Возможны варианты...

Был в Кургане и я, познакомился с директором торга Александром Григорьевичем Сафоновым. Полдня водил он меня по своей базе. Я слушал и записывал, легко успевая за неторопливым его рассказом, но с трудом — за его стремительным, широким шагом. Он коренастый, невысокий, руки мощные, рабочие. Был Сафонов кочегаром и помощником машиниста паровоза, всю войну прошел артиллеристом. После демобилизации работал на железнодорожной хлебопекарне, переделывал и совершенствовал там не бог весть какую технику. Не мог сидеть и ждать, пока кто-то за него придумает и усовершенствует. Нормой и смыслом жизни для него всегда было стремление побеждать обстоятельства. Этот стиль принес он и на новое место работы, когда был назначен директором Курганского плодоовощного торга. Но с нововведениями не торопился.

Вначале он присматривался. Потом собрал на совет всех специалистов торга. И в качестве первоочередного дела предложил проложить на базу железную дорогу, а к ней купить дрезину. Многие из присутствующих возражали: на какие, мол, шиши, если торговля овощами приносит сплошные убытки.

Но Сафонов, влюбленный в «железку» с юных лет, когда еще работал кочегаром на паровозе, понимал, что железнодорожная ветка — лишь начало перемен на овощной базе. Четыре месяца потратил он, чтобы протянуть ее от соседнего завода. А поиск возможностей совершенствовать свое производство продолжался.

Однажды на заводе железобетонных изделий Александр Григорьевич увидел, как вагон-думпкар разгружается автоматически методом опрокидывания. Сотни раз видел и не придавал этому особого значения, а тут подумал: что если на думпкар поставить машину с овощами? Ведь тогда овощи можно разгрузить быстро и без потерь, без повреждений. Поехал в вагонное депо, там разыскал списанный вагон и решил посоветоваться с опытным железнодорожным инженером, как лучше сделать задуманное. Показал ему эскиз саморазгружающейся платформы, который набросал накануне. Однако инженер возразил — не пойдет дело: тут пневматика, она рывками работает. Но Сафонов был готов и к этому, он предложил заменить пневматику гидравликой. Тут инженер согласился — это уже, говорит, кое-что меняет, может и получиться. Тогда Сафонов отправился по заводам, говорил с директорами: выбирайте — или десятки человек с вашего предприятия пойдут разгружать овощи вручную, или пяток инженеров и слесарей смонтируют саморазгружающуюся установку. Выбор был однозначный. Установку сделали. Сафонов распорядился на борту той первой установки написать, какие именно предприятия города монтировали ее — пусть все знают авторов. Директорам это понравилось. Они видели, что Сафонов — человек дела, что он заботится об интересах и своей базы, и предприятий города. Так между курганскими заводами и плодоовощной базой был заключен негласный договор о сотрудничестве.

Сафонов хорошо осведомлен в делах всех городских предприятий. Он знает, у кого есть нужный металл, где сильные инженеры и конструкторы. Его визит на завод всегда обоснован и необходимостью базы, и возможностью предприятия. Немаловажная деталь: высказывая просьбу, Александр Григорьевич тут же покажет расчеты и эскизы необходимой базе машины. За время его хозяйствования в плодоовощном торге появилось более шестисот различных приспособлений, машин и механизмов. Емкость овощехранилищ увеличилась почти вдвое, несмотря на то, что многие из них по причине крайней ветхости пришлось сломать. Уровень механизации приема, разгрузки и хранения садово-огородной продукции близок к ста процентам. Здесь не бывает мобилизованных с предприятий ни зимой, ни летом, ни осенью даже — налог в виде живого труда с города снят. Потери продукции оцениваются всего в несколько тысяч рублей — самый маленький уровень во всей нашей республике. А доход торга давно перевалил за миллион.

Нет, не всегда все гладко идет и у Сафонова. Бывают неудачи. И тут проявляется новая черта Александра Григорьевича — настойчивость в достижении поставленной цели. Вот был такой случай.

Начинали строить новый цех засолки огурцов и помидоров. Сафонов понимал, что принятый повсеместно метод хранения соленых продуктов в бочках сам по себе устарел, он требует больших затрат ручного труда. Сафонов решил испытать новую технологию: в строящемся цехе предложил предусмотреть бестарное хранение соленостей, в больших стационарных емкостях. В полу сделать вместительные ямы, хорошо облицевать их. Получится нечто вроде открытого погреба. А если вставить в них деревянные контейнеры, то загрузка и выгрузка будут механизированы.

Ему разрешили такой эксперимент. Вместо семи тысяч бочек появился промышленный способ переработки и хранения продукции. Но — провалился. Огурцы вздувались и закисали. Были ухмылки, было и злорадство. К счастью, было и нечто иное: партийные и советские власти города поддержали новатора в его поисках, дали возможность продолжить эксперименты. И Сафонов с помощью своих технологов нашел правильный рецепт засолки.

В Курганском плодоовощном торге проводят республиканские и союзные семинары, сюда прибывает немало ходоков за опытом и чертежами. Передавая коллегам техническую документацию, Александр Григорьевич непременно прикладывает к ней решение горисполкома: какому предприятию города, когда и в чем надлежит оказать помощь плодоовощному торгу и его базе. Этим Сафонов подчеркивает главный секрет своих достижений: совместный творческий поиск заготовителей и заводчан — как лучше сохранить урожай — узаконен советской властью города, ибо отвечает требованию времени и интересам общества.

Можно еще много рассказывать про курганский феномен. И о двухэтажных хранилищах, и о хранении продукции, в основном картофеля, навалом, что весьма соблазнительно в экономическом смысле, но столь же трудно в технологическом — выручают отличная оснащенность закромов и высокое искусство работников базы, воспитанное в них тем же Сафоновым.

Успехи курганцев, несомненно, будут еще весомее, когда они осуществят свои очень интересные планы. В этом смысле остановлюсь только на одном факте. Совместно с Сибирским отделением ВАСХНИЛ на Курганской плодоовощной базе пустили в дело уникальный объект.

И тут немного истории.

В начале века русский ученый Ф. В. Церевитинов предложил оригинальный способ хранения овощей и фруктов в газовой среде. Вначале надо обработать помещение и плоды озоном, он убьет все вредные микроорганизмы, жизнедеятельность которых ведет к порче продукции. Затем заполнить помещение смесью кислорода, азота и углекислого газа, с абсолютным преобладанием двух последних. В этой среде замирают все биологические процессы, и продукция сохраняется в своем первоначальном виде.

Необходимый газовый состав среды создается в герметизированных камерах с помощью специальных генераторов. Исследования в области хранения урожая в подобных условиях проведены самыми различными научно-исследовательскими институтами страны. И это понятно; проблема слишком многогранная и может быть решена лишь при объединении усилий специалистов различного профиля. Их деятельность координирует Госкомитет СССР по науке и технике.

Эффективность метода научно обоснована. Изучены его биохимические и физиологические основы, определены оптимальные условия хранения многих плодов. А дело это непростое. Огромное значение имеет каждый градус температуры в зависимости от сорта плодов. Одному сорту показана температура, близкая к нулю. А для другого одно только приближение к нулевой отметке, служит причиной заболевания. Яблоки буреют, становятся несъедобными. Чуть завысил температуру хранения — новая беда: быстрое перезревание.

Методические указания Госплана СССР рекомендуют перевозить плодоовощную продукцию автотранспортом в пределах 600—800 километров. Но если применить фургоны со специальной газовой средой, то автомобили становятся высокоэффективными и при расстоянии в полторы тысячи километров.

Словом, сейчас всем ясно, что метод Ф. В. Церевитинова реализовать сложно, однако весьма заманчиво. Отрадно и то, что разработана технология применения этого метода, найдены удачные архитектурно-планировочные решения холодильников, опробованы различные способы герметизации камер. Утверждены типовые проекты хранилищ с регулируемой газовой средой. Спроектированы и испытаны различные виды оборудования, необходимые для создания и поддержания соответствующего газового состава и режима. И тем не менее в широких промышленных масштабах хранение плодов и овощей по новой технологии пока еще не ведется. Говорить о трудности претворения в жизнь подобной идеи не буду. Скажу лишь о том, что курганцы — пионеры этого дела на Урале, по их пути пошли магнитогорцы. Этим на Южном Урале примеры применения новинки пока и ограничиваются.

— Вместе с компрессорной станцией, вырабатывающей нам холод в нужном количестве, озонаторная станция создаст законченную «службу здоровья» для огородной и садовой продукции, — рассказывал Сафонов. — Будем регулировать подачу тепла и холода, кислорода и газовой смеси, температуры и влажности.

А я добавлю, что та же компрессорная станция имеет 70 процентов резерва мощности — «на вырост», на будущее, когда Курганский овощеторг увеличит емкость своих нынешних закромов. Сафонов мечтает о диспетчерском пункте, счетно-решающих машинах, мгновенной информированности по любому вопросу о состоянии дел в торге, о применении полимеров при хранении овощей и фруктов. Об этом следует особо сказать хотя бы вкратце.

Во Владимирском Всесоюзном научно-исследовательском институте синтетических смол разработали технологию производства специальной пленки-мембраны, скопированной с клеточной мембраны живого организма. Особое свойство живой мембраны пропускать одни вещества и задерживать другие было положено в основу опытов. Известно, что собранные плоды продолжают дышать, поглощая кислород. И чем интенсивнее кислородный обмен, тем быстрее они портятся. Мембрана, отсевая излишки кислорода, создает оптимальную атмосферу. Фрукты и овощи, заключенные в полиэтиленовый пакет из новой пленки, как бы впадают в зимнюю спячку и не теряют свои полезные качества. Так что же такое мембрана? Тончайший фильтр. Плотная, будто отлакированная, пленка в действительности имеет пористую структуру. Ее изображения на фотографиях, сделанных с помощью электронного микроскопа, очень напоминают рисунок живой клетки.

Был поставлен сравнительный эксперимент: заложили на зимнее хранение морковь в стандартном металлическом контейнере и рядом поставили полиэтиленовый. В первом отходы были очень значительны, во втором их практически не было. Установлено, что новый метод позволяет в восемь раз снизить потери чеснока. Скоропортящаяся петрушка за 120 суток хранения дала лишь пять процентов отходов. А сохранность цитрусовых вдвое выше. Специалисты подсчитали, что с помощью мембран каждая тонна овощей и фруктов при длительном хранении даст реализаторам от 70 до 400 рублей прибыли только за счет сохранности продукции. Словом, отличная мембрана, и не случайно, что курганцы готовы ее использовать в своих закромах. Во всяком случае, мечтают об этом.

О чем мечтают челябинские коллеги Сафонова?

— Уменьшить потери продукции, снизить суммы убытков из-за этого, выполнить план по товарообороту и прибыли.

Вот где принципиальная разница между челябинским стилем ведения хозяйства и курганским! Челябинцы все свои проблемы рассматривают только с точки зрения торгового работника. Курганцы понимают, что сегодня проблему решает не «сальдо-бульдо», даже не торговая предприимчивость и оборотистость. Сегодня этого мало. Продовольственная программа страны требует увязывать конечный этап продовольственного конвейера — торговлю — с общим техническим развитием отрасли, в нашем случае — отрасли овощеводства.

Не скажу, что рыночные цены в Кургане на овощи баснословно низкие. Но все же — самые низкие на Урале. А овощные магазины — самые богатые.

И тут уж прямая зависимость.

ЛИШНИЙ РУБЛЬ

«Крокодил есть водный зверь. Хребет его — аки гребень, а хобот — змиев. А голова у него — василискова. А егда оный зверь станет человека ясти, тогда начнет плакати и рыдати. А ясти не перестанет».

Это — из «Азбуковника» начала XVIII века. Выписку сделал я давно и, признаться, только лишь по одной причине: очень уж поразило сочетание наивности и символики, воображения и точности. Посмеявшись, о ней забыл. А недавно, перебирая бумаги, прочел еще раз и удивился, как наивность более чем двухсотпятидесятилетней давности символически точно объясняет судьбы некоторых людей, поселивших в душе своей чудище, которое, плача и рыдая, не перестает однако «ясти человека», хозяина своего. А может, и хозяином-то стало само это чудище? А человек — добровольный раб в услужении у него?!.

…На старинном накатанном тракте стоит тоже старинное село, центральная усадьба богатого колхоза. Некоторое время назад это крепкое хозяйство вдруг стало клониться вниз. Причин, как всегда в таких случаях, было много, в достатке объективных, в достатке субъективных. Но одно несомненно — свою роль сыграл здесь также главный инженер колхоза. Назовем его Иваном Васильевым.

Долгое время он слыл среди односельчан человеком добрым, работящим и скромным. Наверное, таким он был и в самом деле. Во всяком случае, односельчане уважали его, а это уже само по себе говорит о многом — почет не живет без хлопот. Инженером он был отменным, все у него всегда крутилось и вертелось, не зная заторов и заминок. Да и то сказать надо, что сам он, бывало, для общего блага тоже не мешкал. Его рабочий день, что клубок: утром дернет за ниточку — до вечера разматывает. А надо — и ночь прихватит. Комбайнеры его особенно любили. Чуть где какая заминка у них выйдет — сейчас же на своем «шиньончике» подскочит главный инженер. Возьмется за дело, до поздней ночи не отойдет от агрегата, но исправит поломку, на которую в мастерской «Сельхозтехники» меньше недели не ушло бы. Опыт у Васильева большой: на знаменитом ЧТЗ работал, институт заканчивал уже взрослым человеком, после армии, где тоже с техникой дело имел.

Семья у Васильева, по понятиям наших дней, немалая: трое детей, мать, жена. Однако жили в достатке. Получали более пяти тысяч рублей в год деньгами да на каждый заработанный рубль килограмм зерна. Жилье колхоз дал комфортабельное по той возможности, на какую была способна его экономика. Стараниями женщин дом обихожен и подворье не пустое, огород и садик есть.

Словом, жили не тужили, пока хозяин не споткнулся. Добро бы еще ногой, а то душой. Зацепился не за бревно, а за рублик, вроде бы случайно оказавшийся на пути.

Началось с пустяка: был в гостях у своих родственников и там увидел, как выращивают песцов. Домой вернулся с думкой, которая не давала покоя: стоит ли материальный интерес тех немалых душевных забот, которых потребует домашняя звероферма?

Но до поры, до времени обманывал себя, думая, что им руководит не меркантильный стимул, а именно душевная увлеченность: понравились, мол, эти шустрые зверьки, такие неподатливые к приручению, что вот захотелось и тут свои силы испробовать. Вскоре завел трех самок и трех самцов, и пошла в его жизни такая круговерть, которой впоследствии и сам стал не рад, которая круто изменила его жизнь, но из своей орбиты не отпускала.

Когда у песцов появились щенки, возникла у Ивана Васильева новая забота: куда же и как сбывать шкурки, которых набиралось до тридцати за сезон. На рынок ехать и трясти там связкой мехов считал зазорным, чем немало гордился. Но легко ушла забота. В селе, почуяв добычу, появились перекупщики, брали товар чохом по 300 рублей за шкурку. На рынке она уже стоила 400 рублей. Все довольны: Васильеву девять тысяч, перекупщикам — три. Какой заработок в колхозе может сравниться с этим побочным промыслом. И увяз в нем инженер, сам не заметил, как жадность обуяла.

Но ведь коварство наживы именно в том, что, проникая в душу человека даже и под невинной личиной, она эту душу корежит до неузнаваемости. Вскоре главный инженер колхоза уже не думал о тракторах и комбайнах, о надоях и урожаях. Он каждую минуту старался урвать от службы, чтобы забежать на свое подворье, накормить свои «живые деньги».

Не скажу, чтобы никто не обеспокоился судьбой Васильева. Раньше других забил тревогу райком партии. Сначала разговоры с инженером шли в стиле «тонких намеков», дипломатично. Не помогало. Перешли на иной стиль: дали понять, что возможны «оргвыводы». Не помогало.

Васильев хоть и прост, да себе на уме. На все намеки только ухмылялся: что вы сделаете? Закона, запрещающего или даже хотя бы регламентирующего любительское звероводство, тогда не было. Да и откуда было взяться такому закону, если до последних лет не было самого явления этого — безудержного пушного частного предпринимательства. Налог с прибыли Васильев платил без махинаций, на которые шли иные его «коллеги» по промыслу. Словом, со всех сторон гладок. Тогда районные власти решили оторвать колхозного специалиста от самой возможности частнопредпринимательской деятельности. Васильева назначают главным инженером районной «Сельхозтехники». В райцентре выделили ему квартиру: в коммунальном доме звероферму не разведешь.

Вот как здорово все обмозговали, одного не учли: Васильев оказался к тому времени уже целиком во власти наживы. Переезд на новое место жительства он откладывал под самыми различными предлогами. Хотя на работу из родного села ездил исправно, настоящим техническим руководителем «Сельхозтехники» так и не стал. Сам себе Васильев объяснял это тем, что ему не интересна новая работа: много бумажных забот и мало живого дела.

Тут он, положим, душой кривил. Уж где-где, а в организации, которая заботится об исправности машинно-тракторного парка целого района, практических дел более чем достаточно. Тут скорее иное, если даже говорить по высокому счету: уровень забот оказался не тех привычных мерок, которые были в колхозе. Надо было Васильеву найти в себе душевные и умственные силы для работы на новой ступени. Этого-то у него и не оказалось, потому что все его устремления и заботы вертелась вокруг подворья, которое каждое утро оставлял с большим сожалением. Потому каждый вечер он стремглав летел туда. И день-деньской не забывал о нем, ибо даже новое место службы использовал на благо собственному подворью: «по блату» закупал дешевые корма, в основном мясо, для своих зверей. Вкупе с неким совхозным зоотехником, которого тоже пристрастил к пушному бизнесу, пустился и на махинации. Зоотехник уценивал до копеек мясо забитого в хозяйстве скота, якобы больного.

Словом, стяжательство уже крепко опутало Васильева своей липкой паутиной, изменило его психологию, подменило жизненные ценности. Рублем стал он оценивать все и вся.

Что толкает иного человека в погоню за лишним рублем? Нужда?

Как-то говорили: страшна не сама нищета, страшно презрение, которым сопровождается она. Неимущий считался человеком второго сорта. И это был закон капиталистического образа жизни, ибо, как говорил Маркс, на одном полюсе общества стояла утонченность потребностей и средств для их удовлетворения, на другом — скотское одичание, полнейшее упрощение потребностей. Тогда сам прогресс уподоблялся отвратительному языческому идолу, который не желал пить нектар иначе, чем из черепов убитых.

Не по количеству денег, не по богатству личного гардероба ценим людей мы. Уважаемыми «миллионерами» считаем тех, на чьем рабочем счету — миллионы тонн руды и стали, метров ткани, налетанных километров. Истинные советские миллионеры — коллективы колхозов и совхозов, работающих высокорентабельно. Ушла в прошлое нищета. Социализм раскрепостил и потребительские запросы народа. Появились средства для их удовлетворения, более разнообразными и утонченными становятся сами потребности. И если словарь Даля, отражая жизнь народа минувшей эпохи, трактует потребление только лишь как удовлетворение нужды, необходимости житейской, то современное понятие этого слова куда богаче, оно включает в себя и потребности моральные, духовные.

Зачастую и сама материальность потребностей отражает запросы духовные. Вот любопытный пример. Социологи провели исследования на ряде предприятий Челябинска. Сравнивались потребительские установки школьников и их родителей. Почти половина старшеклассников включила в число прочих предметов, необходимых для нормальной жизни, магнитофон. Среди родителей только один процент согласился с этим мнением. А когда ровно через десять лет социологи повторили свои опросы в тех же самых коллективах, подавляющее число взрослых сочло магнитофон совершенно необходимым в повседневной жизни и даже поставило покупку его в число первоочередных нужд. Вот вам и трансформация самого понятия «нужда»! Необходимость магнитофона объяснялась не только возросшими материальными возможностями, но и возросшими духовными потребностями: магнитофон, по мнению опрошенных взрослых, нужен для обучения детей иностранному языку, их культурного развития, для общего развития всей семьи. Социализм дает возможности для удовлетворения этих главных потребностей человеческой личности, не отвергая и нужд сугубо материальных, наоборот, стремясь на основе развития производства, на основе эффективности общественного труда как можно полнее удовлетворить их. Только всякая ли нужда является истинной потребностью духовно развитой личности? Тут все дело в мере, которая определяется нравственностью общества и личности. Хотя сам рост потребностей я бы назвал одним из двигателей прогресса.

У меня хранится статья из одной газеты. Ее корреспондент был участником любопытного эксперимента. Группа парней налегке отправилась в тайгу, чтобы проверить, сможет ли человек существовать в экстремальных для него, с точки зрения привычной жизни, условиях, вне удобного быта, окруженного массой вещей и услуг. Оказалось, может. Оказалось — не так уж много человеку и надобно-то. Во всяком случае, без подавляющего большинства вещей обойдется. И вот размышления журналиста по этому поводу:

«…Постепенно и незаметно для самого себя человек становится рабом вещей. Привыкает к ним и уже не представляет себе жизни без них. А ведь если вдуматься, то окажется, что рядом с нами крайне немного вещей, без которых мы действительно не могли бы обходиться. Что нам нужно? Крыша над головой, простая удобная постель, предметы первой необходимости в домашнем обиходе. А чем мы окружили себя? И не упомнишь всего… Многие вещи, приобретенные не то по горячечности, не то по безрассудности, лежат бесцельно, забытые… Нет, не умеем мы, во всяком случае, подавляющее большинство из нас, отказаться в повседневной жизни от ненужных вещей. Жажда накопительства и обладания вещами — вот что еще приобрел человек в процессе развития цивилизации. Приобрел в этой погоне вместе с инфарктом, инсультом, раком и разнообразным ассортиментом нервных болезней. А жил бы человек спокойнее, разумнее, скромнее — ничего бы этого не было. Во всяком случае, в массовом масштабе не было».

Позволю себе согласиться далеко не со всеми этими утверждениями. Прежде всего, с теми, будто человеку так немного надо. Нет, ему надо много. И прежде всего, ему надо жить не в экстремальных условиях, когда его потребности действительно могут быть сведены к минимуму для поддержания жизни. Сама история человечества есть борьба с необходимостью бороться за существование. Маркс считал, что личность должна быть одинаково всесторонней и в своем производстве, и в своем потреблении. Не хлебом единым жив человек. Потребительская неразвитость — тоже плохо. А проповедникам аскетизма напомню слова шекспировского короля Лира:

Сведи к необходимости всю жизнь, И человек сравняется с животным.

Мне неизвестен способ жить без вещей. Даже в экстремальных условиях. А поскольку сам в подобные условия не попадал, сошлюсь на всем хорошо известный пример — жизнь Робинзона Крузо на необитаемом острове, где он по воле автора бессмертного романа провел почти тридцать лет. Покидая остров, Робинзон оставил на нем немало: просторный дом с мебелью ручной работы, хороший гардероб, а по нашему говоря, меховые шубы и дубленки, «дачу» с приусадебным участком соток этак в пятнадцать, стадо мелкого рогатого скота, небольшую яхту.

Если для жизни на необитаемом острове Робинзону потребовалось столько вещей, сколько же их нужно нам?!

И мы имеем их во все возрастающем количестве. В сравнении с довоенным временем объем покупаемых товаров потребления (в сопоставимых ценах, разумеется) вырос более чем в десять раз. Посуды покупаем в двадцать раз больше, мебели — в сорок: квартиры почти у всех отдельные, есть куда ставить купленное и есть на что купить нужное, а не только остро необходимое.

Разумеется, сводить все лишь к возросшему материальному достатку нельзя. Нам необходимо, чтобы люди были не только лучше обеспечены материально, но и были здоровы физически, развиты духовно, активны в общественном отношении, — не раз указывалось в партийных документах, определяющих принципы нашего общества. Именно поэтому нас не могут не беспокоить рецидивы так называемого «вещизма».

Нельзя согласиться и с таким расхожим суждением: дайте человеку вдоволь насытиться материальными благами, мы воевали, голодали, жили в землянках и бараках, и сегодняшнее чрезмерное увлечение иных людей престижным комфортом — это естественная реакция на открывшиеся возможности обеспеченности и благополучия. А всего этого не достигнешь без лишнего рубля. Пройдет время, и все встанет на свои места: человек начнет равнодушно относиться к привычным для него вещам и даже деньгам, на первый план у него выйдут духовные запросы.

Так ли это? Разгул потребительских и меркантильных амбиций — явление опасное. Пустить формирование потребностей на самотек, не заботиться о воспитании культуры потребления означало бы отступление под натиском мещанской, мелкобуржуазной психологии. И дело не только в рецидивах меркантильности и вещизма. Ведь зачастую они становятся возможными только с помощью рвачества, спекуляции, взяточничества. Не случайно, призывая к решительной борьбе с нарушителями социалистической морали, июньский (1983 год) Пленум ЦК КПСС отметил, что нужна более активная и целенаправленная работа по формированию разумных потребностей личности. Заметьте: по формированию, а не по удовлетворению.

Понятно, что разумные потребности воспитываются не только в потреблении, даже не главным образом в потреблении. Сферой их формирования, считают философы, является все, что способствует духовному возвышению человека. В связи с этим возникает необходимость разработки социалистической морали потребления, о чем уже не один раз писала наша партийная печать. В самом деле, каким должно быть социалистическое потребление? Увы, этого мы пока не знаем. Действующие ныне институты и службы по изучению запросов потребителей большей частью лишь констатируют сложившиеся потребности, в лучшем случае — анализируют их и оценивают. Еще реже прогнозируют потребительские запросы.

А ведь дело не в потребительских прогнозах, хотя и они важны для правильной работы многих отраслей промышленности, которые должны заранее знать и учесть конъюнктуру внутреннего рынка. Вопрос стоит более принципиально. Должны ли мы ориентироваться на те стандарты потребления, которые стимулируют или хотя бы удовлетворяют сверхпотребности и прихоти, желания во что бы то ни стало иметь то, без чего можно обойтись, не испытывая собственной ущербности. И опять-таки не о безоговорочном аскетизме веду речь.

Конечно, пить можно из консервной банки или глиняного черепка. Но лучше из хрустального бокала или фарфоровой чашки. Носить можно ватник да стеганые бурки. Но не плохо мы выглядим и в дубленках, модных сапожках. Даже куда лучше выглядим. Однако не в этом суть. Суть в том, какова культура потребления, которая зависит от эстетической и нравственной культуры человека. Суть в том, какой ценой приобретаем вещи. Имею в виду цену моральную. И еще суть в том, для чего приобретаем вещи. Всякая ли вещь, всякая ли нужда является истинной потребностью духовно развитой личности, а не погоней за капризной модой или стремлением к престижности в самом дурном, обывательском смысле слова, стремлением к самоутверждению с помощью столь дорогого сердцу мещанина дефицита. Не в состоянии понять истинных ценностей человеческой личности, мещанин мучается, если не владеет чем-то модным или редким, что есть у более удачливого знакомого. А еще лучше, в его понимании, переплюнуть других в этаком обладании, выделиться, породить зависть к себе…

Вспомнилась давняя встреча в степном зауральском райцентре. Хозяйка местной избы-гостиницы понимала, что значит теплый ночлег для ее основных постояльцев, шоферов-междугородников с великого Сибирского тракта. Она истопила печи более чем добросовестно. Духота, храп истомившихся на холоде людей, перегар водки, дернутой по маленькой с устатку, — все это выгнало меня среди ночи в коридор. Там, у самой входной двери, где чуть поддувало морозным воздухом, сидел молодой человек, выгнанный сюда из гостиничного номера, как оказалось, тоже духотой.

Разговорились. Был он с Кавказа, инженер-механик. Здесь, в Зауралье, как представитель частного сектора. «Командирован» для установления конъюнктуры рынка и контактов, расчищающих по весне путь целой артели торговцев самыми разнообразными дарами полей. Имеет хорошие «командировочные, представительские, комиссионные».

— А как же завод?

— Что завод? Полторы тысячи в год. Разве я такой дешевый?

Мы долго спорили о ценности личности человека и его труда. Об истинном и мнимом в этих ценностях. Мой собеседник был начитан и остроумен. Ночное единоборство мысли будоражило нас обоих, сон отлетел. Но когда мой оппонент перешел к практической части своего «кредо» и заявил, что иначе, как на такси он ездить не может, а «шефу» должен дать вдвое против счетчика для самоуважения, спорить расхотелось. Я вернулся в кислую десятиместную комнату. Здесь все было понятным…

Как-то слышал на улице песенку: «Мне не на что купить авто, они считают — я ничто». В ней явно мелькнула ёрническая гримаса чуждой для нашего мира идеологии. Вещист в оппозиции к социалистической морали. Поэтому он в своем лексиконе слова «создать», «открыть» заменил антонимами «достать», «использовать». А ведь за ними мурло мещанина, его убогая философия потребительства. Но откуда она в нашем обществе, в самой основе которого лежит трудовое начало?

Сама по себе дилемма «лучше быть» и «лучше жить» — стара, как мир. Нельзя осуждать человека, если он желает себе лучшей доли. В конце концов; стремление лучше жить — сама суть тех огромных усилий, которые предпринимает наше государство с самого момента своего возникновения. Но в нравственном плане для идеологии нашего общества, нашего государства не менее, а, пожалуй, более важен мотив, чем сам поступок. Впрочем, это всегда было характерно для подлинно народной морали. В 1916 году в Калуге вышла книга К. Э. Циолковского «Горе и гений» (замечу — вышла на средства автора, человека, не имевшего лишней копейки: летом от дома до школы этот учитель нес свои ботинки в руках…). В ней автор вопрошает, что же такое «хорошо жить». Не осуждая «желающего себе величайшего возможного добра», он предупреждает, что «человек часто заблуждается и вместо добра делает себе зло».

Здесь подмечена сама суть нравственных норм нашего народа: если человек свел свои жизненные интересы только к личному обогащению, в нем неизбежно рождается корыстолюбец, который сам себя лишает права на уважение людей. Он несет несопоставимые с приобретенным моральные издержки, обкрадывает себя не только самоустранением от радости созидательного, общественно полезного труда. Бывают случаи и похуже.

Зачастую от корыстолюбца можно услышать, что он «старается» не столько для себя, сколько для своих детей. Но именно детей-то он своим примером и калечит. Дети бескорыстны, они стыдятся неправедно приобретенного. Иногда по этим причинам они вступают в глубокие конфликты с родителями. Иногда ищут защиты от родительской «рублевой» морали.

История, которую сейчас вам расскажу, скорее всего уникальна. Но тем не менее должна насторожить и предостеречь всех нас, ибо в известном смысле все дети — наши дети, наше будущее.

Так вот, однажды мне передали письмо, написанное двумя девочками, ученицами шестого и восьмого классов средней школы. Вернее, он должны были учиться в этих классах, но именно по тому, что не учились, написали письмо в районо. Девочки просили защиты от… родной матери, которая не пускала их в школу, заставляя день-деньской заготавливать корм для многочисленного личного стада. Были у этой женщины еще и сыновья, постарше девочек. Те пасли скотину, забивали ее и развозили мясо по рынкам ближних и даже дальних городов, выискивая, где оно подороже.

Взглянув на адрес отправителей письма, я понял кое-что, но пока еще не все. Семья жила на заброшенном хуторе, оставшемся от так называемой «неперспективной» деревни. Стадо там было где держать.

Стояла глубокая осень, мороз уже сковал ручьи, но снег еще не перемел пути. Надо было срочно ехать на хутор, пока зима не отрезала его от остального мира. Выехали рано утром, приехали к середине дня. В полукилометре от проселочной дороги стоял одинокий дом, в окнах не видно было занавесок, из трубы не шел дым, со двора несло малоприятным запахом: в большом чану квасилось несколько бычьих и свиных шкур.

Детей дома не было. Значит, опять одни добывали, другие реализовали. Мать, женщина еще не старая, крупная, до времени угасшая лицом и, видимо, душою, одетая в мужскую робу, чистила хлев. Как потом выяснилось, ей работы доставалось больше, чем детям. И не мудрено: девять коров и бычков, двадцать четыре свиньи и сотни две гусей!

Не буду передавать в подробностях разговор с этой женщиной — он тягостен. Скажу кратко. Ей вновь предложили переехать на центральную усадьбу ближайшего совхоза, гарантируя хорошую квартиру немедленно, хотя в совхозе избытка жилья не наблюдалось, любую помощь девочкам-школьницам: одежду, обувь, учебники.

Но уехали мы ни с чем. В машине долго молчали, пока заведующий районным отделом народного образования не подытожил результат поездки: «Нас же обворовывает и нас же на чем свет поносит. И детей не жалеет, добра им не желает. Нет, сам факт существования в наши дни подобного хозяйства — нетерпим. Вынесу вопрос на сессию районного Совета».

Позже узнал, что в повестке ближайшей сессии действительно был этот вопрос. Все депутаты до единого были возмущены поведением матери. Ей пригрозили судом и лишением материнских прав. Она под всяческими предлогами тянула с переездом. И лишь на следующий год девочки пошли в школу…

Советские люди в подавляющем большинстве бескорыстны. Разве мало мы знаем примеров, когда человек отдает часть зарплаты в Фонд мира, помогая бастующим рабочим капиталистических стран, спасая от голода или стихийных бедствий жителей экономически слабых государств. А вот случай, бывший недавно. Бригадира одного из уральских заводов Брезгунова премировали «Москвичом». Но Владимир Петрович посчитал, что эта премия не только ему, а всей бригаде. И потому с согласия товарищей попросил половину стоимости машины перечислить в Фонд мира, а другую половину — на нужды детских учреждений завода.

Я знаю немало людей, которые силой своего личного примера, а порой и мерой власти, данной им их должностью, нещадно борются с теми из своего коллектива, кому рубль застил белый свет. Особенно памятен мне Иван Александрович Коляда.

В последние годы жизни был он директором Митрофановского совхоза. Хозяйство это пригородное, овощеводческое. Так в нем завелись такие «овощеводы», которые больше работали для рынка, чем для общества. Коляда повел решительную борьбу с теми, у кого зоб полон, а глаза полы. Под его недолгим руководством хромавшее хозяйство заметно пошло в гору. На беду Иван Александрович умер сравнительно молодым.

Буквально за день до его смерти виделись мы с ним в последний раз. Я тогда лежал в больнице, и он с несколькими своими коллегами навестил меня. Выглядел он устало, жаловался на сердце. Мы, зная, что на завтра он назначил субботник по прополке овощей, стали уговаривать его, чтобы он не вздумал встать в борозду под палящее июльское солнце — не для его теперешнего состояния здоровья такая нагрузка. Да какой там! Удивленно посмотрел на нас Иван Александрович и укоризненно покачал головой: как же так, молвил он, других призываю, а сам в тенек?

На другой день, именно во время субботника, прямо в борозде он и умер. Оставил по себе в сердцах многих незабвенную память и любовь, а своей вдове — почет и уважение. Но ни хором, ни рухляди. Да мало ли таких, кто желает себе материального блага только вместе с богатеющим, крепнущим государством.

Совершенствуя свое производство, наше общество дает возможность каждому человеку жить лучше и лучше. Потому на глазах исчезает дефицит многих вещей. Скажем, уже в достатке ковров и хрусталя, за которыми сравнительно недавно охотились. Не проблема купить машину. Больше становится одежды, обуви, мебели. Теперь мы говорим не просто о дефиците некоторых вещей, а о дефиците высококачественных, красивых вещей.

Годы послевоенного мирного труда возродили страну, позволили форсированно пройти путь от нищеты к достатку. Но, похоже, этот путь «от ватника до батника» оказалось пройти куда быстрее, нежели поднять сознание всех людей до уровня понимания высших ценностей общества, собственной жизни.

И рубль сам по себе здесь ни при чем. Деньги при социализме потеряли функцию капитала или средства для достижения особой престижности личности. Они сохранили свою роль меры стоимости или всеобщего эквивалента, измеряющего наш труд и определяющего наши возможности в удовлетворении потребностей.

Рубль должен стимулировать честный труд, заинтересовывать человека в более производительной работе. Он должен воспитывать нас в духе социалистической нравственности. Еще на XXV съезде партии прозвучало предупреждение, что рост материальных возможностей должен постоянно сопровождаться повышением идейно-нравственного и культурного уровня советских людей. Иначе мы можем получить рецидивы мещанской, мелкобуржуазной психологии. На мартовском (1985 г.) Пленуме Генеральный секретарь ЦК КПСС М. С. Горбачев сказал: «Понятно, что улучшение условий жизни человека должно основываться на его возрастающем вкладе в общее дело. Там, где допускаются отклонения от этого принципа, неизбежно нарушается социальная справедливость…» На апрельском Пленуме, как бы в дополнение к вышесказанному, Михаил Сергеевич указал, что «необходимо последовательно проводить линию на укрепление социальной справедливости в распределении материальных и духовных благ».

Все мы разделяем это мнение и готовы осудить тех, кто стремится жить не по средствам. Но чаще всего это наше осуждение носит характер общего рассуждения. А готовы ли мы осудить конкретного, живущего рядом с нами человека, если он заражен пагубной страстью к стяжательству. Всегда ли мы понимаем, какой экономический вред приносят нам такие люди? Не будем говорить о несунах, расхитителях народного добра, фарцовщиках. Тут все ясно — конфликт с Уголовным кодексом.

Речь о другом, о конфликте с моралью трудового общества. О тех, кому ложка узка, коль таскает по три куска; кто всеми правдами, а более того, неправдами старается ее развести, чтоб таскала по шести. Заглянем, например, на некоторые личные приусадебные участки.

Да, государство поощряет развитие личных подсобных хозяйств колхозников, работников совхозов, горожан. Но для чего? Чтобы они вносили свою посильную лепту в решение общегосударственной Продовольственной программы: удовлетворяли свои нужды в основных продуктах питания, а возможные излишки реализовали через рыночную торговлю.

Ну, а если человек превратил несколько соток земли, принадлежащей государству, обществу, в источник спекулятивной наживы? Такой работает на своем участке в полную меру своих сил, два выходных превращая в два каторжных дня. Мы порой склонны ставить его в пример трудолюбия. А посмотрите на него повнимательнее, ведь пять дней он будет отдыхать на работе.

Где и когда получила свои реальные истоки та меркантильность, которую мы нет-нет да и наблюдаем сегодня? Думаю, когда мы стали уповать на магическую силу материальной заинтересованности, отодвинув в тень, на задний план, моральные стимулы. Мы настойчиво подчеркиваем в своей пропаганде мысль о том, что наше общество самое гуманное, что оно берет на себя заботу о человеке с первых дней его жизни: лечит, учит, обеспечивает работой, жильем, пенсией. Государство заботится о том, чтобы возрастало благосостояние каждого из нас в отдельности и всех в совокупности. Ну, а другая сторона медали? Ответственность и забота каждого обо всех, об обществе в целом, о могуществе и благосостоянии государства в целом? Куда ушли эти заботы из некоторых душ? И почему ушли?

Ушли в «я», «мне», «мое». Ушли потому, что мы стали воспринимать завоевания и блага социалистического общества как само собой разумеющееся. А ведь никакие блага сами собой не появляются, они всегда — результат наших общих забот и их воплощений. И не рубль, шелестящий в кармане, олицетворяет наши достижения, нашу ценность, наш облик, внешний и внутренний. Рубль никогда не был нашим идеалом и движущей силой. Советский народ не меркантилен в своей основе. Зачем же нам уповать на рубль?

Рублем человека не насытишь, как не насытишь его и вещами. Всегда будет чего-то мало, чего-то не хватать. Истинный регулятор потребления — нравственность. А нравственный климат создает общество, трудовой коллектив, каждый из нас. Одно дело, когда мы, пусть и не восторгаемся стяжателем, но равнодушны к его поползновениям. Другое дело, если осуждаем его открыто и бескомпромиссно. Или в защиту нашей морали применяем закон. Не в нашем ли всеобщем либерализме главный источник меркантильного предпринимательства, свидетелями которого мы являемся и стыдливо закрываем на него глаза? Ведь дай жадности волю, захочет и поболе.

Не пора ли напомнить некоторым, что не всякое зелье потребляют горстью, иного и щепотью достаточно.

Дав практически неограниченные возможности развития личному подворью, мы забыли о мере, забыли, что существует закон, ограничивающий этот вид деятельности человека, чтобы она не стала противоречить интересам всего общества. Этот закон необходимо вспомнить и применять его строже, пока не поздно.

Конечно, в личном хозяйстве нужно и можно иметь продуктивный скот, птицу. Но в определенных размерах этого стада, в разумных размерах, не противоречащих интересам общества. Что же касается разведения пушных зверей, тут дело было иное. Тут подавляющая часть продукции предназначалось вовсе не для личного потребления, а прямо для спекуляции. И закон это учел, запретив пушной промысел на подворье. Тогда и нашему «герою», сельскому специалисту Ивану Васильеву, пришлось закрыть домашнюю звероферму. Однако «крокодил» наживы продолжал его «ясти». Хорошо зная конъюнктуру рынка, стал он гнать туда ранние и поздние овощи со своего приусадебного участка. И торговал ими на близлежащем базаре уже сам, в открытую.

Я решил встретиться с ним. После долгих уверток Васильев все-таки согласился на такую встречу и все допытывался, кто же «попер телегу» на него. Я уверял, что имя его у меня давно на слуху. Это добрая весть лежит, а дурная бежит. О нем тоже бежит.

— Почему? — недоумевал Васильев. — Какое там рвачество, какое стяжательство? Всего-то делов, что тепличку завел, участочек землицы обиходил, машинешку с гаражом приобрел, в дом кое-чего по малости накоробчил. Так ведь детишки забот просят, а хозяйству пригляд нужен. Излишечки полный резон везти на базар, помогать горожанину. К тому и вся наша политика…

Стоп! Здесь мы его прервем, ибо он пустил в ход весьма распространенный аргумент, которым новоявленный «гомо цапиенс» пытается доказать свою общественную необходимость.

В Уголовном кодексе РСФСР статья 209 перечисляет виды паразитического образа жизни, которые она квалифицирует как уклонение от общественно полезного труда и определяет за это соответствующее наказание. О личном подворье или приусадебном участке в ней ничего не сказано. А что закон не запрещает, то он разрешает. Но эта статья утверждалась законодателем давно. Как и в случае с пушным бизнесом, никто не мог предположить, что домашние зверофермы, неограниченное содержание скота, производство огромного количества зелени или цветов станут смыслом жизни некоторой части людей и будут приносить значительный урон обществу. Именно экономический урон. И не только обиранием покупателя на базаре. Там дело, отчасти, двустороннее: не хочешь — не бери. Но ведь содержание зверей — расход значительного количества продуктов. Скажем, тот же песец требует мяса, творога, яиц, рыбы. Иначе мех не будет блестеть и потеряет товарный вид. Теплица, особенно зимой, может существовать только за счет дешевой государственной электроэнергии. А излишнее количество скота — за счет общественного животноводства или дешевизны хлеба в магазине.