Помоги проекту - поделись книгой:
– Я вроде аккуратненько.
– Брехня. Не умеешь, – вердикт был окончательный. – Хорошо, что это паршивая помоечная собака, а не ценная норка или чернобурка. Хороший мастер и с человека снимет. А ты и со слона бы не смог.
– А с человека кожа на что сгодится?
– На ремешок для часов. Ладно, эти шутки – грех перед богом. Чур меня и прости меня, грешного, Иисусе. Плохие люди шили из людей перчатки и абажуры. Но господь дал нашим предкам силы с них за всё спросить. Ты знаешь, как это было?
– Я книжки читал, дядя Ашот. Про все войны знаю.
– Ладно, не тяни, умник. Я знаю, зачем ты пришёл. Всё-таки хочешь починить те ботинки, о которых говорил, мальчик?
Младший уже давно отчаялся найти закономерность, когда тот звал его «другом», когда «братом» и когда «мальчиком». Хотя какой он к лешему «мальчик»?
– Ага.
Снял рюкзак и расстегнул застёжки. Раньше на нём была «молния», но её давно заклинило, и Саша заменил её – с помощью Анжелы – на более надёжные пуговицы и завязки. Внутри было много всего, но для сапожника предназначалось только одно.
Затёртый до бесцветности пакет.
Сапожнику понадобилось пять секунд, чтобы оценить состояние обуви.
– Интересно. Э… да тут не только нитки сгнили и каблуки отваливаются. Тут подошва совсем протёрлась. Проще выкинуть твои боты. Сколько раз ты их уже чинил?
– Много. Не помню. Но там были криворукие сапожники, а вы лучший на всём Северо-Западе, как говорят.
– Ты давай не льсти мне, парень, – брови Ашотыча сошлись над переносицей, став почти монобровью. – Я рахат-лукум не люблю. Ладно, бог с тобой. Сделаю. По обычной таксе.
Приоткрылась дверь, и в комнату заглянула одна из его дочерей – чёрное платье почти до пола, платок на голове. Русские женщины ходили чаще в чём-то брючно-джинсовом и без платков, а в платках или хиджабах на голове – только мусульманки. Но эти, хоть и христиане, жили по строгим правилам. И вымуштрованы дочки были так, что не каждый хороший слуга так дрессирован. Явно и мужей папа им подыщет, так что можно не заглядываться. Фигурки-то ничего, а что волосы закрыты, то и воображения хватит. Но тут другая нация, вряд ли чужаку что-то обломится.
Хозяин знаком велел ей подождать, девушка сразу ретировалась, как тень.
Восток – дело тонкое. Тут, в Питере, кого только не было. И все жили и женились в своем кругу, старались не смешиваться. Даже если из народности осталось всего человек сто. Были люди из Средней Азии. Были из разных стран Кавказа. Все они периодически грызлись друг с другом, реже – с местными. Но в целом противостояние с оборвышами было многократно острее, чем все мелкие «тёрки» на Острове, которые были даже для вялотекущей холодной войны магнатов лишь щепоткой приправы… и вкус без неё не особо менялся.
– Без обуви никуда. Ноги сотрёшь, промочишь – заболеешь и копыта отбросишь. Обувь чинить… это талант, брат. А одежду подшить сумеет любая баба. Хотя и мужик должен уметь. А вот ты не умеешь. Мужик вообще всё должен. На нём мир держится. Эх… – обувщик произнёс пару слов на своем языке. Видимо, про то, куда катится мир.
Младший кивнул. Хотя уже подбешивало, что любой, кто старше, считает своим долгом поучить его жизни. Видимо, это их суперспособность. Перестанет ли она на него действовать, когда ему самому стукнет сорок? Или перейдёт к нему?
Он ещё не знал, доживет ли.
– Вот на таких мужчинах, – Ашот Ашотович указал на портрет на стене крохотной мастерской, который висел рядом с несколькими маленькими иконками, видимо, покровительствовавшими труду: на картине был усатый мужчина в мундире, с густой посеребренной шевелюрой и бравой выправкой. На груди усача висели незнакомые медали. Выглядел он важно и величаво. Пальцы сжимали трубку.
Можно было подумать, что это предок Ашотыча, проскальзывало что-то общее, но Младший был в курсе, кто это.
– Знаешь, как его звали?
– Знаю. Иосиф Виссарионович. Правитель был. После Ленина.
– Э… ты его даже не сравнивай с этим… – ещё несколько слов по-армянски. – Это глыба. Прожил бы подольше… не было бы катаклизмы. Не рыпнулись бы на нас. Всех шавок держал в узде. Эх… Запомни всего два слова, парень. Новый родится. А может, уже. Пока были ложные, но придёт настоящий. Всех соберёт, кто разбросан. И к новому величию поведёт. Всё, иди. Через два часа заберёшь свои лапти. Как для себя сделаю, да.
– Ясно. Спасибо.
Слов прозвучало больше, чем два. Впрочем, Младший пропустил их мимо ушей, потому что давно стал равнодушен к тому, что выходило за горизонт его жизни. Всё это казалось ему ненужным фольклором. И важнее старых легенд и новых пророчеств ему было то, что с него взяли стандартную цену. Надбавки за срочность не потребовал, и на том спасибо. Ботинки Саша решил чинить до последнего. Ещё один ремонт они должны выдержать. Особенно в руках такого опытного мастера, как Ашотыч. Тут не было лести. Он действительно бог сапожного дела.
Очень давно, в первый раз выйдя из этой лавки, Младший тут же на скамейке сделал пару заметок в ежедневнике, куда записывал «путевые наблюдения»: про поселения, про опасные места с плохими людьми, и про редко встречающихся хороших.
Отдельный раздел был посвящен мастерам, лавкам и комнатам, сдаваемым внаём. Да, тут в Питере и такое было, можно было снять квартиры в обитаемых домах. Не то что в диких местах, где просто – занимай любое пустующее помещение, не обращая внимания на дыры в потолке, крыс и диких собак за окном без стёкол, но не обижайся, если ночью тебя зарежут и съедят. А в ночлежках хотя бы стёкла были. Но и крысы тоже. Зарезать могли и здесь, и всегда в съёмной халупе следовало быть начеку и держать ствол или хотя бы биту или обрезок трубы под рукой. Но всё же больше шансов было проснуться.
В квартире с хорошей железной дверью, решётками и замками было спокойнее.
Этот раздел заметок самый полезный, потому что в голове всего не удержишь. Впрочем, раньше, пока он скитался, от него не было толку. До этого Саша редко возвращался в те места, из которых ушёл. А вот в Питере всё поменялось. И ценность пометок сразу возросла. Хотя он уже забывал об этой книжке и мог её невзначай выкинуть. А тут перечитал первые страницы – и чуть не прослезился. Это было стыдно. Хорошо, что никто не видел. Но всё-таки сильно он поменялся. Да, кольнуло, но будто через толстую шкуру, куда толще, чем у убиенных собак.
После того как он получил деньги за шкуры («За ботинки потом рассчитаешься, я за несделанную работу не беру!») и попрощался с хозяином («Чего досвиданькаешь, ты ж ещё забирать придёшь?»), Младшего вывели уже через главный вход. Торговля начиналась. Две женщины покупали похожие на кавалерийские сапоги. Причудлива все-таки мода. Тут же в лавке продавалась разная кожгалантерея и простенькие наряды. Женщины этой семьи тоже без дела не сидели, а в одной из комнат стояла механических швейная машинка – он слышал, как она стучит.
Выйдя на улицу, Младший достал книжечку и сделал запись: «
С этим мифом о спасителе он уже сталкивался в городках и деревнях, отделённых сотнями километров лесов, пустырей и мёртвых земель. Все его представляли по-разному, но что-то общее имелось. Все ждали спасителя. Потому что было от чего спасать.
На этом отрезке Малого проспекта жили разные мастера, не только те, у кого отоваривалось потребительскими товарами население, но и специалисты, которые могли купить или продать что-то раритетное.
Чтобы продать что-нибудь ненужное, его не обязательно покупать. Иногда его можно просто найти. Или украсть. Но последним Саша не занимался. Как и мокрухой. Его делом был честный поиск хабара, который никому, кроме старых жмуриков, не принадлежал.
Прошёл мимо двери радиотехника, которому сбывал разные электронные штуки… слишком сложные, чтобы пользоваться самому. Нормальный мужик, в первые дни неплохо помог советами. Если Младший ещё немного разбирался в компьютерном «железе», то радиодетали своим видом приводили его в ступор. А уж когда из этого на его глазах собирали работающий приёмник или усилитель – он и вовсе считал это магией. Примерно как работу автомехаников.
Миновал СТО. С незатейливым названием «Колёса» (странно, что его не путали с аптекой, где можно купить дурь). Одна из четырёх станций техобслуживания на Острове. Эта обслуживала не магнатские машины (для тех были свои гаражи), а просто богатеньких или редких гостей города. Ему же о своей «тачке» нечего и мечтать… Была там даже автомойка. Но это уж совсем для снобов и лентяев. Антиквар свою «Приору» там мыл.
А ведь, возможно, в ней стояли автодетали, которые Младший достал в ходе своих вылазок. Автомобильные запчасти Младший добывал целыми мешками. Привозил их на тачках. Обычных, с двумя колёсами. У него даже вложен в блокнот листок, где были выписаны марки и типы деталей, которые требуются механикам, а иногда и фотографии этих узлов. Приходилось носить с собой инструменты, хотя далеко не все он мог извлечь. К сожалению, браковались девяносто процентов железа, которое он выдирал из распотрошённых машин. Особенно ценились те, которые не ржавели на улицах, а хранились в целых гаражах или на закрытых или заваленных подземных стоянках.
Часто за внешне крутую деталь типа карбюратора могли ничего не заплатить. А за какую-нибудь хрень вроде свечей, лампочек или патрубков можно было неожиданно получить неплохие деньги. Хотя он был уверен, что платили ему по минимуму. Крохоборы. А ведь ещё приходилось страже башлять. Чтобы пропустили туда и впустили обратно. Хотя у Младшего был Паспорт со всадником на коне.
Не он один в городе зарабатывал таким бизнесом. Остров оказался бы лишён многих видов сырья и запчастей, если бы не выпускал своих жителей на старательские вылазки. Конечно, иногда такие путешествия заканчивались плохо. Оборвыши следили. Даже те, с кем был мир, могли стрельнуть в беззащитного одиночку-питерца. Впрочем, и их «бригадиров» – мелких – иногда можно было подкупить. Но Младший предпочитал прятаться и избегать.
Рядом с СТО стояла ночлежка, которая называлась «Караван-сарай». Гостиница находилась в одном из исторических зданий, где висела мемориальная доска, что там родился или жил какой-то знаменитый хрен. Давно мёртвый. Даже до Войны. Но теперь там была ночлежка, где останавливались бедные торговцы и караванщики. Хоть русского, хоть восточного происхождения. Более богатые басурмане, с запада, приплывавшие с моря, снимали дома у тех, кто этим зарабатывал (была такая прослойка), а совсем крутые – на магнатских подворьях.
Младший вспомнил, как сам одно время жил здесь. Из подвала постоянно лезли тараканы, а из каждой щели несло сыростью. Нет, лучше жить с кем угодно, чем поселиться в такой дыре.
Караваны сейчас прибывали редко. После обострения отношений с бригадирами торговля с Островом в основном шла по морю.
В этом же доме за следующим крыльцом находилась «Оружейка». Самый крупный частный арсенал в известном мире. Так и на вывеске было написано. На двух языках, хотя англичане и пиндосы сюда вряд ли заходили. Видимо, для крутизны.
Хорошее место и цены неплохие, вот только продавец-консультант Эдик сильно его бесил. Хозяин, толстяк по фамилии Бруевич, был уже немолод, вести дела ему стало трудно, и не так давно нанял он пришлого охотника, взявшего кубок в турнире по стрельбе, который вскоре выкупил долю в его заведении и стал компаньоном. И этот сопляк, хоть и был не старше Сашки, считал себя пупом земли и великим мастером. Только потому, что с «пушками» был на короткой ноге.
Поэтому лучше не спрашивать у него: «А вон та блестящая фигня для чего?», не путать при нем ружьё и винтовку, магазин и обойму. Нет, он, конечно, выполнил бы свой профессиональный долг. Позеленев, терпеливо объяснил бы клиенту, что и как. Лицо у него при этом становилось такое, что хотелось провалиться сквозь землю, особенно когда в заведении были другие покупатели. К тому же купчишка хорошо чувствовал, кто готов оставить тут много городских монет или бартерных ништяков. А Младший оставлял, в общем-то, немного.
Выбор в «Оружейке» неплохой, но всё очень дорого. Чтобы купить винтовку, тем, кто не служил магнатам, нужно было получить у одного из них почти не получаемое разрешение. К счастью, Сашке это не требовалось. Поэтому его доступ к оружию был ограничен только платёжеспособностью. А она у него обычно низкая. В его кошельке редко случалось много ассигнаций. Были в основном «коники» – монеты с лошадью на обороте, отчеканенные магнатами из какого-то сплава на оборудовании монетного двора. А бумажные, полученные от библиофила, все разойдутся.
Одну дорогостоящую винтовку, которую он впервые купил, а не нашёл в пустошах, потом пришлось продать дешевле, чем брал. Потому что не смог к ней привыкнуть. А ещё потому, что ухаживать за оружием Саша не любил и умел недостаточно хорошо. «Эх, низкая у тебя, парень, оружейная культура», – говорил Эдик, называвший себя «менеджером» (это слово ему нравилось больше, чем «продавец»).
«Чтоб кого-то из ружья пристрелить, – говаривал светлой памяти Пустырник, – надо его сначала пристрелять».
С этим у Сашки была проблема. Нет, пристрелять-то – это разовое мероприятие. Но надо было постоянно чистить и смазывать, протирать ветошью. А эти занятия были ему не по нутру. В общем-то, он не был ленивым, просто никогда не верил, что кому-то может быть интересно возиться с железяками.
Да, он делал это со скрипом зубов и был достаточно аккуратен по сравнению с каким-нибудь бродягой-забулдыгой, который нашёл ружье в заброшках. Но чувствовал, что родился на свет для чего-то другого. Например, ему нравилось писать свои путевые заметки. Но это как раз было никому не нужно. За это тут не заработать даже медяка. Младший часто думал, что родился не в ту эпоху. Он читал, что в прошлом были журналисты, писатели, другие деятели искусства, да даже блогеры какие-то, в конце концов. И все они кучу бабла имели, вроде бы.
В общем, крутить гаечным ключом и отверткой железяки – ещё скучнее, чем землю копать. Он был бы рад, если бы это за него делал кто-то другой. Поскольку такого человека не находилось, Младшему приходилось справляться самому, но снаряжение его всё равно не находилось в идеальном состоянии.
Постоянные клиенты «Оружейки» были те ещё стрелковые маньяки из высших чинов гвардии и купеческих фирм, которые могли торчать тут возле прилавка, стендов и стоек часами.
Особенно после поступления новой партии товара – который, конечно, не с заводов приходил, а из мастерских, где оружие восстанавливали и чинили. А ещё они могли спускать там заработанные деньжата. Конечно, несколько известных охотников и «сталкеров» туда тоже захаживали, но в основном бывали те, кто не зарабатывал стрельбой, а именно спускал на неё получку. Чего Молчун вообще понять не мог.
При магазине были тир и даже небольшая таверна «Спусковой курок», где можно было за кружкой пива обсудить вопросы калибров и баллистики. Но он туда не заходил. Пиво не любил, хотя оно было тут очень хорошим, а завсегдатаям Молчун явно казался бы безнадёжным «чайником», и все его трофеи, добытые стрельбой, вроде полудохлых собак, линялых зайцев или двух уток за всю жизнь вызвали бы у них только усмешку.
Для самого Младшего оружие было просто инструментом, и не самым главным. На свою голову он полагался больше. Но покупал патроны именно здесь, потому что сам снаряжать их умел плохо. Сюда же сбывал то, что находил, и что напоминало «пушки», а для него выглядело слишком ценным. Найдя украшенные гравировкой, изготовленные из ценных пород дерева ружья или, например, наградные или позолоченные пистолеты, – он нёс их сюда. Ему почти наверняка недоплачивали добрых три четверти от реальной цены редких «стволов». А может, и больше. Всё зависело от оценщика. Иногда Эдик мог свести с покупателем. Но за всё время Младший нашёл всего три редких ружья и пару таких же пистолетов, которые у него купили тут. Всё-таки районы материкового Питера собиратели хорошо обшарили. И соседние города тоже.
А обычную винтовку или гладкоствол в убитом состоянии у него выкупили бы за совсем смешные копейки. Иногда хотелось просто выкинуть, им всем назло. Или сказать этим экспертам, что коллиматорный прицел кое-где за пределами города дикари называют колебаторным. Чтобы этих снобов хватил инфаркт.
Следующая вывеска сообщала: «Котлы и лопатни-ки», но продавали в лавке не котелки и не лопатки для жарки мяса, а часы и бумажники. Там же, но на втором этаже, был «Русский ломбард», и его вывеска даже сейчас мигала лампочками, привлекая внимание. Её собрали из разного старья, как Франкенштейн – своего монстра, поэтому буквы были разного размера, а некоторые уже разбиты. «Микрокредиты, всего 0,5 % в день!». Вроде мелочь проценты. А сколько в год? Не расплатишься. Особенно учитывая, что с дробями и процентами даже у выросших в городе был полный швах. Не говоря уже про внешних.
Напротив находилась булочная «Французский батон», но сейчас Саше было не до хлеба, хотя к хозяевам булочной он относился нормально. Они с Анжелой там покупали и булки, и ржаной хлеб, и тот самый французский, с хрустящей корочкой.
Это был крохотный осколок старого мира – потёртое, слегка осыпавшееся великолепие витрин и украшенного лепниной потолка, который не закрыли гипсокартоном, а просто подмазали трещины и оставили как есть. Раньше там была не булочная, а что-то иное.
Дальше в ряду шла лавка древностей «Зигзаг». Держал её человек по фамилии… а может, прозвищу Хорст. Имени его Саша так и не узнал.
Хоть и говорили все, что Остров маленький, но Младшему этот бывший район большого Питера казался очень большим. Именно потому, что здесь на ограниченной площади можно было встретить настолько разных людей и разные ситуации, будто из параллельных миров.
Хозяин лавки был лысый, носил иноземные армейские ботинки на толстой подошве, камуфляжные штаны и рубашку на подтяжках со всегда закатанными рукавами. Ему Младший иногда сбывал старинные монеты, украшения и различные редкости, типа оружия из заброшенных музеев.
Пару недель назад он принёс Хорсту «фашистский автомат». Понятно, не из земли, а из подвала музея артиллерии в Петроградском районе. В Питере военных музеев много, сувениры можно найти в любом, даже если там уже тысячи порылись. Но надо было уметь разбираться. Интуиция тогда подсказала Младшему, который целенаправленно ходил с картой по музеям и проверял их подвалы и подсобки, что это не боевое оружие, а артефакт. Он его в фильмах видел. Про фашистов и ту самую мировую войну. Которая была перед Войной. Может, и можно было добиться, чтобы он стрелял, но как раритет автомат мог иметь более высокую цену.
И тут ему пришлось выслушать десятиминутную лекцию про то, чем отличаются немецкие нацисты от итальянских фашистов. И почему важно не называть этот автомат «шмайсером». И про историю создания автомата Калашникова – до кучи. Верить этому или нет, Младший не знал. Но подыгрывать тем более не захотел.
Хорст исподтишка враждовал с сапожником Ашотовичем, называя его «хачиком» и поклонником кровавого упыря. Но вслух на улице он такие вещи не произносил, сквозь зубы кивал соседу по торговому ряду.
А ещё он изготавливал зловещие украшения из черепов.
«Эти твои артефакты – от слова фак. Эти медали, которые ты принёс, – сувенирные, чувак, – говорил ему в прошлый визит Хорст. – Их выпускали миллионами. А эти значки почётных трактористов и отличников народного образования… на хрена мне побрякушки давно рассыпавшихся в прах совков, паря? Принеси мне настоящие ордена Второй Мировой, да и то возьму не все, а только редкие. Ну и зубы золотые тоже неси. За тридцать штук заплачу хорошо, но больше не возьму».
Это была трудная задача. Когда случилась Война, золотых уже не ставили. Металлокерамику только. Только у старых скелетов на кладбищах они и остались. Вряд ли Хорст собирался перепродать золотые зубы стоматологу Якину, державшему кабинет на этой же улице. Скорее, хотел изготовить из них какую-нибудь жуткую композицию. Но Младший никогда не взялся бы за такой заказ. Есть вещи, которые даже для него были за гранью.
И про медали за Победу тоже… Мерзко это. Награды, которые кто-то получил за подвиги, пусть он и давно истлел… продавать человеку, который из зубов орнаменты делает. Пусть та война, Вторая, была и не такая масштабная, как Третья… но Сашка ещё с детства помнил, что День Победы был праздником у них в Прокопе… да и в остальной Сибирской Державе у Богданова тоже. Его отмечали, хоть детям те события казались такими же дальними, как Отечественная война 1812 года. В Заринске даже фейерверки запускали (в Прокопе у них с пиротехникой было туго, порох для ружей-то был дефицитом). Но зато ставили какие-то сценки, смотрели хронику, пока телевизоры и DVD были. Старики в основном.
С тех пор в эту лавку он старался пореже заходить. Плохой человек этот Хорст. Хотя шмайсеры только ему можно сбыть, больше их никто не берёт.
А стоматолог Якин зубы золотые действительно ставил, но говорил, что отливает их сам. Брал дантист за свои услуги очень дорого. Чёртов живоглот! Даже тут, на Острове, у многих плохие зубы, поэтому без заработка он не сидел. Мимо его двери Младший прошёл, не останавливаясь, чтобы лишний раз не вспоминать про зубную боль. Вроде пока она его не беспокоила, но это дело такое – застигнет, и что будешь делать? Порошки-то можно купить в аптеке в этом же ряду, но толку от них мало. Всё равно придется лечить. И тут непонятно, чего бояться – боли от сверления без укола или счёта за услуги. Скорее – второго. Боль можно вытерпеть. И всё равно в пустошах с этим хуже. То есть – вообще никак.
Следующей была лавка «Богемия». Там тоже продавались древности, но менее брутальные, более утончённые.
Если у Хорста на видном месте стоял пулемет MG, то в «Богемии» был дверной колокольчик, бамбуковые занавески, китайские божки, африканские маски и целая витрина с кальянами и другими восточными редкостями. В воздухе витал запах благовоний.
«Благовония – это то, что хорошо воняет», – расшифровывал термин для себя Младший.
Антиквар Пётр Аполлонович говорил, грассируя, носил длинные волосы (единственный, у кого они длиннее, чем у мажордома Баратынского), и беретку, которая почему-то ассоциировалась у Саши с Францией. На нём всегда были идеально выглаженные брюки и бархатный пиджак с нарукавниками. Чтобы не протирались рукава, как он объяснил. Всегда безукоризненно чистый воротник шёлковой рубашки и ухоженная бородка, которой антиквар уделял много внимания.
За такой вид за пределами Питера его просто убили бы и съели. А может, побрезговали бы. В Сибири тем более не поняли бы, потому что жили с таким мнением, что мужик должен быть, блин, похож на мужика. А тут ему не просто позволяли жить – он ещё и процветал. Говорят, длинноволосый не унаследовал лавку и не купил, а получил в управление, когда её «отжали» у прежнего владельца михайловские. Как бы то ни было, дела в «Богемии» шли хорошо. И сам Михайлов, уж на что брутальный, Петра Аполлоновича не обижал. Понятно – тот был курицей, которая золотые яйца им несла. И поэтому мог гнуть пальцы перед такими, как Саша. Никто его древности не покупал, кроме десятка человек из верхов. Зато он давал в долг, и проценты накручивал большие. Но к нему все равно ходили, потому что он давал на сутки и без залога. В более диком месте его бы просто зарезали ночью, а здесь приходилось расшаркиваться, потому что он платил мзду в «Фонд безопасности» Михайлова. И по первому звонку к нему сразу выехала бы группа реагирования. У него даже был телефон. И к должникам тоже выезжали.
Этому хлыщу Младший собирал экспонаты из музеев, находящихся в других районах бывшего Питера и даже за городом. Но жаден был антиквар, и даже за вещи, которые выглядели очень изыскано, мог заплатить не больше, чем десяток банок рыбных консервов. Не довоенных, ясное дело, новых, с рыбзавода. Но всё равно мало. Младший, конечно, ещё не доставлял ему настоящего Фаберже или какого-нибудь Айвазовского, но наверняка и тех буржуй оценил бы в селёдку, кильку или шпроты, разве что побольше количеством.
После таких сделок, выйдя за дверь, Младший сквозь зубы называл хозяина лавки лицом нетрадиционной ориентации.
В следующем здании в подвальчике находился ломбард, дверь которого была под стать бомбоубежищам. Оно и понятно – тут давали в долг под проценты, чуть более божеские, чем у длинноволосого, и принимали вещи в залог.
Младший прошёл мимо спокойно. Он владельцу ничего не должен, уже расплатился. А задерживать платежи было нельзя – владелец Гурам тоже ходил под главным хозяином, тем самым, с наколками на пальцах. И тот сразу прислал бы коллекторов и не посмотрел бы, что Молчун его собственный боец. Поначалу без паяльника и зубных клещей, просто для беседы. Обычно этого хватало. Долги – это святое. Более святы только карточные долги. За них вообще могли всё что угодно с человеком сделать. Таковы Понятия, по которым Остров по факту жил.
Если этих двух бизнесменов-конкурентов все считали кровососами, то дальше за ними держал точку честный трудяга. Там в киоске, который прилепился как нарост к фасаду здания (возможно, раньше он стоял в другом месте, но его подтянули тросом), где до Войны торговали газетами, теперь продавались «горячие собаки». Покупатель получал именно то, что было написано на вывеске. Гамбургеры с собачатиной в длинной булке. Иногда их продавали и в разнос по улицам.
Впрочем, ларёк ещё не открылся, окна были защищены бронированными ставнями. Оно и понятно – по ночам «пошаливали» молодые отморозки. И даже если воровать ночью там было нечего, могли просто напакостить. Хозяин тоже платил в «Фонд безопасности», но по минимуму и не хотел переходить на повышенный тариф. А значит, говорили знатоки, рано или поздно, но скорее рано, киоск сгорит. Хоть он и несгораемый. Ещё могут ночью трактором запахать. Это называлось «наезд».
Иногда Младший сдавал туда тузиков и бобиков. Мурзиков не принимали. Охота на собак не была лёгким занятием. На Острове бродячих псов не осталось, а за Поребриком охота сама по себе была опасным занятием. Ведь любой выстрел мог привлечь врагов поопаснее. Хотя и сами псы могли доставить немало проблем. Хитрющие и злющие, да ещё от их зубов можно много чего подхватить.
Дальше на свободном пятачке были видны следы от когда-то стоявших тут палаток. Еще недавно Свидетели Кришны пели здесь свои протяжные и непонятные песни, звеня бубнами и ударяя в такт по барабану. Их долго терпели. Откуда они всплыли после Войны, никто не знал, но они жили тут ещё до установления власти магнатов; похоже, с самого наводнения. Вера их была дикой смесью христианства, индуизма и какой-то ереси. В другом месте добрые люди сразу настучали бы им в бубен и прогнали прочь. Но тут терпели, потому что они никого не трогали, и даже имели небольшой бизнес, с которого платили дань, как все: занимались собирательством, принося в город корзины грибов, зелени и ягод, и продавали на рынке. Вроде они сами были веганцы и мяса не жрали. Но когда началось обострение с оборвышами, кто-то донёс магнатам, что они шпионы, – так и сгинули кришнависты в камерах, часть у Кауфмана, часть у Михайлова.
В городе были и другие храмы: две церкви веры православной, мечеть и церквушка нерусская, что-то типа для католиков или протестующих. А ещё диковинная Церковь Экуменистов. Впрочем, она, несмотря на гордое название, располагалась в небольшом доме рядом с портом. Вроде эти проповедовали, что бог един, и все веры подходят к нему с разных сторон, а у него везде – своё лицо. Младшему хотелось в ответ на это сказать какую-нибудь гадость, но он всегда молчал. Уж ему-то это «лицо» жизнь не раз показывала.
На освободившемся от сожжённых навесов кришнавистов пятачке тротуара, рядом с неработающим, как и все остальные, фонтаном, Младший заметил на скамейке знакомую фигуру.
Несмотря на ранний час, Капитан, как сам себя называл этот уличный исполнитель, которого другие звали Сигизмундыч, уже постелил коврик и приготовил «концертную площадку». На ней даже пюпитр с нотами стоял, хотя музыкант в них почти не смотрел. Мало кто умел читать эти каракули, поэтому он и дальше мог делать вид, что в них понимает.
Поверх тельняшки на Феликсе Сигизмундовиче был китель. Штаны, которые он называл галифе, были со свежими заплатками. Фуражка с отломанным козырьком дополняла образ. Музыкант сидел на лавочке и меланхолично бросал гладкие камешки в большую лужу, оставшуюся после вчерашнего дождя. Лужа ручейком стекала в канал, как настоящая река – в море. Гитара лежала рядом. Капитан был с похмелья, небрит и явно не в настроении. При виде Саши зевнул и почесал бок.
– Привет! Доброго здоровья.
– И вам.
Нормальный дядька, только пьёт слишком много. Конечно, ни на каком военном флоте он не служил. Да он на это и не претендовал. Сам говорил, что это «сценический образ».
Для того чтобы воевать на Великой Войне, он должен быть старше лет на сорок, если не больше. Это был безобидный попрошайка и пьяница, который не просто клянчил, а умел петь простые душевные песни и знал пару аккордов. Вроде бы лет двадцать назад он служил матросом на рыболовном или грузовом корабле (для Саши вообще стало откровением, что те ещё существуют), да так и остался в городе, когда его списали на берег из-за болезни или травмы. Теперь он рыбачил, сидя с удочкой прямо на пристанях, хотя с рыбой его Молчун ни разу не видел. Ещё он подрабатывал «водолазом» – искал сокровища затонувших барж и просто смытое во время наводнения в каналы. Там много чего можно было найти. Но богатства Капитану это не принесло. Видимо, он всё отдавал зеленому змию. А может, у него были душевные раны, которые обязательно надо было обрабатывать. Хотя у кого их нет?
Младший уже шёл себе дальше, когда вдруг Капитан подскочил к нему.
– Э… подожди. Человек хороший, – чуть ли не за рукав схватил он Сашку и навёл взгляд, словно перископ, – Я тебя помню. Ты же постоянно барахло приносишь купчишкам на обмен. Нет, я не в том смысле. Вещи хорошие. Но я слыхал, у тебя лычки новые будут. Ты уже капрал, да? Тогда у тебя точно будет на опохмелюгу. Я могу про город спеть. «Там для меня горит очаг… Как вечный знак каких-то истин…» Что, не хочешь? Тогда могу про войну… Мне дед рассказывал, как он американскую авианосную группу…
– Нет, спасибо. У меня у самого дед был, многое повидал.
– Ну… такого, как мой, точно не видал.
Младший был уверен, что Капитан знает только старые, тысячу раз исполненные песни на чужие для него темы: чеченскую или вовсе какую-то афганскую войну, шансон или допотопные песни-романсы. Их вроде ещё называют дореволюционными. То есть ещё времен СССР.
Поделиться книгой: