Час скитаний

А в то, что кто-то мог потопить авианосец, он слабо верил. Вон они какие огромные были. Как танкеры. Хотя… подводные лодки тоже были огромными. Размером с дом. Такая могла бы и потопить.

– Вот, послушай, – и с этими словами Капитан напел ему куплет, аккомпанируя на гитаре, которая явно знавала лучшие времена. – Я сам сочинил.

Куда ты плывёшь, мичиганец, постой.Здесь русское море, наш берег родной.И здесь не индейцы, не негры живут…Ты тут свой получишь последний приют.Большая торпеда на то нам дана,Чтоб тварей-пиндосов спровадить до дна.Отправишься, captain, ты рыбам на корм.Так было и будет во веки веков!

– А может, лучше «Врагу не сдаётся наш храбрый линкор!», – предложил Саша. – Так рифма лучше.

– Хе-хе, молодой человек. Ничего ты не понимаешь в поэзии. Рифма лучше, но историчность потеряна. Не было тогда линкоров. И военная доктрина другая. Подлодки были… как асимметричный ответ на вражеские авианосные группы. Ну как, понравилось? Спеть всю? Пять «питерок» давай. На лекарство для души не хватает.

– Нет, не надо, – сказал Саша, и уже собирался уходить, но Капитан прицепился, как банный лист. Не надо было вообще его обнадёживать. Можно, конечно, грубо послать, но Младшему было этого человека слегка жаль.

– Подожди. Давай тогда я другую сыграю.

И, не дожидаясь ответа, шансонье взялся за гитару и объявил: «Баллада о воине дороги», надвинул фуражку, побренькал чуток для разминки и начал петь хриплым прокуренным голосом.

Это была песня совсем другого рода. Про путь воина, потерявшего свою семью, в борьбе против целого мира. Про месть, которая стала смыслом жизни и была доведена до конца. Действительно, больше похожая на балладу в стихах:

Пустынные земли, мертвенный рассвет…Где город стоял, там давно его нет,Но именно здесь ты с семьёй выживал.И в рёве моторов их всех потерял.

Музыка была так себе, обычное трень-бреньканье, которое в основном и извлекали из своих инструментов бродячие музыканты. Ему уже попадались такие. Но текст выглядел как более сложная лирика. Трудно было поверить, что кто-то из шляющихся между городами или живущих на свалках шансонье мог придумать такое.

(«Шансонье – это те, кто играют шансон, то есть русскую народную музыку», вспомнил Саша фразу из своего блокнота.)

– Откуда это? Тоже вы сочинили? – спросил заинтригованный Младший, когда музыкант замолчал после второго куплета, явно требуя положить ему в фуражку монеты. Чего Саша делать не собирался. Хотя он и собирал фольклор и записывал в каждом поселении, куда приходил, сказания, песни, легенды.

– Не-а. Врать не буду. Леший его знает, кто, – ответил бард. Видя, что ему ничего не перепадёт, он нахмурился, – Мелодия из фильма, наверно. Я знаю чувака с радиоузла. Сан Саныч его зовут. Он сам репертуар формирует, забивает песнями перерывы между рекламами и новостями от магнатов. Иногда приходят передачи. С юга. Он их записывает. А потом выдаёт в эфир. Без аккордов спеть тяжело, но я немного учился нотам, вот и составил. «Петруху» давай, и спою.

– Дорого, – так далеко любопытство Младшего не распространялось.

Хрен с ней, с этой песней. Бумажная деньга, ассигнация в десять «питерок», на которой изображен Медный Всадник, то есть царь Пётр – явно перебор. Хотя начало песни его зацепило.

– А ви какой национальности будете, молодой человек? – Капитан неприязненно прищурился, глаза недобро смотрели из-под фуражки.

– Нормальной. Но я на мели. А ещё жениться собираюсь скоро, – Младший и сам не понял, зачем поделился с первым встречным этой новостью.

Ему ещё за банкет платить в честь повышения. Часть «книжных» денег Баратынского на это пойдёт. И свадьба, похоже, будет не такая, как ему хотелось, для них двоих с Анжелой и максимум двух-трех её родных, а «как полагается», «шоб в грязь лицом не ударить». А это всё деньги.

– Вот такая монета сойдёт? – он показал шансонье «коника» – пять металлических питерских рублей. Там тоже был всадник, но другой. Император Николай. Столько же, сколько этот вымогатель просил за песню про морской бой. Похоже, он понял, что клиент заинтересовался.

– Мало, – проворчал Капитан. – Что-то у меня настроение пропало играть. Трубы горят. Сушняк. В другой раз, короче.

Хитрый, чёрт. Жадиной выставил, да еще и раскрутить на деньги хочет, как почти все в этом месте. Другой наёмник бы из певца за это душу вытряс. Младший много раз обвинял себя в излишней мягкости, но всё не мог от неё вылечиться. Он убрал в карман пятак и положил однерку ему в фуражку.

– Это просто так. Обойдусь без песни.

– Вот спасибо на добром слове. А свадьба… это дело хорошее, – произнёс Капитан явно разочаровано. – Можете меня позвать, исполню из классики. Стаса Михайлова. Нет, он не был родственником нашего.

– Подумаю. Может, и позову, – понятное дело, Молчун соврал. Делать ему больше нечего. Но он ждал, что за его монету этот клоун, который пару раз делился с ним новостями, хотя бы поделится каким-нибудь слухом. Он был тот ещё болтун.

Так и случилось.

– А дела в городе завариваются нехорошие. Видал, экуменистов прикрыли вслед за Свидетелями? Ну, это хорошо, что прикрыли. Давно надо было. Плохо, что поздно. Все они шпионы. Вера разума, блин. А ещё я тут вчера видел мальца. Какой-то мутный. Не иначе его оборвыши подослали. Щенок везде шнырял и на бумажку зарисовывал. Я позвал ваших, они его сцапали, но он успел её сожрать. Надеюсь, вытрясут из него душу. У Электрика не забалуешь.

– Чего записывал-то?

– Чего-чего! Ну ясно же. Для бригадиров ихних. Нашу линию обороны. Редуты, капониры, блиндажи, потерны, ДОТы, ДЗОТы.

Капитан любил блеснуть военными терминами, хоть морскими, хоть сухопутными.

– А у нас это разве есть?

– И плохо, что нет. Совсем мышей не ловите.

– Ну ладно, я пошёл. Удачи, отец.

Проблема была только в том, что радиоточка Сан Саныча находилась на вышке, которая стояла на территории Кауфмана. Идти туда специально, чтобы спросить, что это за песня, неохота, да и, скорее всего, ему бы не сказали, откуда появилась эта запись.

Да и хрен с ней. Меньше надо отвлекаться на воспоминания. Проще нужно жить. Вон, Михайлов без всякого такого обходится, а каким большим человеком стал.

И нечего тратить свои кровные на идиотское хобби – собирание «культуры».

«За каким чёртом я это делаю? Кому это нужно? Дед записывал Историю. А я – только идиотские басни и мутировавшие слова».

Он насобирал таких целый словарик, где были и «псаки» (собаки), и «большевик» (растение борщевик), и «беляши» (белые грибы). Некоторых слов не поняли бы в соседнем райцентре. В большинстве сёл большие жареные вареники с мясом зовутся чебуреки, как в словаре, но где-то на Волге они уже чебургены, а в одном глухом селе на Урале – даже чегевары. Во всём этом были свои закономерности, но чтобы понять их, понадобится ещё одна жизнь.

Жили и корявые слова с ложной народной этимологией типа «распиратор» и тот же «колебаторный прицел». Это было не удивительно, ведь в деревнях, да и среди бродяг (а таких непривязанных к одному месту полудиких людей появился целый слой) мало кто умел нормально писать и читать. Поэтому многое передавалось устно. И искажалось вкривь и вкось. А ещё в ходу у неграмотных были картинки. Он не раз видел на стенах в заброшках такие пиктограммы. Например, старатели оставляли: «Впереди опасность. Этот колодец отравлен. В городе волки. Я пошёл туда-то» и так далее.

А ещё Саша коллекционировал частушки, басни, песни. Новые, которые придумали после Войны. Может, чтобы передать кому-то более сведущему в вопросах фольклора? Но пока он такого не встретил.

Денисов посмотрел его записи, похлопал по плечу, сдержанно посмеялся и сказал: «Собирай дальше. Молодец. Ты как братья Гримм. Первый фольклорист и этнограф, лингвист эры П. А. Послеатомной».

Бродяга, мародёр, барыга, как в городе называли иногда не только тех, кто толкает «дурь», но и любых торговцев. Наёмник. Немного жулик. Неудавшийся мститель. Какой он, к чёрту, лингвист? Разве что… какая эпоха – такой и собиратель её сказаний.

* * *

Словно в насмешку над Сашиной биографией, попалась на пути доска объявлений на бывшей остановке автобуса, где теперь расположилась небольшая барахолка. Днём здесь не протолкнуться, но пока ещё народу было немного.

«Продаю хорошего человека!». Вот тебе и Свободный Город. Хотя, право торговать живым товаром или запродать себя – тоже своего рода свобода.

Ещё недавно невольников, говорят, наказывали на площадях, пороли, приковав к столбу. Но магнаты запретили это делать, потому что пролы ворчали и пару раз даже нападали на палачей, когда те были без сопровождения. Хоть и считали себя работники гораздо выше долговых холопов, но чем-то это зрелище им не нравилось. Может, потому что сами часто получали по хребтине. С тех пор пороли только в подвалах и в специальных комнатах в мануфактурах. Ну и в покоях владельцев тоже.

Там же, под навесом, висели объявления о приёме ставок на бои без правил и о том, что требуются каменщики, плотники и «девушки, умеющие всё». Девушкам обещалось больше, чем строителям. И почти столько же, сколько гладиаторам. Другое дело, что обещать – не значит заплатить. Вот так жилось в Свободном Городе Питере.

Бои без правил и работа строителя – это то, для чего у Саши уж точно таланта не было. Поэтому, если он, не дай бог лишится места в отряде, то скорее всего пополнит ряды чернорабочих. «Фрилансеров», как их издевательски называли. Хотя работали они не за компьютерами, в лучшем случае – с лопатой или киркой. А то и с черпаком – чистили выгребные ямы, например. Такая работа всегда нужна, вот только она отнимала здоровье. Как и труд тех, кто занимался дублением кож или засолкой рыбы в мастерских. Если ты не мастер, а подмастерье-«помогайка».

А вот продавали права на долгового закупа.

«Есть холоп. Сорок лет. Здоровый. Русский. Умеет плотничать, рыбу ловить. Непьющий. Он мне денег должен, будет должен вам». Но была приписка: «На интим не согласен. Дамам не беспокоиться!».

Это временно. Если не будет пить, отработает свой долг и станет опять свободным человеком.

Тут же было ещё несколько таких объявлений. Продавались и женщины. И речь шла не об услугах, а о полном бессрочном праве собственности. Конечно, за пределами города никто это право не смог бы обеспечить. Но кто их выпустит за ворота? Не для этого приобретают.

На плохого качества фотографиях мордашки двух из них показались ему миловидными. Это до какой жизни надо дойти, чтобы отдать себя во владение какому-нибудь старому извращуге? Хотя не все они могли пойти на это добровольно. Тут же был написан телефон перекупщика или «брокера», как тот себя величал. Возможно, женщины продавались и не за долги. Может, их во время рейдов гвардейцы захватили или сами деревенские сюда приволокли.

Довольно дёшево, кстати, продавались. Хорошая винтовка дороже. Хотя на того, кто купит, соседи будут смотреть косо. Самому даже в шутку не хотелось об этом думать. Или хотелось?.. Чтобы быть полновластным господином. Чтобы не перечила? Нет, нет, нет.

Вообще-то настоящее частное рабство, зафиксированное в документах, да на много лет, было в мире редкостью. В деревнях, где говорили по-русски, его вроде не было. Хотя и там могли поиспользовать, но не навсегда, а на сезон, задарма. Если хозяин плохой попадётся. А чтоб прям рабство… разве что на юге, ближе к Кавказу… Там, говорили путешественники, иногда людей сажают в ямы и заставляют бесплатно вкалывать. Но они могли и соврать. Вроде, ислам запрещает держать невольников.

Орда… или как там она теперь себя называет… в общем, царство Виктора, было особым случаем. Те, кого они урабатывали до упаду в трудовых лагерях, рабами не считались. И если на Кавказе несвободный труд применяли в подвальных мастерских, то на землях ордынцев – на полях и стройках.

На Острове было примерно так же. Приблудные бродяги, которых каким-то образом патрули пропустили в город через мост, сначала радовались. Но радость быстро проходила. Нормальной работы тут и для своих пролов не хватало. И эти приблудные, всё имущество которых помещалось у них в мешке, быстро влезали в долги и оказывались на самом дне, а после пополняли ряды долговых слуг – закупов. Их тоже урабатывали до смерти, а потом набирали новых. Даже кто-то высчитал, что после трёх-пяти лет ресурс у холопа заканчивается, ему пора на свалку. Иногда набирали обманом – якобы на денежную работу. А потом попробуй убеги с ошейником! Вот и всё, ты «трудоустроен».

* * *

Пока Младший шёл, город жил своей жизнью. Шли на работу пролы. Прошла четвёрка «котов» – тяжелые «берцы», автоматы за спиной, рюкзаки. Куда-то далеко пошли. Может, и за мост. Младший кивнул полузнакомым бойцам, но ему не ответили, не заметили в толпе. Народу было уже гуще.

Бойко шла и торговля.

– Сосиськи, сосиськи! – кричала торговка в платке. – Не из собачатины, а из чистой конятины! Макдональд с сыром! Гамбургер с мясом! Налетай, покупай!

Явно приезжая. Из деревень. Он научился таких опознавать. Видно, недавно лошадь сдохла на конюшнях. На них пахали землю на нескольких фермах Острова, устроенных в бывших парках. Были они хилые и мелкие. Верхом на них не поездишь.

Развлекательные заведения ещё закрыты. Вечером тут будет веселее.

Загорятся неоновые огни, засветятся вывески, вокруг Променада, как назывался самый оживлённый участок двух проспектов, соединённый двумя поперечными Линиями, зажгут самые яркие фонари, а в других местах Острова – послабее и попроще.

Из окон злачных мест будут далеко разноситься песни. «Казино, казино, казино» или навязшая в зубах «Медуза». Тут можно всё, было бы, чем платить. «Вавилон, великая блудница». Так, кажется, говорил Денисов, а ему поддакивал его частый собутыльник – поп.

Руины одного Вавилона Александр уже видел. Нет, не Москвы.

Муравейника на Волге. Но тот был просто жалок по сравнению с этим. Здесь – древняя столица, а там – просто посёлок работорговцев на реке. Которых «бог наказал», послав им ордынцев-«сахалинцев». Хотя были места и похуже, но их божья кара пока обходила…

А над всей кипящей и булькающей жизнью Острова сидели правители, недосягаемые в своих чертогах-«башнях», хотя в высотном доме жил только один.

«Да ладно! – попытался унять себя Младший. – Даже здесь большинство людей не блудят, а тяжко трудятся. И прол, и купец, и мастеровой. Упырей и прожигателей не так уж много. Остальные пашут. Кто-то звенит цепями, но чаще без цепей, привязанный ещё прочнее долговыми обязательствами. „Свободный город“. Им постоянно внушают, что они живут не так тяжело, как снаружи. Но даже он, находящийся в услужении у магнатов, в этом сомневался. А пролы… которые ещё беднее… верят ли они в это?»

Сашину злость остужала только одна мысль: «Так было везде и всегда, от начала времён».

* * *

Закончив ещё несколько дел, Младший взглянул на часы. Три часа прошло. Пора возвращаться к Ашоту Ашотовичу.

И действительно! Ботинки уже ждали его.

«Забирай, брат. Ещё десять тыщ километров в них пройдешь, честное пионерское».

Обувая ботинки… (или набувая?), Младший думал, насколько пророческими оказались подарки на его шестнадцатый день рождения… последний в Прокопе и в семье… который случился будто не с ним.

Мачете было с ним в его первом бою. Но в поход на Урал с отрядом «Йети» Саша его не взял, заменив более удобным ножом. И уже нож прошёл с ним путь по дорогам Бывшей России… этим довольно неприятным словосочетанием здесь называли территорию страны, чьи границы Младший представлял очень смутно. Лучше уж сказать – «Евразии». Евразия была даже больше Бывшей России, хотя и та была гигантской. Это целый континент. Весь доступный мир (никто же в своём уме не думает, что попадёт за океан). Этот нож и сейчас был с ним. Ох, и хотелось Саше применить его на горле одного человека. Но не вышло.

А ещё была записная книжка, дедушкин подарок – которая и сейчас с ним, хотя он заводил с тех пор и другие, иначе бы места подо всё не хватило.

Куда идти дальше? Или тут его путь закончится? Видимо, да. Дальше Саша в этих ботинках идти не собирался. Покинуть славный град царя Петра? С чего? Тут неплохо кормили. Месть… исчерпала себя.

Уличная активность была теперь в зените, как и солнце.

Скудно одетые, несмотря на прохладную погоду, стояли на давно поделённых местах шлюхи свободного выгула, конкурируя демпингом с теми, которые обретались в бордельных комнатах.

По недавнему распоряжению магнатов гвардейцы и стража стали гонять с улиц наркош и алкашей, чтоб «культуру соблюдать». И теперь те оседали в брошенных домах, кочуя с места на место. Один засрут – перейдут в другой подъезд.

Бомжи-попрошайки тоже просили с оглядкой на патрули. Но у их бизнеса была крыша, поэтому они чувствовали себя более вольготно. Хотя выручку себе не оставляли.

Девушек гвардейцы не гоняли, а охраняли. За плату.

Тут же таращились на девок и красномордые гопы с синими татуировками. Не все они преступники. Многие – вполне обычные пролы, семьи кормят, просто это культура такая. Самые сентиментальные накалывали на бицепс изображения дам сердца или даже своих детишек.

В главных улицах Острова было что-то завораживающее. Больше нигде в говорящем по-русски мире Младший не видел такой картины. Другие города, те немногие, которые могли так себя называть, были просто разросшимися деревнями.

А после мёртвых земель контраст и вовсе сбивал с ног. Отовсюду неслись запахи живых людей: курева, пота, алкоголя, подгорелой еды, даже нотки духов и марихуаны ему почудились. Слышались брань, ржач, разговоры на повышенных тонах, анекдоты и песни.

– Вата, сладкая вата. Петушки на палочке, – надрывалась пожилая дама приятной наружности, похожая на бабушку из старой рекламы, сама в телогрейке и толстых не по сезону ватных штанах.

Кругом вились осы, которым, похоже, даже прохладный ветер был нипочём.

Леденцы Сашу не интересовали, это для маленьких, вот и детишки рядом вились, совсем как осы. Ваты он решил купить для Анжелы. Дёшево. Тётка насыпала бурый свекольный сахар в агрегат, и тот заработал, натужно заскрипев. Из него начали вытягиваться сладкие нити, которые тетка ловко наматывала на деревянные палочки. Скоро было готовы четыре коричневатых невесомых пучка, завёрнутые в бумагу… многоразового использования. Одно из немногих лакомств, которое всегда доступно и бюджетно, если не считать ягоды летом и яблоки ранней осенью. Остальные деликатесы дороже.

Тут же рядом готовили шаурму… которую на Острове звали шавермой, а он часто оговаривался. Впрочем, над этим не смеялись. И когда он называл парадную подъездом, тоже не пеняли. В городе было мало коренных и много пришлых. Опознавали его как чужака не по лексикону и не по произношению, а по манере держать себя, по лёгкой неуверенности, которую он никак не мог скрыть. Понадобилось много времени, чтобы обтесаться и загнать это чувство глубоко внутрь.

В палатке на вертеле для мяса крутилась тушка, лишённая конечностей, явно тоже собака. Баранина была бы втрое дороже. Главное, что не из людей, и то ладно.

Сновали тележки разносчиков, от которых пахло рыбой и пирожками. Народу становилось всё больше. Шли мастеровые, женщины и в платьях, и в рабочих комбинезонах, и в удивлявших Сашу нарочно порванных (будто собаками!) джинсах, ребятишки в одежде на несколько размеров больше, но всё же похожие на детей, а не на маленьких взрослых, как снаружи.

Тут же продавали огурцы, помидоры, другие овощи, травы, приправы. Это всё местное или из окрестностей. Привозить овощи в Питер караванами с юга было нерентабельно, да и невозможно. Между ним и ближайшими относительно цивилизованными землями лежало километров триста болот. Да и потом, городки располагались редкими кучками, разделёнными широкими проплешинами пустошей, которые кое-где зарастали лесами. Самая крупная была вокруг бывшей Москвы, которую часто так и звали – «Бывшая».

Лысый восточного вида жрец святой шавермы в тюбетейке подал ему только что завёрнутый магический свиток из мяса с рублеными овощами и «майниязом». В городе делали этот древний соус, и больше – там, где он бывал, – нигде.

Отнести домой и поделиться? Нет, Анжела говорила, что она «на диете». Поэтому можно захомячить самому. Приятно иногда почувствовать себя барином, для которого готовят другие. Шаверма была на вкус лучше, чем полусырой-полусгоревший шашлык, который продавали в соседней палатке. И Саше совсем не испортило аппетит зрелище лежащей в дальнем углу освежёванной собаки. И то, что «жрец» выглядел не очень опрятным, и фартук у него был кровью заляпан.

Крючки памяти заставили Молчуна вспомнить своего пса, которого он звал Макс. Тоже мёртвого. Так обычно случается с теми, кто ему доверился и хотя бы немного для него дорог.

Собака была у Саши до прихода в Питер. Но, в отличие от того, что показано в фильмах, эта животина не была такой уж верной и полезной. На охоту он с ней ходить не смог, да и вообще боялся отпускать, чтобы не сбежала. Может, просто не умел воспитывать. Какое-то время она сторожила его дом под Серпуховом, там он пережидал вторую зиму своих скитаний – в деревне, где обитало человек пятьдесят. Его пустили пожить в халупу, хозяева которой умерли. И он прожил бы и горя не знал, но зимой крышу разметало бурей. Пришлось лазить и хоть как-то чинить. А весной потолок протёк, и в дом пришла, радостно журча, вода. И тогда же, в марте, пёс сдох. Съел что-то не то. Может, добрые соседи отравили, чтоб не лаял. В ту зиму и весну он в очередной раз понял, как может быть хреново, даже когда нет прямой угрозы для жизни. Даже среди людей и с какой-никакой пищей. И эти трудности оседлого существования были в чём-то пострашнее тягот бродячего. Огород он засеивать не стал и ушёл оттуда к чёртовой матери, как только потеплело и стаял снег. На север. Хотя его никто не обижал. Гибель псины он воспринял как намёк судьбы, что никто не должен быть рядом с ним. Что он ходячий талисман несчастий.

Но до прихода в Питер он сменит ещё много мест, и нигде не задержится.

* * *

Это в Сибири они думали, что мир уничтожен почти полностью. Да и на Урале, в общем-то, считали так же. Но тут, в Петербурге, знали, что в Европе есть жизнь и даже более населённые города. Хотя, конечно, не чета довоенным.