Суд над колдуном

Дьяк вышел в заднюю избу, а боярин сел к столу и задумался. Подъячие скрипели перьями, а меж собой разговоры вести при боярине не смели. Дьяк долго не возвращался.

Наконец дверь отворилась и вошел Нечай Патрикеич с той же скляницей. Питья в ней оставалось наполовину. В другой руке был у него лоскут бумаги. Лицо у дьяка было веселое.

— Ну, Никита Иваныч, — сказал он. — Слава господу, то питье доброе, не отравное. От его вреда не бывает, окромя пользы. Вот я тебе и бумагу тотчас дам, дохтура и подпишут. — Дьяк отдал подъячему принесенный лоскут и велел переписать.

— Ты что ж, боярин, смутен сидишь? — прибавил он, обернувшись к князю Никите Ивановичу. — Аль не рад, что питье доброе?

В ту минуту задняя дверь отворилась, и вошел доктор Фынгаданов. Увидев князя Одоевского, он подошел к дьяку и что-то спросил его.

— Князь Никита Иваныч, — неохотно заговорил дьяк. — Вот дохтур пытает, — пошто, мол, ты в другой раз зелье приносишь? Кое же ты младенцу давал? Коли сие, так он бы не помер. Кое ж лекарь-то ему, Иванушке твоему, делал?

— Молвил я тебе, Нечай Патрикеич, — заговорил боярин, — проруха тут приключилась. Лекарь-то, что Иванушку лечил, сие питье ему принес и дать велел. А ошибкой ему то зелье дали, что я впервой присылал.

— Отравное-то? Вот грех-то! С того сынок твой и помер? Ахти, беда какая! Как же то приключилось? — спрашивал дьяк.

Доктор Фынгаданов слушал во все уши разговор боярина с дьяком. Вдруг он прервал дьяка и зачастил по-немецки, громко и сердито. Он поднимал руки вверх, тряс головой, хлопал себя по бедрам, наконец, повернулся, вышел из комнаты и сильно хлопнул дверью.

— Вишь горячка, немец наш! — сказал дьяк с усмешкой. — Чисто порох!

— Чего он тут кричал-то? — неуверенно спросил боярин.

— Да, вишь, молвит, — у вас де лишь на Московии то̀ может статься, — объяснил дьяк. — Лекарь, мол, доброе лекарство дает. А ему веры нет — не дают, опасаются. А своим-де знахарям верют. А те, мол, болваны неученые, людей травят. На тебя тоже злобится немец. Ты, мол, на того лекаря напраслину взвел. А его за то казнить будут. А тебе, мол, и горя мало. Все, мол, русские так. Коли простой человек — так они-де его за скота почитают. И правды, мол, у русских нет… Сердитый немец! А государь его любит.

Боярин не сказал ни слова, только головой покачал. А дьяк, видя, что боярин молчит, не посмел ничего больше прибавить.

Подойдя к подъячему, Нечай Патрикеев взял у него готовую бумагу, подписал сам и велел подъячему дать подписать доктору Фынгаданову и аптекарю. Пока подъячий ходил, ни боярин ни дьяк не сказали ни слова.

— Вот, князь Никита Иваныч, — сказал дьяк, взяв подписанную бумагу у подъячего. — Тут написано: «Питье доброе. Трава рябинка, распарена в горячем вине. Ту траву дают пить теплую, когда у человека в гортани жабная болезнь».

— Вот-вот, так и лекарь молвил. Жабная болезнь у моего Иванушки была. Эх! — Боярин только рукой махнул и голову свесил.

Он сказал спасибо дьяку, завернул скляницу и бумагу в платок, положил бережно за пазуху и, понурив голову, вышел из приказной избы.

Одоевский у царя

Пока до дома ехал князь Одоевский, большое он дело надумал. А что надумает боярин, то всегда сразу и исполнит. Совета ни у кого не спрашивал.

Прошел князь прямо к себе в повалушу и велел кликнуть дворецкого да ключника.

— Семеныч, — сказал боярин дворецкому, — пошли тотчас Антипку, али другого кого, в Красный Кут. Пущай там староста в хоромах окна да двери досмотрит, все ли в добром порядке, да печи протопит. А здесь вели княгинину колымагу выкатить да сам досмотри, в добром ли порядке, и возы тож. А ты, Григорей, повару вели пирогов подовых напечь поболе, да кур да уток нажарить. А Васильевне вели с девками шубы да всю рухлядь дорожную собрать да вытрясти.

— Дорога-то больно плоха, князь Никита Иваныч, — сказал дворецкий. — Аль княгиня матушка в путь сбирается? Первопутки бы лутче дождаться.

— Ладно, молчи, поколь не спрошен. Вели лошадь подать. Во дворец еду.

— Дозволь, князь батюшка, молвить, — заговорил дворецкий. — Княгиня велела, как ты домой будешь, ей поведать. Не пройдешь ли, мол, ты к ей в горницу.

— Скажешь княгине — вернусь со дворца, побываю, а тотчас не время.

Боярин быстро сошел с лестницы, во двор, сел на лошадь и поехал во дворец. Холопы бежали за ним по бокам лошади.

─────

Царь Алексей Михайлович, вернувшись от обедни, прошел в свою опочивальню. В передней горнице толпились бояре, окольничьи и дьяки.

Князь Одоевский, как вошел в переднюю, поздоровался с боярами, подошел к царскому спальнику и спросил его, как нынче царевич Федор Алексеич, ночь провел и не пожалует ли великий государь его, Одоевского, к себе допустить, коли не сильно скорбен.

Спальник сказал, что царевичу будто малость полегче, а государя он пойдет спросит, допустит ли он князя Никиту Иваныча пред свои светлые очи.

Минуты три спустя спальник вернулся и позвал князя Одоевского к государю.

Царь Алексей Михайлович стоял у окна своей горницы и смотрел на Ивановскую площадь, где толпился народ, а у Земского приказа палач бил на козле кнутом кого-то. Приказного должно быть.

Завидя князя Одоевского, Алексей Михайлович отошел от окна, сел в высокое точеное кресло, обитое малиновым бархатом и милостиво кивнул на поясной поклон боярина.

— С чем пришел, князь Никита?

Одоевский опустился на колени и до полу поклонился царю.

— Пришел я, государь, челом бить твоей царской милости. Служил я тебе, государь, верой и правдой, а ноне прошу я у тебя, государь, великой милости. Отпусти меня, государь, в мою вотчину. Надумал я, государь, там схорониться. Станем мы там с хозяйкой жить, горе свое слезми оплакивать, покуда господь смерти не пошлет.

Царь нахмурился.

— Не ладно надумал, князь Никита. Горе твое ведаю. Не поскорбеть нельзя и поплакать можно. А через меру скорбеть грех. Не тебя лишь одного господь посетил. У нашего царского величества господь трех сынов взял. А я на бога не оскорбился. Крест свой смирно нес. А ты нашей милостью небрежешь и от нашей службы бежать хочешь. Думаешь, государю твоему верные слуги не надобны? Да как ты смел, страдник, худой человечишко, своей просьбишкой нашей царской милости докучать! Ведаешь, государь твой во мгле ходит, царевич недужен лежит. А ты государя своего кинуть хочешь! Откудова ты взял, холоп, так невежничать и государя своего гневить!

Князь Одоевский давно знал государя Алексея Михайловича. Знал, что в гневе он не то изругать, а и посохом побить ближнего боярина может. Испугался боярин.

— Не гневись, великий государь. Дозволь холопу твоему слово молвить.

— Сказывай, коли слово твое не без ума.

— Ведаешь, государь, что вечор по указу твоему бояре в передней допрос мне чинили…

Царь поднялся с кресла и сердито застучал посохом.

— Так ты, худой князишка, на государя своего оскорбился! Почитаешь себя лутче всех! Наше царское величество не смеет указать допрос тебе учинить, сатанин угодник! Как я тебя махну и с женою твоею в дальние деревни за твою гордость сатанинскую!

— Государь великий, — заговорил Одоевский, — о том и челом бью твоей царской милости, прикажи мне в вотчину отъехать. Не достоин я у твоих дел ходить и в твои пресветлые очи глядеть.

— То не твое дело судить, достоин ты аль нет, — сказал царь, остывая. — Бояре за тобой вины не сказали.

— Великий государь, не ведали бояре вины моей великой. И сам я в те поры не ведал. А ноне пришел до тебя, государь. Коли повелишь, все тебе, как на духу, открою.

Алексей Михайлович совсем остыл. А слушать, как бояре винятся, государь любил. Он опустился в кресло, кивнул Одоевскому и велел ему встать с колен.

— Ведаешь, государь, про лекаря Ондрейку Федотова, что в Разбойном приказе за караулом сидит по извету в колдовстве и смертоубойстве?

— То мне ведомо. Зелье он отравное сыну твоему дал, душегуб окаянный.

— Так и я, государь, по сей день думал. А ноне дознал, что неповинен лекарь в смертоубойстве. Послухай ты меня, государь, хоть и трудно мне то молвить. Хозяйка моя, Овдотья Ермиловна, не давала веры тому лекарю. Жалела сынишку своего… И, по бабьему неразумию, не сказавшись мне, позвала к Иванушке, бабку одну ведущую, Ульку. А Улька та, ведьма лютая, дала Иванушке моему отравное питье. А лекарево питье хозяйка моя схоронила, да и сама запамятовала про то от скорби своей великой. А ноне нашла. Я тотчас в Оптекарский приказ то́ Ондрейкино питье свез, а там дохтура испытали и бумагу мне дали, что питье то́ доброе. Вот и бумага та, государь.

Одоевский вынул из-за пазухи скляницу и бумагу и подал государю.

Алексей Михайлович не прерывал боярина и, взяв из его рук бумагу, молча прочитал ее.

— Согрешили мы с хозяйкой с моей, государь, — говорил Одоевский, — и перед богом и перед твоим царским величеством. Лекаря я безвинно оговорил и в дому у меня ведунья была. Грех то́!

— Грех, Никита Иваныч, грех, — сказал Алексей Михайлович. — Да не ты ее позвал. Не на тебе и грех. А хозяйка твоя, ведомо, баба — сердце болит, а разум-от молчит. С бабы какой спрос! Бог ей простит, Никита Иваныч. Поучи ее сам малость ремнем, да и помилуй. Сердце на жену иметь не след… А как ты молвил, звать-то ту бабку, ведунью, что Иванушку твоего уморила?

— Улька, государь, а по отцу как, не ведаю.

— Улька? — повторил Алексей Михайлович. — Сицкий мне намедни доклад про того лекаря делал, так ту изветчицу, что на лекаря извет подала, тож Улькой звать. Не та ли, что у тебя была? Кто твоей хозяйке ту бабку присылал?

— Не ведаю, государь. Не пытал я Овдотью Ермиловну. Запамятовал.

— Ну, ин, ладно. Не тревожь ее. Коли та́ Улька, так сама небось на пытке все поведает… А про вотчину ты, Никита Иваныч, не поминай боле. Нет моей на то воли. Надобен ты мне. Подь к себе, да мотри жену поучи плеткой. Ей то̀ на пользу. Милый ударит — тела прибавит.

В пытошной башне

Ондрея Федотова и доносчиц, что на него показывали, давно у пытки допросить велено было. Да все Пытошная башня занята была. Пытали там молодого парнишку, лет пятнадцати, не больше, и с ним казаков нескольких. Парнишка тот на Украйне с казаками на Москву идти собрался, как Стенька Разин. А назвался он царевичем, Симеоном Алексеичем, тем самым, которого Ондрейка Федотов извел будто. А тому царевичу, кабы жив он остался, всего-то девять лет от роду и было бы — в 1665-м году он родился, а теперь 1674-й шел. Царские посланники гетману Самойловичу про то рассказали и царскую грамоту привезли. Гетман и выдал парнишку царю Алексею Михайловичу. А царь велел его пытать, пока не скажет, по чьему наущенью он самозванцем сделался. На пытке парнишка сознался, что он не царевич, а крестьянский сын, Семен Воробьев, а кто подговорил его — не признавался. Долго его пытали, и наконец, чуть до смерти не запытали. А тогда царь указал разрубить его на четыре части на Красной площади, как Степана Разина.

В тот же день к вечеру перевели во Фролову башню Ондрейку Федотова, Ульку Козлиху и бабку Феклицу, что государево слово сказала.

Донос и опросные речи еще раньше пытошному боярину прислали, и он все то прочел. Прежде чем допрос вести, он всегда дело хорошо прочитывал.

Как привели приводных людей, боярин их всех зорко оглядел. Брови у него густые, глаз из-под них почти что и не видно. А как рот откроет видно, что зубов передних нет, говорит с присвистом.

— Кто тут изветчица, Улька Козлиха? — спросил боярин, а сам прямо на Ульку глядит из-под бровей, точно знает.

— Изветчикам — первая честь. Гони бабу в Пытошную.

Двое стрельцов за Улькой стали и пинками погнали в дверь, на опускной мост, что из Фроловой башни в Пытошную вел. Впереди пошел палач с подручным, а позади два дьяка.

Улька никогда в Пытошной башне не бывала, а тут, как вошла, так сразу сердце упало. По стенам щипцы висят железные, клещи, кнуты ременные, плети, балка с ремнями вверху, верно дыба и есть. Не успела Улька опомниться, вошел боярин, сел на лавку и сразу спрашивает, а дьяки у стола перья вынули, писать собрались.

— Улька Козлиха, сказано у тебя в извете, что Ондрейка Федотов колдун и ворожей и смертный убойца. Сказывай, кого тот Ондрейка порчивал, и каким обычаем, травами, аль кореньями, аль каким бесовским чародейством?

— Порчивал, государь, сынка князь Никиты Одоевского, — заговорила Улька. — А испортил его — след вынял. А с того малец занемог. А от немочи дал ему Ондрейка зелья отравного пить. А с того зелья малец помер.

— А сама, ты, Улька, того княжича Одоевского не лечивала?

— Не лечивала, государь.

— А отколь ведаешь, кое зелье Ондрейка Федотов ему давывал?

— То кума повариха мне молвила.

— А ну-ко, Терентьич, подыми бабку, да встряхни разок, може, еще что вспомянет.

Палач подхватил ремнем, что висел с дыбы, связанные назади руки Ульки и потянул ремень. Улька охнула и повисла в воздухе. Подручный быстро скрутил ремнем ступни Ульки и всунул между ног бревно. Палач нажал на бревно ногой. Улькины руки вытянулись и хрустнули в суставах.

— Ох! — крикнула Улька, — ой, спусти, Христа ради! Скажу, все скажу!

— Ну, ин, приспусти, Терентьич. Говори, Козлиха, да, мотри, не путай. Лечивала княжича?

— Лечивала, государь.

— А кто тебя допустил княжича лечить?

— Боярыня сама, Одоевская княгиня, Овдотья Ермиловна.

— А от кого боярыня про тебя сведала?

— Не ведаю, государь. Присылала боярыня ко мне, велела к ней дойти, что сынок больно недужит. А от кого сведала, не сказывала.

— Ну-ко, Терентьич, ожги трижды, може вспомянет.

Подручный спустил с Улькиных плеч рубаху. Палач снял со стены ременный кнут, размахнулся, кнут со свистом упал и сразу рассек спину Ульки. Полилась кровь. Улька закорчилась и завыла. Кнут упал в другой раз, в третий, Улька дергалась, выла, кричала.

Боярин махнул палачу, он остановился, но Улька не начинала говорить, только в голос ревела.

— Ну-ко подтяни, — сказал боярин.

Палач натянул ремень и нажал ногой на бревно. Улькины руки опять захрустели.

— Ой-ой-ой! Скажу, все скажу! спусти, спусти скорея!

Палач по знаку боярина отпустил бревно и ослабил ремень.

— Стрешнева боярыня про меня сказывала Одоевской княгине.

— А у Стрешневой боярыни ты и ране лечивала?

— Лечивала, государь. Холопов их лечивала и боярыню саму.

— А каким обычаем лечивала?

— Травами добрыми, что в Зелейном[59] ряду покупывала. Чок-трава, что от чорной хворобы дают, одолен-трава, царски очи, прострел-трава тож. От всякой хворобы своя есть трава добрая.

— А шептами да на̀говорами лечивала?

— Не ведаю, государь, ни шептов, ни на̀говоров. Богу помолюсь, то и лечу. То Ондрейка, нехристь, богу не верует, бесовским чародейством лечит.

— А ну-ко, Терентьич, вздымай.

Ремень натянулся, и Улька сразу взревела не своим голосом:

— Ой, государь, лечивала, и шептами лечивала. Ой, винюсь! Не ломай рук! Ой, винюсь, спусти! Все скажу.