалдами по головам, ругань, вопли, тяжелая матерная брань смешались в темноте. Загоняя матросов «Гневного» обратно в кубрик, Анисимов обещал размозжить голову каждому, кто попытается без команды выйти на верхнюю палубу.

Через 10 минут на корабле вновь появился свет, заработали механизмы. Эсминец малым ходом, почти на ощупь, выбирался с минного поля. Ефет, сжав ручки телеграфа, был готов мгновенно рвануть их назад, если придется остановить корабль.

В 6 часов 2 минуты почти у самого левого борта коротко сверкнул второй взрыв. Ефету показалось, что залпом ударили сразу несколько орудий. Нос эсминца сначала подняло вверх, затем выгнуло среднюю часть палубы. «Гордый» задрожал и заскрежетал изгибающимся корпусом. Вылетели из гнезд репитеры гирокомпаса. В кают-компании сорвало с креплений столы. Лопнули плафоны освещения. Вышли из строя оптические приборы. Вновь погас свет. Остановилась вторая машина. В помещение третьего котельного отделения и в машины хлынула вода. Многим казалось, что это уже конец. Но на этот раз паники не было. Люди остались на своих местах. Шла яростная борьба за живучесть: крепились переборки, заводились пластыри. Все водоотливные средства работали с полной нагрузкой.

Едва живым выбрался «Гордый» с минного поля, а изуродованный корпус «Гневного» все еще покачивался на волнах. С идущего задним ходом искалеченного «Максима Горького» поступил приказ «Гордому» добить «Гневный» артогнём. Побледнев, артиллерист «Гордого», старший лейтенант Дутиков, дал установку и четыре стотридцатки эсминца сделали первый за время войны залп и не по противнику, а по собственному собрату. Залп за залпом давал «Гордый», в клочья разрывая все довоенные иллюзии и доктрины. После четвертого залпа на «Гневном» вспыхнул сильный пожар. Увеличивая дистанцию, «Гордый», не прекращая огня, отходил малым ходом. Пожар на «Гневном» все больше разгорался, а затем море снова вздрогнуло от страшного взрыва. Высоко взметнулся огненный смерч в сгустках черного дыма и летящих обломков. Когда столб огня и воды осел, «Гневного» на поверхности не было. Сняв вместе со всеми фуражку, капитан 3-го ранга Ефет понял, что, что бы не случилось в будущем, он никогда в жизни не забудет этого первого боевого выхода в море. Не знал он только, что жить ему и его кораблю судьбою было отмерено чуть меньше пяти месяцев.

На буксире канонерской лодки «Москва» «Гордый» пришёл в Таллинн для ремонта полученных повреждений, что было большим сюрпризом для штаба флота, куда поспешили сообщить, что «Гордый» погиб вместе с «Гневным». Видимо, кто-то на «Максиме Горьком» решил на всякий случай подстраховаться. События последующих полутора месяцев запечатлелись в памяти Ефета как какой-то багрово-чёрный сон, сон человека, заснувшего после долгой бессонницы с острой зубной болью. Столбы воды, обрушивающиеся на палубу от близких попаданий авиабомб; метание по Рижскому заливу; матросы, перебравшиеся в кормовые кубрики на случай новых подрывов на мине; плачущий на корме «Гордого», обожженный, измазанный мазутом, потерявший фуражку капитан 3-го ранга Письменный — командир «Сердитого», с которого «Гордому» пришлось, как и с «Гневного», снимать команду; повреждение винтов о грунт в проливе Виртсу; доковый ремонт в Таллинне...

11 августа «Гордый» вышел из дока, и вскоре ему «нарезали» сектор обстрела между Нымме и Пиритой. Две недели у всех на эсминце, стоявшем в Минной гавани и постепенно отдававшем одного за другим матросов своего экипажа в мясорубку сухопутного фронта, затаенно теплилась надежда, что противник не войдет в зону действия их не такой уж крупной артиллерии. Надежда эта таяла с каждым днем, а 24 августа эсминцам поступил приказ флагарта флота капитана 1- го ранга Фельдмана, переданный через флагманского артиллериста ОЛС Сагояна: выдвинув на берег корректировочные посты, открыть огонь по наступающему противнику. Огонь «Гордого» успокаивал Ефета. Наконец-то его корабль наносит реальный урон противнику. Если и не его кораблям, то хоть танкам и пехоте. Кончились мучительные дни хаоса и неразберихи — наконец, реальное дело.

На мостик поднялся военком эсминца Носиков. Он только что закончил политбеседу со свободными от вахты. Уже два месяца в глазах матросов, привыкших ничего не говорить вслух, светился немой вопрос: что же происходит? Почему поражения следуют за поражениями? Почему бежит сухопутная армия? Почему так нелепо используется флот? Привычные довоенные ссылки на троцкистов, на бухарино-зиновьевский блок, на кулаков и вредителей всех мастей, на врагов народа всех оттенков и даже на международный империализм уже не годились. А нового ничего не было. Пришлось прибегнуть к старому, веками оправдывавшему себя приему — затронуть чуткие, хорошо реагирующие на любое прикосновение струны великорусского национализма. Россия — мать наша! Сколько раз она подвергалась нашествию. Вставайте, люди русские! Александр Невский, Дмитрий Донской, Иван Грозный, Петр Великий, Суворов, Кутузов, Нахимов, Скобелев и Макаров, как выпущенные из тюрьмы духи после двадцатипятилетнего заключения, замелькали на плакатах, заставках боевых листков, стенгазет, многотиражек, врывались в центральную прессу. Правда, муки Дмитрия Донского перед бранью с Мамаем смотрелись несколько абстрактно в условиях конкретной военной катастрофы, но всё-таки эта линия действовала.

Слово «Россия», почти запрещённое в течение двух десятилетий, снова получило право на существование и своим могучим звучанием вдохновляло измученных морально и физически людей. Идея, вбиваемая в головы тысячелетиями, в 1941 году полностью поглотила слишком сложные рассуждения о генеральной линии.

И комиссар Носиков, глядя на измученные, осунувшиеся лица немногих оставшихся на борту матросов, давно забывших о четырех вахтах и мечтавших хотя бы о трех, вдруг, впервые за многие годы, нашел для них простые слова, неначертанные в директивах ГлавПУРа ВМФ. Он не стал говорить ни о Чудском побоище, ни об артиллеристах Ивана Грозного, повесившихся на своих пушках, чтобы не попасть в плен, ни даже о великой мудрости товарища Сталина, видевшего вперед на сотни лет. Носиков знал, как мало эти вопросы беспокоили матросов. Сейчас в их глазах светился один вопрос: почему не уходим? Мы же все погибнем в этих лужах. «Немцы подходят к Ленинграду,» — сказал Носиков. Точных данных у него нет, но бои, кажется, идут уже около Луги. Мы здесь и сдерживаем несколько гитлеровских дивизий, не давая им принять участие в марше на Ленинград. Он не знает планов высшего командования, но даже если ими и решили пожертвовать во имя спасения Ленинграда и родного им всем Кронштадта, то им остается только выполнить свой долг.

Носиков нес отсебятину. Он сам ничего не понимал. Если Ленинград в опасности, то флот должен быть переброшен туда вместе с гарнизоном Таллинна, гарнизонами бесчисленными островов и с гарнизоном Ханко. Ленинград важнее всей этой чужой, враждебной и незнакомой территории. Каждая минута отсрочки эвакуации только увеличивает, по существу, напрасные потери в кораблях и личном составе. Даже если, как обещали на семинаре в политотделе, мы не сегодня-завтра перейдем в контрнаступление, ведомые гением Сталина, то как в этом контрнаступлении будет участвовать флот с искалеченными и износившимися кораблями, укомплектованными лишь наполовину по сравнению со штатами мирного времени?

Увидев командира на крыле мостика, Носиков козырнул ему и хотел уже рассказать о проведенной политбеседе, но увидел, что капитан 3-го ранга смотрит куда-то мимо него, в сторону берега. Переведя взгляд туда же, Носиков увидел, как далеко и низко над горизонтом чернела жирная туша привязного аэростата...

24 августа 1941, 08:20

Вскинув бинокль к глазам, капитан 2-го ранга Нарыков — командир эскадренного миноносца «Сметливый» — мгновенно оценил ситуацию. Немцы подняли привязной аэростат для прицельного расстрела кораблей и судов в гавани. Как в Порт-Артуре после взятия горы Высокой перед японскими корректировщиками открылись обе гавани со сгрудившимися там кораблями несчастной Тихоокеанской эскадры, что позволило их быстро и эффективно уничтожить артиллерийским огнем с берега, так и сегодня немцы за неимением сопок вокруг Таллинна решили использовать для этой цели привязной аэростат.

Нарыков видел, как со всех кораблей, как по команде, повалил белый дым химической защиты, и, приказав так же включить химию, удовлетворенно подумал, что аэростат — это все-таки не сопка: больше двух часов не провисит, да и уничтожить его несложно. На «Сметливом» кончалось топливо, и прекратив огонь, который он вел с рассвета по позициям противника, Нарыков повел корабль малым ходом в тот угол Минной гавани, где, прижавшись друг к другу, стояли нефтеналивные баржи. Самое неприятное — это прием топлива и боезапаса под обстрелом или под воздушным налётом противника, а иногда и одновременно — и под обстрелом, и под воздушным налетом. Тогда хода нет, у борта — баржа с мазутом или еще хуже — со снарядами. Но «Сметливому» пока везло. С тех пор, как Нарыков в марте 1940 года принял командование эсминцем, ему было грех жаловаться. Да и до этого корабль имел уже большую биографию.

Введённый в строй 6 декабря 1938 года в качестве очередного эсминца из серии «семёрок», «Сметливый», вместе с «Гордым» и «Минском», первым 12 октября 1939 года прибыл в Таллинн — тогда еще столицу независимой Эстонии. 22 октября 1939 года «Сметливый» в сопровождении «Кирова» прибыл в Либаву, где его тогдашний командир, капитан 2-го ранга Кудрявцев, некоторое время представлял на берегу командование ОЛС.

Боевое крещение эсминец получил вместе с «Кировым» 1 декабря 1939 года при бомбардировке финской батареи на острове Руссаре. В отличие от «Кирова», «Сметливый» избежал прямых попаданий и отделался только потерей параванов, которые на большом ходу были засосаны под киль, перехлестнулись, оборвались и вылетели за корму. И справа, и слева, и за кормой рвались снаряды противника, над палубой свистели осколки... Замораживающие душу будни финской войны: борьба с обледенением, конвоирование «Ермака» из Либавы в Кронштадт, конвоирование «Коммуны» из Кронштадта в Таллинн, спасение пилотов с упавшего на лед «МБР-2», зимние штормы, снеговые бураны, когда казалось, что все уже теряло устойчивость, кренилось, падало, заливалось водой, обрастало льдом и даже срасталось со льдом. Старпома «Сметливого» капитана-лейтенанта Белякова, ударом волны сбросило с трапа на палубу. От удара спиной у офицера стали отниматься ноги, тяжело заболел военком, по всему кораблю разносился надрывный кашель простуженных, обмороженных, дошедших уже до предела своих физических сил матросов...

Нарыков принял эсминец, когда тот готовился к переходу по внутренним водным путям на Северный флот. 17 мая 1940 года «Сметливый» пришел в Кронштадт. С него сняли артиллерийский и торпедный боезапас, 76-миллиметровые орудия, КДП, выгрузили ЗИП, срезали мачту. Все это погрузили на баржу, куда назначили лейтенанта Ильясова и шесть матросов. Баржа уже успела доплыть до города Вознесения, когда, как это часто бывает, приказ о переводе эсминца на север был отменён «Сметливому» были приказано остаться на Балтике. Затем последовал гарантийный ремонт, испытания новых торпед, и только 30 мая 1941 года эсминец вышел в Таллинн, присоединившись к ОЛС на рейде Копли-Лахт, где капитан 2-го ранга Светов произвёл «Сметливому» смотр. Последующие две недели «Сметливый» провел в море, лишь однажды вернувшись в Таллинн для приема мин. Эсминец проводил артиллерийские и торпедные стрельбы, ночные и дневные минные постановки. Экипаж валился с ног от усталости...

15 июня 1941 года ОЛС начал большое учение. Глубокой ночью корабли снялись с якорей. Сырой ленивый ветер шевелил белые отвесы надстроек. За островом Найссаар корабли выстроились в две кильватерные колонны и легли курсом на Ригу. За «Кировым» шел 1-ый дивизион эсминцев: «Гневный», «Гордый», «Грозящий», «Сметливый» и «Стерегущий». Командир дивизиона, капитан 2-го Солоухин, находясь на «Гневном», тщательно следил за маневрами «Сметливого» и «Гордого», которые так долго простояли в ремонте. С мостика «Сметливого» хорошо просматривались на фоне чистого неба строгие силуэты крейсера «Максим Горький» и шедшей за ним четверки новейших двухтрубных эсминцев типа «7-У», составлявших 2-ой дивизион: «Сторожевой», «Стойкий», «Сильный» и «Сердитый», под общим командованием капитана 2-го ранга Абашвили. Нарыков вздохнул, вспомнив, как Абашвили, балуясь новым пистолетом ТТ, нечаянно пристрелил на юте «Сильного» штурмана эсминца. Дело замяли...

19 июня корабли, закончив учения по обнаружению и разгрому корабельной группировки противника, вернулись в Ригу. В тот же день в 15 часов 15 минут вместе с другими кораблями «Сметливый» перешел в боевую готовность номер два. Ночью 20 июня Нарыков осторожно провел корабль к устью Даугавы и ошвартовался у деревянного пирса Усть-Двинска, принимая мазут и боезапас. Ночью 21 июня по тревоге эсминец вышел в залив и стал на якорь.

22 июня прошло в шумном угаре митингов. К вечеру снялись с якорей эсминцы «Гордый», «Гневный» и «Стерегущий», а за ними — «Максим Горький». Построившись в походный ордер, они взяли курс на Ирбенский пролив. А «Сметливый», по-прежнему в полной боевой готовности, стоял на рейде. Разочарованный экипаж, рвущийся в бой, с завистью наблюдал, как уходили на ночную минную постановку «Стойкий», «Сердитый», «Энгельс» и «Сторожевой». Под флагом командира ОЛС, контр-адмирала Дрозда, эсминцы быстро скрылись в вечерних сумерках.

День 24 июня был таким же, как и предыдущий, — жарким и ясным. В кубриках и каютах стояла нестерпимая духота. Медленно тянулось расплавленное жарою время. Наконец, к вечеру эсминец получил приказ идти в Ирбенский пролив на смену несущему там дозор «Грозящему». На подступах к району дозора зеленела в воде оглушенная бомбовыми ударами рыба. Командир «Грозящего», капитан 3-го ранга Черёмхин, флажным семафором передал Нарыкову: «Несколько раз атакован авиацией противника, с трудом удалось отбиться. Будьте внимательны...»

Линия дозора начиналась от южной оконечности эстонского острова Саарема и уходила на юг к латвийскому побережью, перехватывая узкое горло Ирбенского пролива. «Сметливый» экономным ходом шёл вдоль этой линии. Шли часы, но ничего не случалось. Нарыков спустился отдохнуть, оставив за себя на мостике своего старпома, капитан-лейтенанта Климова.

И вдруг слева, буквально в десятке метров от ходового мостика, вздыбился огромный водяной столб, раздался страшный грохот. Прежде, чем кто-либо успел сообразить, что произошло, столб воды обрушился на мостик и палубу, окатывая и сбивая с ног людей. От взрыва корабль сильно вздрогнул, тяжело зарываясь носом.

Нарыков выскочил на мостик в белой рубашке, с мокрыми руками, не успев надеть китель. Девятка «юнкерсов» шла в атаку на эсминец. Две бомбы взорвались у самой кормы. Эсминец как будто взбрыкнул, клюнул носом, затрясся. Опасно затрещал корпус. Расчеты кормовых орудий разметало по углам. С надстройки потоком воды смыло матроса Князева и поволокло по палубе. От сильного взрыва в районе левой машины деформировалась корма, разошлись швы масляного ящика, горячее масло под большим напором брызнуло в лицо матросу Балыкову. Пронзительный крик огласил машинное отделение, но наиболее страшным было то, что прекратилась смазка подшипников, и их температура подскочила до критической. Левая машина начала сбавлять обороты, а затем и остановилась. Последний из «юнкерсов» низко пронесся над кораблем, поливая его огнем из пушек и пулеметов.

Затем наступила тишина, замолкли орудия эсминца. Ковыляя под одной машиной, «Сметливый» снова лег на курс дозора. Немного придя в себя, Нарыков обратился к рассыльному: «Принеси мне, братец, китель». Революционный матрос, участник подавления Кронштадтского мятежа, он быстро усвоил традиционные привычки офицеров Императорского флота, осторожно, но настойчиво насаждаемые наркомом ВМФ. Ночью «Сметливого» в дозоре подменил СКР «Туча», а эсминец все так же под одной машиной, малым ходом вернулся на Рижский рейд.

27 июня, когда немцы уже вплотную подошли к Риге, корабли получили приказ перебазироваться на рейд Куйвасту. Первым, в сопровождении пяти эсминцев, туда ушел «Киров», а «Сметливый» конвоировал переход семи подводных лодок, их плавбаз «Иртыш» и «Смольный», а также нескольких транспортов. Эсминец пришел в Таллинн вместе с «Кировым». В Таллинне Нарыкову сообщили, что его эсминец временно переподчинён контр-адмиралу Раллю — командиру так называемой «Восточной позиции» — соединению кораблей, ставившему мины у Гогланда. Каждый день «Сметливый» заходил в гавань, принимал на палубу мины, а ночью вместе с другими кораблями под одной машиной уходил в Финский залив, ставил мины и ковылял обратно на базу.

Наконец, 14 июля командование сжалилось над искалеченным кораблем. «Сметливому» было приказано в составе конвоя перейти в Кронштадт для срочного устранения повреждений в машине. В конвой входили еще три подводные лодки, два тральщика и два малых сторожевых катера. Ночной переход был тяжелым и нервозным. Экипаж не отходил от боевых постов. Постоянно мерещились торпедные катера противника — ночную тишину разрывал грохот орудий. На траверзе Кунды в параванах тральщиков трижды взрывались мины, но до Кронштадта удалось добраться без повреждений. Немного постояв у Усть-Рогатки, «Сметливый» был введен в док. Как всегда, в помощь немногочисленным заводским рабочим были выделены матросы экипажа. Ремонтные работы шли круглосуточно, в лихорадочном темпе. Кроме устранения повреждений, вызванных бомбёжкой в Ирбенском проливе, на средней надстройке «Сметливого» установили новые 37-миллиметровые автоматические зенитные орудия. 8 августа, по возвращении корабля в Таллинн, новые орудия очень пригодились при отражении налета немецкой авиации.

9 августа командира БЧ-11 эсминца, старшего лейтенанта Шуняева, вызвал флагманский артиллерист ОЛС, капитан 2-го ранга Сагоян, для определения «Сметливому» сектора обстрела на случай прорыва противника к городу. Эсминец получил специальный паспорт со всеми данными для ведения огня. 10 августа ночью снова произошел налет авиации. Вспышки корабельных залпов разрывали темноту, на мгновение высвечивая сами корабли. Над рейдом и городом в ночную темноту с характерным подвыванием неслись мощные зенитные снаряды. А где-то в темной пугающей высоте злобном звоном захлебывались вражеские самолеты. Бой с авиацией противника гремел всю ночь. Это было начало общего наступления немецких войск на Таллинн...

Обстановка в районе Таллинна стремительно ухудшалась, и сегодня на рассвете корректировщик «Сметливого», старший лейтенант Ильясов, запросил огня. «Сметливый» с рассвета вёл огонь, выпустив 139 снарядов по танкам противника. С берега передали благодарность Военного совета флота за отличную стрельбу. Ильясов сообщил, что танки противника отошли, видимо, для перегруппировки, и пока необходимости в артподдержке нет. Воспользовавшись этим, Нарыков решил принять топливо. Глядя, как матросы быстро перебрасывают шланги на баржу, Нарыков нервно сжимал руками поручни мостика. Столбы воды от немецких снарядов беспорядочно поднимались в разных местах гавани. Лишь бы какой-нибудь шальной снаряд не угодил сюда...

24 августа 1941, 09:30

Главстаршина Веретенников вытер катящийся по лбу пот и посмотрел на свои покрытые ссадинами и кровавыми волдырями руки. Он уже сам не мог вспомнить, когда последний раз держал в руках лопату. После окончания в 1939 году музыкального училища при Ленинградской консерватории Веретенников был призван на флот в Ансамбль песни и пляски КБФ. Будучи певцом и аккомпаниатором, Веретенников в жутких условиях финской войны провел бесчисленное количество концертов, сценой для которых была палуба кораблей, обледенелые мостки пирсов или заснеженные бункеры береговых батарей. Он боялся, что песни, которые он пел на страшном морозе, приведут к какой-нибудь хронической болезни горла и потере голоса. Но все обошлось, а медаль «За боевые заслуги», украсившая его грудь после окончания Зимней войны, позволяла чувствовать себя боевым ветераном. Эти медали «выбил» для артистов ансамбля адмирал Пантелеев, слывший на флоте покровителем искусств вообще и балерин из Ансамбля песни и пляски КБФ в частности.

В самый канун войны Веретенников хотел уже было уволиться в запас «по семейным обстоятельствам», чтобы продолжить свое музыкальное образование и, наконец, воссоединиться со своей молоденькой женой — студенткой консерватории, а также престарелыми родителями, оставшимися в Ленинграде. Война, заставшая его в Таллинне, перечеркнула эти планы.

Артисты ансамбля, располагавшегося в доме 20 по улице Лай, были переведены на казарменное положение. Вольнонаемных артистов-мужчин мобилизовали и всем выдали винтовки, патроны, гранаты и противогазы. Артистам было приказано ежедневно выделять по три человека для патрулирования улицы Лай: «Для поддержания порядка в районе своей части», как говорилось в приказе.

Стремительное продвижение немцев к Таллинну заставило уже в первой декаде июля эвакуировать с главной базы некоторые тыловые службы, включая и ансамбль, который вместе с театром КБФ отплыл из Таллинна в Ленинград, погрузив на борт все свое имущество, включая огромный концертный рояль профессора Нахутина — в прошлом аккомпаниатора самого Шаляпина, а в то время работавшего в ансамбле по вольному найму. Однако в Ленинграде Веретенникову пришлось пробыть недолго. Он был включен в состав фронтовой бригады, направлявшейся в Таллинн, куда прибыл на грузовике 4 августа, успев проскочить по пустынному приморскому шоссе, попав под артобстрел в районе Кунды. В Таллинне, Палдиски и на островах бригада успела дать более сорока концертов, пытаясь поднять настроение деморализованного поражениями личного состава флота и армейских частей. Именно такую задачу поставил перед артистами «патрон» ансамбля, батальонный комиссар Бусыгин из Политуправления КБФ...

Сегодня же, 24 августа, все артисты были подняты по тревоге около половины четвертого утра. Всем приказали построиться с оружием. Будучи старшим в бригаде, Веретенников построил своих солистов, танцоров и балерин во дворе казармы. Там же были построены и артисты театра КБФ во главе со своим режиссером Пергаментом. Перед строем появился военком Бусыгин и торжественно, как показалось многим, объявил, что концертной деятельности пришел конец. Пока конец. С этой минуты из артистов формируется пехотная рота, включенная в оборону Таллинна. Две бригады Веретенникова — «солисты» и «ансамблеры» — составили 1-ый взвод новой роты. Превратившись в командира взвода, главстаршина Веретенников повел своих подчиненных на отведенный взводу участок обороны в парке Кадриорг.

Идти пришлось долго по пустынным улицам, по которым стлался дым пожаров. Где-то, как казалось, очень близко, рвались снаряды. Со стороны Купеческой гавани, обгоняя бредущих без всякого энтузиазма артистов, прошла колонна моряков. В Кадриорге артистов построили у памятника «Русалке». Пожилой армейский сапер подкатил на телеге, которую тащила худая, постоянно вздрагивавшая лошадь. Телега была нагружена лопатами, ломами, кирками и ручными носилками. Перед строем артистов откуда-то появился армейский майор с дикими, красными глазами. Приказав поставить винтовки в козлы, разобрать лопаты; кирки и ломы и начать под руководством саперов рыть окопы полного профиля в рост, майор услышал нервный смех Веретенникова. Зло взглянув на главстаршину, майор заорал, чтобы тот прекратил дурацкий смех. А засмеялся Веретенников, потому что представил, как будет рыть окопы балерина Дандрэ, никогда в жизни не державшая лопату в руках. Он вспомнил, как еще недавно, одетая в испанское платье, Дандрэ танцевала «Болеро» и «Тарантеллу». Воспользовавшись своим правом старшего и требованиями устава, Веретенников поставил Татьяну Дандрэ часовым к сложенным в козлы винтовкам. Остальные начали работу.

Солнце уже стояло высоко, накипала жара. Саперы-советники не советовали снимать рукавиц, но их мало кто слушался. Через несколько минут артисты были уже мокрыми от пота. Певица Маша Григорьева первая разодрала в кровь руки. Сердобольный сержант-сапер достал бинт и перевязал певице ладони. Работать она уже не могла и Веретенников поставил ее вторым часовым к оружию. Работа не клеилась. Появляясь время от времени, майор с красными глазами орал то на Веретенникова, то на режиссера театра КБФ Пергамента, считавшегося командиром роты. Лицо Пергамента покрывалось пятнами, но он молчал. Молчал и Веретенников. Совсем близко за памятником «Русалке» вставали столбы огня и дыма — рвались снаряды и мины. Обомлевшие, необстрелянные артисты утыкались лицами в красноватую сухую землю, поднимаясь только на окрик саперов-советников: «Хорош филонить!» Наконец, к десяти часам утра, удалось отрыть что-то похожее на окопы. У Веретенникова и у всех остальных руки были стерты в кровь, спины не разгибались.

Пришел майор, критически осмотрел окопы, но орать не стал, а приказал разобрать оружие и занять в этих окопах оборону. Балерина Дандрэ и певица Григорьева были назначены санинструкторами роты. Сжимая своими тонкими белыми руками пианиста шершавое ложе винтовки, Веретенников прислонился к стенке окопа. Перевязанные руки горели и саднили. Неожиданно начавшийся мелкий дождь немного привел его в себя и с большим удивлением главстаршина осознал, что уже совершенно не реагирует на разрывы снарядов, которые рвались все ближе и ближе к отрытым артистами окопам...

24 августа 1941, 10:20

Военком 94-го отдельного артиллерийского дивизиона Ечин видел, как еще одна четверка «юнкерсов» разворачивается для атаки на батареи дивизиона. Четвертый налет за день, который фактически еще и не начинался! В общем-то это не удивительно — уж очень сильной помехой немецкому продвижению к городу являлись батареи дивизиона, дислоцированные на острове Аэгна.

Дивизион включал в себя три батареи: 305-миллиметровую башенную №334, 152-миллиметровую №183 и батарею полубашенных 100-миллиметровых орудий №184. Кроме того, в состав дивизиона входили еще две батареи, одна из которых №185 с полубашенными 100-миллиметровыми орудиями была развернута на полуострове Вирмси, а вторая — с 152-миллиметровыми — на мысе Рандвере. Помимо мощных береговых орудий, дивизион имел также собственную противовоздушную оборону. Полубашенные универсальные батареи №184 и 185 способны были вести эффективный огонь не только по морским и сухопутным, но и по воздушным целям. Кроме того, каждая батарея имела штатные зенитные пулеметы и отряд прикрытия численностью более ста человек с приданным автотранспортом. Вся эта огневая мощь имела своей целью прикрытие главной базы КБФ с моря, а 305-миллиметровая батарея существовала еще с царских времен, будучи частью знаменитой минно-артиллерийской позиции времен первой мировой войны. Создаваемая в свое время для противодействия немецким дредноутам флота Открытого моря, эта мощная система береговой артиллерийской обороны и далее развивалась для борьбы с тяжелыми кораблями противника, если они вздумают прорваться в устье Финского залива.

Правда, легкомысленные эстонцы в период своей независимости, ни от кого не ожидая нападения, довели старую русскую батарею до состояния полного запустения. Но за год с небольшим, прошедший после аннексии Эстонии, на острове Аэгна была проделана поистине титаническая работа. Достаточно сказать, что старые двенадцатидюймовые стволы были заменены на новые, а кто знает, как это делается, тот оценит проделанную работу, а кто не знает — тому и не рассказать.

Кроме того, были развернуты новые полубашенные 100-миллиметровые батареи, оборудована система центральной наводки, вырыты подземные посты управления огнем, улучшена связь и, конечно, не поздоровилось бы английским линкорам, сунься они к Таллинну под надуманным предлогом восстановления независимости Прибалтики.

Но английские линкоры не появились, не появились и немецкие, и всему этому мощному узлу береговой обороны совершенно неожиданно для всего личного состава пришлось действовать против танков и пехоты противника, отбиваясь от все усиливавшихся воздушных налетов. А всего этого на батареях делать не умели. Пришлось срочно переучиваться в стрельбе по танкам, учиться ходить в атаки, ползать по-пластунски, окапываться, равно как и прочим вкусным приемам пехотной тактики. Не очень доверяя противотанковым возможностям своих мощных морских орудий, моряки, в дополнение к ним, начали массовое изготовление бутылок с зажигательной смесью, названных «анисимовками» в честь их изобретателя командира батареи №185 лейтенанта Анисимова. А помощник командира 305-миллиметровой батареи изобрел даже самоходную противотанковую пушку, установив ствол 37-миллиметрового учебного орудия на вагонетку.

С началом боёв береговые батареи, как и корабли, начали отдавать своих моряков на сухопутный фронт. 94-ый дивизион еще в конце июля сформировал стрелковую роту, которую бросили в бой на Пярнуское направление в составе морского батальона капитана Шевченко. В то же время комендорами дивизиона укомплектовали железнодорожную батарею. В распоряжение пехотных частей передавались военные запасы дивизиона, пулеметы, винтовки, патроны, гранаты. Таял личный состав, а неудержимый вал немецкого наступления продолжал катиться к Таллинну.

20 августа 254-ая дивизия противника, наступая вдоль шоссе Нарва-Таллинн, вступила в непосредственный бой с батареями дивизиона. Первой открыла огонь с мыса Рандвере батарея №186. В течение суток батарея потеряла половину материальной части и личного состава. От полного уничтожения батарею №186 спас главный калибр дивизиона - двенадцатидюймовые орудия.

22 августа немецкая авиация нанесла первый удар по 12-дюймовой батарее, а затем самолеты противника стали появляться над позициями дивизиона почти каждые два часа. Спасая главный калибр, захлебывались огнем универсальные батареи и счетверенные зенитные пулеметы, принимая удар на себя. Гибла матчасть, гибли люди. Закованные в броню и залитые в бетон, двенадцатидюймовые орудия продолжали вести огонь, поддерживая сухопутные войска на всех участках обороны и наводя ужас, как на чужих, так и на своих. Огромные снаряды совсем не предназначались для непосредственной поддержки пехоты, уничтожая с одинаковой легкостью и волны немецкого наступления, и собственные укрепления, и эстонские домики с черепичными крышами. В районе Пирита огромный снаряд, предназначенный для английских линкоров, попал в костел, куда, по наивности, памятуя об экстерриториальности и неприкосновенности храмов в зоне боевых действий, собрались женщины, дети и старики близлежащих поселков. Сейчас там площадь и каменный обелиск, гласящий, что именно здесь держали оборону солдаты 5-го и 83-го полков 22-ой мотострелковой дивизии НКВД...

После грохота взрывов немецких авиабомб наступившая в штабной землянке тишина показалась военкому Ечину какой-то сверхъестественной, неживой. Он не любил тишины, она всегда казалась ему ненормальной, предвестницей какого-нибудь несчастья. Гораздо спокойнее он чувствовал себя в рёве своих и чужих орудий, в грохоте авиабомб, в заливистом лае крупнокалиберных пулеметов. И всегда эти несколько минут тишины между уходом очередного звена «юнкерсов» и поступлением первых докладов о потерях угнетали его, ложась какой-то страшной тяжестью на плечи и спину, выворачивая внутренности.

Тишина оборвалась пронзительным воем сирен, заглушающим стрекот зуммеров полевых телефонов: горели склады боепитания и горюче-смазочных материалов. Потекли доклады из подразделений: на батарее №185 уничтожено два орудия, много убитых, включая командира батареи, лейтенанта Анисимова, на батарее №183 уничтожен вместе со всем расчетом счетверенный зенитный пулемет, повреждено орудие. Много раненых, некому гасить пожары, исправлять повреждения.

Ечин выскочил из землянки, чтобы навести порядок, но первое, что он увидел — это четверку «юнкерсов», стремительно заходящих в пике, как ему показалось, прямо на него. Падая на землю, военком пытался вспомнить: слышал он сигнал воздушной тревоги или нет. Возможно, этот сигнал был заглушен воем пожарных сирен...

24 августа 1941, 11:40

Адмирал Трибуц устало вздохнул, стараясь не глядеть в холодные голубые глаза Иоганнеса Лауристина — главы эстонского правительства. Возглавляя правительство Эстонии, Лауристин, в сущности, был помощником Трибуца по всем делам, касающимся порядка и спокойствия среди местного эстонского населения и лояльности этого населения по отношению к советской власти вообще и к советскому народу в частности. Именно за это отвечал Лауристин, и адмирал вызвал его, довольно резко отчитав за отсутствие порядка в городе.

Впрочем, «отсутствие порядка» это было совсем не то выражение, которым можно было бы охарактеризовать существовавшую в городе ситуацию. С чердаков, из окон, из подворотен велась стрельба по советским патрулям. Несколько моряков, следовавших в город по одиночке, бесследно пропали. Дело дошло до того, что автоматная очередь прошила машину начальника штаба флота адмирала Пантелеева, просто чудом никого не задев. В пригородах орудовали банды националистов — «айсаргов». Одного моряка, кажется с лидера «Минск», попавшего к ним в руки, они изжарили на медленном огне. Сколько это может продолжаться? Разве Лауристин не обещал ему, Трибуцу, что обеспечит порядок в тылу обороны? Что стоят его «истребительные батальоны», если банды националистов орудуют уже в центре города?

Лауристин молчал. Он мог бы ответить адмиралу, что его «истребительные батальоны», имеющие приказ расстреливать любого подозрительного эстонца и даже задерживать любого подозрительного русского, очень немногочисленны. И хотя их громко называют во множественном числе «батальоны», их личный состав по численности не составит и одного полного батальона. А «айсаргов», к сожалению, очень много. Было мало времени, чтобы по-настоящему перевоспитать эстонцев. Он, Лауристин, еще до войны представил куда следует списки подлежащих высылке из Эстонии, но этот план был выполнен едва ли на треть из-за нехватки транспорта. Эстонцы несознательны и страшно консервативны. Им не дано понять, какое счастье неожиданно обрушилось на их головы. Для того, чтобы они это поняли, необходимо время и комплекс различных воспитательных мероприятий.

Вслух же Лауристин заверил командующего КБФ, что правительство Эстонии приложит все силы с целью наведения порядка. Сказал он это не слишком уверенным голосом и неожиданно спросил, когда начнется эвакуация Таллинна. Трибуц очень хотел бы и сам знать, когда начнется эвакуация, но сделав вид, что ему-то все хорошо известно, сухо заметил Лауристину, что тот может не беспокоиться — для него самого и его сотрудников всегда отыщется место.

Секретная инструкция, с которой под расписку был ознакомлен Трибуц, гласила: под страхом строжайшей личной ответственности обеспечить эвакуацию членов эстонского советского правительства, а также работников НКВД, Прокуратуры и народных судов Эстонской ССР. При разработке плана эвакуации штаб КБФ распределил всех по боевым кораблям, у которых шансов прорваться из блокированного Таллинна было теоретически гораздо больше, чем у громоздких, тихоходных транспортов, тем более, что штаб пуще всего боялся подводных лодок и надводных кораблей противника.

Однако настырный эстонец (хотя злые языки и утверждали, что он никакой не эстонец, а швед из Коминтерна) столь же сухо ответил командующему флотом, что он понимает — его и его сотрудников за все хорошее, что они сделали с 1939 года, не бросят на растерзание собственному народу хотя бы для того, чтобы не создавать на будущее столь неприятного прецедента. Но в данном случае речь идет совсем о другом: необходимо срочно эвакуировать ценности Государственного банка Эстонии. Адмирала совсем не похвалят, если он оставит противнику столь большое количество валюты в золотых монетах и ассигнациях.

Адмирал был, мягко говоря, озадачен. Он почему-то считал, что золотой запас Эстонии давно вывезен в Москву, а активы в зарубежных банках заморожены.

Лауристин уточнил: речь идет не о неприкосновенном золотом запасе. Тот действительно давно в Москве, а о текущих валютных фондах, которые составляют тем не менее достаточно крупную сумму в пересчете на фунты стерлинги. Трибуц попросил назвать сумму. Лауристин ответил, что он расчетов не производил, но по правительственным каналам имеет приказ любой ценой обеспечить доставку валюты из Таллинна. Сказано это было таким тоном, что многоопытный в таких вопросах Трибуц моментально понял, что в данном случае ему ничего больше знать не положено, а значит не положено задавать и никаких уточняющих вопросов.

Очень хорошо! Ему и без того достаточно ответственности: за оборону города, за сотни кораблей и десятки тысяч людей. Ему еще надо отвечать за какое- то золото... Пусть Лауристин сам и отвечает за это золото. В конце концов, кто он, Трибуц, такой? Он всего-навсего командующий флотом. Он даже не адмирал, а всего лишь вице-адмирал. А Лауристин — глава правительства Эстонии. Немедленно сменив командный тон на язык подчиненности, адмирал Трибуц сказал: «Хорошо. Обсудим на Военном совете, и я вам немедленно доложу...»

24 августа 1941, 12:30

Нарком военно-морского флота СССР, адмирал Кузнецов, тщательно пытался сдержать учащённые удары сердца. Каждый раз, когда, вслед за кивком лысой, как биллиардный шар, головы Поскрёбышева, перед ним открывалась дверь сталинского кабинета, сердце адмирала было готово выскочить из груди. Потом адмирал успокаивался и даже после весьма резких разносов, которые ему порой устраивал Сталин, уходил из кабинета диктатора вполне спокойным. А вот при входе Кузнецов ничего с собой поделать не мог — сердце стучало так, что адмирал, мужчина огромного роста и атлетического сложения, боялся потерять сознание.

Кабинет Сталина был знаком ему до мелочей: наглухо зашторенные окна, длинный стол для заседаний, портрет Маркса над дубовой облицовкой стены, маленький столик секретаря, где под лампой с зеленым абажуром лежали чистые листы бумаги и стояла простая чернильница с сиротливо прислоненной ученической ручкой с восемьдесят шестым пером.

Сталин стоял посреди кабинета, как всегда посасывая потухшую трубку и с видимым удовольствием вдыхая прокуренный едкий воздух своего кабинета. Бледное, испещренное оспой лицо диктатора сильно осунулось за последнее время. Густая паутина седины охватила голову и испятнала известные всему миру черные усы.

Тяжело дались Сталину первые два месяца войны. Сын грузинского сапожника, недоучившийся семинарист, ставший, по иронии судьбы и истории, единовластным повелителем самого большого в мире государства, Сталин искренне считал, что глобальный террор и несколько заученных догм, вроде «неизбежности войн в эпоху империализма», позволят ему без труда управлять не только собственной страной, но и всем миром. Предательство Гитлера, ставшего из почти союзника смертельным врагом, потрясло его до глубины души. В считанные дни Сталин из цветущего 62-летнего грузина превратился в дряхлеющего на глазах старика с согнутой спиною, седыми волосами и шаркающей походкой.

На всем протяжении фронта, от Балтики до Черного моря, его «сталинская армия» терпела такие поражения, которых Россия не знала со времен татарского нашествия, то есть с XIII века. В поисках выхода пришлось молить о помощи финансовую верхушку Соединенных Штатов и Англии — двух самых заклятых врагов, которых они с Гитлером еще полгода назад планировали уничтожить «как класс» в мировом масштабе.

Но кто мог подумать, что Гитлер — такой в общем- то неглупый человек, из рабочих, со столь смелыми и прогрессивными взглядами — окажется такой сволочью и мразью?! Такой гнусной гадиной! Предателем! Да, да, именно предателем! Еще в январе 1941 года, сволочь, дразнил Сталина перспективами совместного похода в Индию для сокрушения британской колониальной империи, а ведь, наверное, уже тогда утвердил план нападения на СССР. Ну, ничего. Еще посмотрим, кто кого! Тварь! Два года почти воевал, подлец, на Западе на советской нефти и пшенице — и вот благодарность! Ничего, ничего.

К нему, к Сталину, уже приезжал личный посланник американского президента. Оказывается, президент США тоже не любит Гитлера и называет его не иначе как гангстером, то есть громилой с большой дороги. Президент просил передать Сталину, что Соединенные Штаты всей душою на стороне его, Сталина. Президент, устами своего посланника Гопкинса, намекал, что в течение ближайших месяцев он покончит с изоляционистами в своем кабинете и конгрессе и превратит Соединенные Штаты из сочувствующей страны в военного союзника СССР. Он просит Сталина только продержаться это время. Президент уже распространил ленд-лиз на Россию, но большего он пока сделать не может.

Иметь в такой войне Соединенные Штаты в качестве союзника — это была перспектива, в которую даже страшно было поверить. Это означало, что победа становилась просто вопросом времени, что у Гитлера не будет никаких шансов даже на ничью. Это означало, что он, Сталин, прикажет взять его живым и публично распять на Красной площади. Нет, оставить его в клетке и возить по городам, заковав в цепи. Нет. Нужно придумать что-нибудь более интересное...

Но продержаться! Как продержаться, если одна военная катастрофа сменяет другую, если в гигантских котлах уже почти полностью уничтожена шестимиллионная армия мирного времени, если немцы уже объявили о взятии трёх миллионов пленных, если жители западных провинций встречают гитлеровскую армию хлебом-солью и цветами, если целые воинские части переходят с оружием на сторону противника? Одна надежда на необъятные просторы страны, на огромные человеческие ресурсы. Они остановят вал немецкого наступления. Завязнут немцы, неизбежно завязнут: под Москвой, за Москвой, на Урале - всё-таки их слишком мало!

Жёлтые тигриные глаза диктатора впились в адмирала Кузнецова. Вот уж кого давно надо было расстрелять за все безобразия, происходящие на флотах! Что происходит на Балтийском и Черном морях? Что это — измена, вредительство, контрреволюция, преступное разгильдяйство или все вместе? Вот цена всех заверений флота, который во время заговора маршала Тухачевского публично клялся в личной преданности ему, Сталину — вождю всех народов, и он, поверив их лживым клятвам, приказал сократить масштаб «оздоровительных» мероприятий по сравнению с армией. Нет, никому верить нельзя — ни флоту, ни Гитлеру — никому!

Жестом приказав адмиралу сесть на один из многочисленных стульев, стоявших вдоль стола для заседаний, Сталин прошелся по кабинету, бесшумно ступая мягкими кавказскими сапогами по толстому ковру. Раскурил потухшую трубку, взял себя в руки, чтобы не дать волю накопившимся эмоциям. Сталин никогда ни на кого не повышал голоса. Говорил медленно и тихо. Волнение и возбуждение угадывались только в усиливавшемся грузинском акценте. И чем тише говорил Сталин, тем меньше шансов было у его собеседника дожить до утра. Пройдясь несколько раз взад-вперёд по кабинету, Сталин повернулся к сидевшему на кончике стула адмиралу Кузнецову и сухо спросил, когда флот намерен приступить к осуществлению наступательных операций на Балтике и Чёрном море? Адмирал Кузнецов стал что-то сбивчиво говорить о трудностях переразвёртывания сил флотов в конкретных условиях базирования, вспомнив, как при первой же попытке осуществить наступательную операцию на Черном море был потерян лидер «Москва» и чуть не потерян еще один лидер — «Харьков».

Особенно ненормальные условия базирования сложились на Балтике, продолжал нарком ВМФ, где почти весь флот сгрудился на тесных рейдах Таллинна, не обеспеченный прикрытием с воздуха, что увеличивает риск потери особо ценных боевых кораблей, включая крейсер «Киров». Сталин вынул трубку изо рта: «Почему «Киров» в Таллинне? Разве не было приказа укрыть все крупные корабли в Кронштадте? Когда на флоте научатся выполнять приказы? Это просто безобразие!»

Адмирал осмелился напомнить, что «Киров» остался в Таллинне вопреки его, Кузнецова, мнению, по распоряжению товарища Жданова и главкома Северо-западным направлением, маршала, товарища Ворошилова. Он же, Кузнецов, как раз считает, что настало время эвакуации флота из Таллинна, пока не поздно.

Тигриные глаза Сталина сверкнули: почему пока не поздно? Командование Северо-западным направлением считает, что Таллинн вполне еще можно оборонять, и он, Сталин, согласен с мнением товарищей: можно оборонять и нужно оборонять до последней возможности. А что касается кораблей, то пусть уходят в Кронштадт — их час в этой войне еще не настал.

Адмирал позволил себе приподняться со стула: как могут уйти корабли, если они отдали почти весь личный состав на сухопутную оборону. Весь гарнизон Таллинна почти полностью состоит из экипажей боевых кораблей, и адмирал Трибуц считает... Сталин переломил в руках папиросу «Герцеговина-Флор»: этот Трибуц — известный паникёр. Его нужно было расстрелять сразу после Либавы и даже еще раньше — во время Финской войны. Адмирал Кузнецов может передать Трибуцу, что тот отвечает головой за «Киров».

Приняв это заявление вождя к сведению, адмирал Кузнецов снова присел на кончик стула и напомнил Сталину, насколько катастрофически ухудшается положение под Ленинградом. Лучше перебросить под Ленинград гарнизон Таллинна, чем оставить его в Таллинне на верную гибель и, что самое главное, на совершенно бессмысленную гибель. Оборона Таллинна нисколько не замедлила темпа немецкого наступления на Ленинград. Эта оборона напротив, еще и ослабила Ленинград, поскольку большая часть флота застряла в Таллинне и снабжается за счет Ленинграда.

Было видно, что адмирал Кузнецов, дай ему волю, еще скажет, что если немцы возьмут Ленинград, то флоту вообще некуда будет деваться, разве что интернироваться в Швеции. Сталин выпустил струю табачного голубого дыма. Он не любил, когда кто-либо, уже зная его мнение, тем не менее продолжает настаивать на своем. А мнение Сталин не любил менять быстро, а если и менял, то обставлял этот процесс многочисленными, почти мистическими ритуалами типа «мы тут посоветовались и решили». Выслушав все, что хотел сказать нарком ВМФ, Сталин снова подчеркнул, что решение об эвакуации Таллинна должно принять командование Северо-западным направлением, а не Кузнецов в сговоре с Трибуцом. За Таллинн отвечает командование Северо-западным направлением, а за флот отвечают Кузнецов с Трибуцом. Таллинн далеко не блокирован. Корабли спокойно ходят в Ленинград и обратно. Таллинн надлежит оборонять до последней возможности, а эти возможности еще далеко не исчерпаны. И уже глядя в спину уходящему адмиралу, Сталин проговорил с очень сильным грузинским акцентом: «За «Кыров» галавой отвэчаете. Оба».

24 августа 1941, 13:40

С рассвета бригада морской пехоты полковника Костикова пыталась сдержать наступление противника на Палдиски. Моряки несли страшные потери. Помощь раненым фактически уже не оказывалась, и они лежали, кто на плащ-палатках, а кто просто на земле в подтеках и лужах засохшей крови, забинтованные любым попавшим под руку материалом: обрывками форменок, тельняшек, кальсон. Бинтов не было, выбыл из строя почти весь медперсонал бригады. Кончались боеприпасы, а натиск противника, рвущегося вперед при поддержке танков и ударов с воздуха, с каждым часом становился все яростнее. Артиллерия бригады вся была уничтожена в предыдущих боях, а артиллерийская поддержка, которую пытались оказать канонерские лодки «Москва» и «Аргунь», оказалась малоэффективной, главным образом, из-за постоянно плохой связи с береговыми постами.