Пламя

В этот момент я вновь ощутил некую двоякость мыслей и желаний — хотелось всё бросить и уйти, с иной же стороны я был готов сделать всё что угодно, лишь бы не уходить. Одним словом, мысли мои тяжелели.

И всё же было предпринято решение лезть на козырёк, находящийся над основным входом, а уже оттуда попробовать перебраться на второй этаж. Встав на перила, находящиеся по обе стороны от лестниц, ведущих к входу, я дотянулся до козырька. Затем, оперевшись ногами об угол, сумел забраться на сам козырёк, но изрядно при этом запачкал одежду. Чуть не слетели солнцезащитные очки.

Встав на козырёк, который немного прогибался под моим весом, я сумел дотянуться до оконной рамы второго этажа. Пробравшись внутрь, я примерно полтора часа ходил по зданию, изучая все кабинеты и классы.

Впервые в жизни я ощутил присутствие духа в целом здании. Точнее сказать, дух сей нашёл пристанище в разуме моём, зазвучав в голове голосом иным, не моим, отчасти даже не человеческим. Хотя тональность и звук его был человечен, но что-то прослеживалось в нём выдающее сакральное происхождение. Во всяком случае, вот что важно — голос этот не мне принадлежал и не мои мысли озвучивал. Он что-то прошептал, я даже не сумел разобрать целостного предложения — лишь бессвязные слова: смех, абрикос, радость, ритуал. Остальные слова были мне непонятны, поэтому общего смысла услышанного я не понял, но был удивлён этому голосу в своей черепной коробке.

После изучения здания я выламывал доски на одном из окон первого этажа на протяжении чуть ли не часа. Во время выламывания я услышал рёв мотора вдалеке, поэтому быстро пригнулся, словно испуганный зверь. Через несколько секунд промчался автомобиль. Сидящие в нём никак не могли что-то заметить. Теперь в моём распоряжении имелся свободный вход в здание.

Мертвенные кабинеты напоминали запустевшие и жестокие темницы. Впрочем, в какой-то мере так и было. После долгого нахождения в этом пыльном помещении меня пробирал необыкновенный холод.

В одном из многочисленных шкафчиков, находящемся на третьем этаже, я оставил весь бензин. После отправился на улицу через новоиспечённый выход. Домой я пришёл лишь в восьмом часу утра. По моим расчётам, отец уже должен был находиться на работе в школе, но, войдя в квартиру, я обнаружил его, поправляющего чёрно-красный галстук напротив зеркала в прихожей.

— Здравствуй, отец, — коротко сказал я так, будто не пропадал всю ночь незнамо где.

— Здравствуй, Чак, — так же коротко отвечал он, презрительно и огорчённо глянув на моё лицо, на котором красовались синеватые мешки под глазами — след бессонной ночи.

Конечно, он знал о моих ночных похождениях, но даже представить себе не мог, чем именно я занимаюсь. Даниэль Фосс даже не пытался интересоваться моими занятиями, что меня радовало. Он никогда не спрашивал, где я пропадаю ночами. Но по его печальному взору, которым он невольно пробивал меня иной раз, я понимал — Даниэль уверен в том, что единственный ребенок вырос плохим человеком. Скорее всего, он думал, что я наркоман или алкоголик аль попал в какую-то дурную компанию. Впрочем, это меня совершенно не интересовало, ибо я делал то, что должен делать, ибо на сердце и разум мой пала ноша дара, никак иначе я не мог назвать свою способность видеть и чувствовать по-настоящему высшее искусство.

Если вдуматься, то поджигание, очищение и освобождение действительно является наивысшим искусством. Именно наивысшим, что значительно отличается от искусства высокого, тем паче от искусства обыкновенного. Стоит внести ясность: обыкновенное искусство в моём понимании — это максимально массовое искусство, направленное на большое количество людей. Оно, с объективной точки зрения, попросту не может быть глубоким и качественным, ибо для каждого человека голос искусства вещает о чём-то своём, каждый получает что-то индивидуальное от искусства, от массового же это индивидуальное получить невозможно, ибо оно для этого совершенно не предназначено. Это наталкивает на вопрос о том, является ли массовое искусство искусством в принципе. Высокое искусство, в свою очередь, предназначено для определённой группы людей, владеющих знаниями и средствами виденья того, что далеко не каждый сможет увидеть. Это искусство предназначено для того, чтобы одухотворять и развивать определённых людей, оно является своего рода узконаправленным. Но и оно предназначено для группы людей, то есть для той же самой массы, только куда меньшего размера, хотя в данном течении искусства индивид может, а возможно, даже должен найти что-то своё, поэтому оно и определяется как высокое. К нему можно отнести заумные книжки, живопись, классическую музыку, которая мне не очень-то нравится, но всё же является искусством именно высоким. Наивысшее же искусство — это искусство индивидуальное. Причём смысл слова «индивидуальное» в данном контексте возведён в абсолют. Оно предназначено лишь для одного человека, способного узреть незримое. Я считаю, что каждый обязан найти своё наивысшее искусство, дабы заполнить эту пустую бездонно-бессмысленную яму людского бытия хоть каким-то смыслом. Может, есть объективные критерии, по которым определяется, является ли искусство по-настоящему самым высоким, но в то же время подобное искусство попросту не вяжется с объективными критериями, ибо они, во-первых, являются отчасти рамками, во-вторых — высочайшее искусство всегда индивидуальное, и объективные факторы, которые, допустим, даже не являются рамками, попросту неприменимы к данному виду искусства.

Основываясь на всём выше сказанном и учитывая все важные аспекты, можно прийти к выводу о том, что искусство, которое я достоин не только лицезреть, но и содействовать ему, является наивысшим, ибо суть его столь обширна, что попросту не способна влезть в рамки иных, более примитивных течений.

В ту ночь мне наконец удалось уснуть. На два с половиной часа. Но каков же был тот сон, такой крепкий и безмятежный. Днями я был человеком, погружённым по шею в рутину, захлёбывался в однотипности, господствующей в одноразовом мирке. Ночами во мне просыпался творец. Точнее, не просыпался, а наконец был в силах поднять факел Прометея вопреки окутывающим меня оковам, которые я успешно сбрасывал в тёмные часы, когда всё вокруг покрывалось ночной мглой, а огонёк во мне зажигался, пронизывая эту тьму своим светом.

Хотя столь короткий сон не сумел загладить следы бессонных былых ночей — достаточно крупные синеватые мешки под глазами. Если оттянуть кожу, то проглядывали синеватые тонкие переплетения вен, которые особо выделялись на фоне бледности. Общий вид мой в дни те напоминал вампира. Днями мозг работал как бы в состоянии автопилота, моё сознание по-настоящему включалось лишь по ночам.

До физического состояния своего тела мне почти не было дела, ибо это всё-таки та же самая зловонная материя. Куда больше однотипных дней, куда больше даже самого себя меня интересовало своё творение, подготовка к которому проходила донельзя дотошно: каждую ночь я регулярно брал шесть с половиной литров бензина и, влезая в фальшивую одежду (чувство при этом было таково, как будто я действительно становился другим человеком, с другим предназначением, ибо мои похождения уже начали крепко ассоциироваться с этой одеждой, с этим ненастоящим обликом, прячась за который я мог позволить себе быть настоящим), отправлялся в заброшенную школу. Оставлял в шкафу канистры и бутылки бензина, а затем возвращался домой.

Причудливая одежда наверняка вызвала бы подозрения у отца, поэтому каждый раз я переодевался на общественном балконе, находящемся на третьем этаже нашего многоквартирного дома. Поэтому в рюкзак влезало лишь шесть с половиной литров горючего, всё остальное пространство занимала запасная одежда, укутанная в два пакета, дабы в случае протечки бензина её не залило. Вторую, мнимую одежду я складывал в уже опустошённый портфель, после чего шёл домой. Под своей кроватью прятал все вещи, которые могли бы выступать в роли улик, даже косвенных. После пытался уснуть, но в то время мне это удавалось лишь пару раз, и то не дольше трёх часов.

После десятой ночи, когда в помещении школы хранилось шестьдесят пять литров бензина, я решил, что этого будет вполне достаточно. Одиннадцатая ночь должна была стать знаменательной, но все мои планы растворились во мгле неожиданного препятствия в лице существ, облечённых в форму.

В одиннадцатую ночь я, взяв двенадцатиметровый фитиль (точнее сказать — двадцать четыре полуметровых фитиля, связанных в одно целое), парафиновую свечу, картонную сложенную коробку и, конечно, свою обычную одежду, хотел отправиться на свершение. Меня спасла несуразная привычка постоянно перед выходом смотреть в окно. Я как бы желал убедиться, что небосвод уже затянулся тьмой, в которой мерцали одинокие и далёкие звёзды, что настал час моего выхода. Глянув в окно своей комнаты, я случайным образом заметил пару персон, стоящих у дома напротив. Внимательно присмотревшись, удалось различить форму, в которую они были одеты.

В тот момент меня пробрал совершенно не рациональный страх, словно существа в форме уже стояли возле моей двери и яростно в неё стучались. Мне не хотелось выходить на улицу, но то уже было подкреплено логической опаской, ведь у меня могли проверить документы или ещё что похуже, ведь наряд мой был странным.

После страха меня уколола ненависть по отношению к самому себе. Страх стал причиной самоненависти, ибо как я мог посметь испугаться чего-либо, испугаться даже не высших обстоятельств, а всего лишь несчастных людей, работающих на вшивый закон; они отчасти и не являются людьми, и их вины в этом нет, ибо система превратила их из людей в свои шестерёнки. Когда они надевают форму, многие человеческие черты улетучиваются из них. И всё же я струсил, я посмел поставить свой страх выше своего предназначения, выше своей цели.

Начав корить себя, я разрушил всё настроение и желание, в ту ночь я так и не вышел на улицу, хотя люди в форме через несколько минут ушли. В горле моём встал ком упрёка к себе, да чувство предательства по отношению не только к высшему искусству, но и к себе заполнило каждый атом моего тела, заставив трепетать каждую фибру душонки, посмевшей отступить перед лицом первой преграды.

Я разделся и попытался уснуть. Не вышло. Всю ночь к сознанию прилипали мысли и чувства. Под утро я поклялся себе, что больше никогда не отступлю так просто, что не буду бояться боя судьбы, которая словно усмехнулась надо мною этой ночью, продемонстрировав мне мою же никчёмность.

Безусловно, рваться на улицу в моём виде и с моим содержанием рюкзака, когда там стоят люди в форме, — ужасная и противоречащая всем законам логики идея, но вся суть непонимания самого себя заключалась в моём же отношении к этому ненастью судьбы. Я просто принял её поворот, даже не попытавшись что-то придумать, как-то выйти из этой ситуации. Я, точно идиот-конформист или еще больший идиот, верующий в стоицизм, сразу же отпрянул от своей задумки, когда впервой увидел трудность. Я корил себя не за итог случая, а за своё отношение к этому случаю.

* * *

Минул скучный день, наступил вечер — время моего превращения и пробуждения, ибо именно вечером я начинал чувствовать, как моё подлинное «Я» разбивает стену фальши. Вечером я прикупил ещё одну свечку, запасную зажигалку и картонную коробку. Самым сложным было купить дополнительный фитиль — пришлось объездить все магазины с пиротехникой в городе, в каждом купить немного фитилей вместе с петардами; человек странного вида, покупающий один фитиль, как мне показалось, выглядит подозрительнее, нежели человек такого вида, покупающий фитиль вкупе с детской пиротехникой. В каждом из магазинов я купил от тридцати до пятидесяти сантиметров фитиля, дабы не вызвать подозрений.

Мне казалось, что что-то вновь может пойти не по плану, поэтому захотелось запастись всем возможным. Чувство отчасти было таково, словно надо мною нависла угроза.

В полночь того дня я, взяв с собой тонкий фитиль (он горит медленно, в отличие от плотного), две сложенные картонные коробки, две свечи, пару зажигалок, короб спичек, респиратор, две пары чипов от домофона, связку кое-каких ключей и, конечно же, запасную одежду, отправился на очищение.

На сей раз добрался без происшествий. Когда обходил забор школы, услышал звук проезжающего автомобиля. Стоило мне перебраться в помещение через окно, как вдруг зазвучал рёв мотора на трассе. До этого дня машины никогда не проезжали так часто.

Мне подумалось — а не знак ли это судьбы? Дескать, не стоит приступать сегодня. Но та дума была мимолетна, разум мой не успел вцепиться в неё зубьями мыслей, да сердце не сжало её в тисках чувств. Меж тем я был полон решительности закончить начатое.

По пути в нужный мне кабинет я заметил несколько бутылок и кучу сигаретных окурков — следы жизнедеятельности молодёжи. Сие меня ничуть не беспокоило, главное — бензин был на месте.

Досконально проверив все кабинеты и не обнаружив ничего и никого способного помешать мне, я, достав канистры и бутылки да предварительно надев респиратор, ибо мне не очень-то хотелось в столь важный момент надышаться парами, начал разливать бензин на первом этаже. Когда весь пол уже был залит, оставалось ещё пятнадцать литров, поэтому я перебрался на второй этаж.

После аккуратно вывел фитиль через окно, используемое мною как вход, от улицы в помещение. Зафиксировал его на полу школы в таком месте, где было разлито больше всего бензина, да так, чтобы искры наверняка его подожгли. Далее достал свечу с отверстием, находящимся на пять миллиметров ниже начала свечи и проходящим до радиуса. Малое отверстие я проковырял дома иглой. В него я и вставил фитиль. Затем разложил картонную коробку и накрыл ей свечу. Делалось этого для того, чтобы огонёк, который слишком хорошо видно в ночное время суток, был упрятан под картоном, высота которого к тому же не позволила бы свече его поджечь.

Задумка была такова — я поджигаю свечу, в которую на расстоянии полсантиметра от её начала вставлен фитиль. Когда она догорит до этой отметки, фитиль вспыхнет и понесётся искоркой до помещения, где подожжёт бензин. В моём распоряжении будет примерно двадцать семь минут до момента, когда начнется воспламенение.

Поднёс зажигалку к свече, которая тут же вспыхнула малым пламенем. Отсчёт пошёл. Накрыл коробкой (служащей укрытием не только от взора, но и от ветра), от которой тут же оторвал кусочек снизу, через который и должен был проходить фитиль, и покинул территорию школы.

Но после поджога я ушёл не сразу. Точнее сказать, я лишь потом понял, что ушёл не сразу. Секунд десять я постоял в нерешительности — а не потушить ли мне свечу, а всё ли я делаю правильно? Затем же мои ноги понесли меня подальше, не дав мне возможности поразмышлять.

Теперь важный момент, для которого мне пригодилась пара чипов от домофонов: у дома, стоящего напротив лицевой части школы, был домофон той же компании, что и в моём доме. Я заранее разобрался в этом вопросе — к такому типу домофонов могут подойти лишь два вида чипов. Первый у меня уже имелся, а второй я прикупил на днях. Подошёл к подъезду — открыл его. Первый же чип подошёл.

После я проник в общественный подвал дома, неприметный вход в который находился подле лестничного проёма, ведущего на первый этаж. Думалось мне, что вход в этот подвал закрыт каким-то дешёвым замком, поэтому шесть дней назад я прикупил несколько простеньких замков, научился их вскрывать с помощью скрепок. Когда входил в подъезд, достал связку ключей от имевшихся у меня замков, надеясь, что хоть один из них подойдёт, но на крайний случай в кармане моих штанов всегда находилось несколько скрепок. Вопреки моим ожиданиям никакого замка не было, сам вход представлял собой старенькую деревянную дверь, совсем без замков. Пока что всё складывалось как нельзя лучше.

Подвал — пыльный и донельзя грязный комплекс маленьких комнатушек, в которых хранилась куча наверняка позабытых вещей. Во всём помещении была только одна малая лампочка, висящая в самом центре, поэтому темнота, местами разбавленная тусклым светом, казалась немного жуткой, словно из каждого угла надо мною нависала опасность. Переодевшись в нормальную одежду и сняв очки, я прошёл в крайнюю часть подвала, поднялся по деревянной скрипучей лестнице, проверил, открывается ли дверь, ведущая из подвала в другой подъезд дома. Всё шло идеально.

Я притаился в подвале и начал ждать. Время казалось бесконечным — зря я сделал столь низкое отверстие в свече.

Внезапно я почуял какой-то ранее не осязаемый запах, в котором смешивалось что-то сладковатое и горелое. Запах этот витал вне материи, он проплывал чрез неё, существовал за пределами этой грани бытия. Длани мои покрылись потом, ноги начали подкашиваться, меня настигло лёгкое головокружение. Процесс начался.

Дабы не описывать практически аналогические чувства, крайне схожие с бурей в душе, случившейся при моём первом поджоге, я выделю только наиболее яркие аспекты, отличающие сей процесс от первого.

Все чувства мои были куда сильнее, это был воистину шторм эмоций и ураган невиданного мироощущения. Тело содрогалось в такт сердцебиению огня, начавшему очищение примерно в сотне метров от меня, но расстояние — пустяк, ибо оно — атрибут мерзкой материи, а происходящее сейчас было не только куда выше материи, но и противостояло этой материи, желая её разрушить, дабы освободить вечный дух.

Неописуемый спектр чувств возрастал во мне, а когда дошёл до стадии, превышающей температуру чувств, испытываемых при первом процессе, всё существо моё затрепетало, ибо погружён я был на мгновение в иную форму бытия, в которой видел каждый атом, каждый электрон, каждую крупицу ненавистной мне материи, но за этой материей неизменно стояла целая вселенная, вечный дух, скиталец меж мирами, ибо для духов этих, видящихся мне вселенными, наш мир, который на самом деле является одной из множеств граней бытия, был лишь мимолётным, настолько они вечны, а вечность эта обречена на бесконечное смыкание в оковах формы, но неизвестным остаётся одно — что становится с ними после разрушения этой формы? Свобода ли тотальная, или депортация в иное течение жизни, в совершенно ли иной мир, аль в наш же, но в иную его форму, которую взор людской узреть не способен? Этого я не знал, но однозначно ощущал освобождение этого духа, который улетучивался куда-то, оставляя после себя пыльцу истории, незримый дымок, который на самом-то деле был фракталом. Каждая крупица этой пыли, оставляемой духом при освобождении, улетучивалась уже через незаметное мгновение, но, как я сказал ранее, была фракталоподобна, то есть каждая искра этой улетучивающейся души несла в себе ту же суть духа, ту же историю. Я почувствовал эту искру, ясно вспыхнувшую так близко, но одновременно так далеко, ведь душа моя затрепетала, интерпретируя эту музу, как бы пытаясь воспроизвести её мелодию и понять, но полное постижение и усвоение этой сути попросту невозможно из-за сущности моей людской, ибо суть духа людского непостижима для самого же человека, он не умеет понимать её, будучи не способным постичь даже малую суть самого себя. Такова сущность всех людей. Но в сей раз я увидел куда больше, нежели в прошлый, — я начинал всё больше и больше видеть собственную душу и понимать, что я в привычном понимании — это вовсе не я. Это искажённая крупица моя, тщательно выверенная нормами общества, конформизмом (в плане принятия господствующей модели мышления и поведения как единственно возможной), всем, чему нас учат не только с раннего детства, но и то, чему нас учит сама наша грань бытия, являющаяся совокупностью взаимоотношений духов, входящих в эту масштабную вселенную.

Хотя в тот момент я узрел суть малую сего устройства мира — наша грань мироощущения и бытия включает в себя сложную систему отношений всех душ, входящих в него, начиная с травинки и заканчивая зданием, с крупицы пляжного песка до Эвереста, от муравья до человека. Но в то же время материя, сковывающая эти души, имеет форму далеко не слитную, а раздробленную, хотя раздробленность эта также имеет что-то схожее с фракталом, ибо частицы эти взаимоподобны, но не взаимосвязаны напрямую, а лишь косвенно.

Таким образом, выходит, что каждая крупица материи из-за своей фрактальности несёт в себе отчасти иную душу, но относящуюся к тому же объекту, объединяющему все макродуши в единую систему душ, как бы соединяя их воедино.

Из того же следует, что весь мир, вся наша вселенная — это единая душа, ибо материя бранная связана везде атомами, а материя, как известно, и сковывает вечного странника — дух, блуждающий между мирами в поисках пристанища без оков материальности. Но каждый отдельный элемент представляет собой отдельную душу, каждый элемент этого элемента также является отдельной вселенной, которая чисто теоретически может копировать измерения верховного элемента этой бесконечной цепи — выходит что-то схожее с корпускулярной теорией строения пространства, но есть кое-какое различие между сей теорией и увиденным мной в тот миг: корпускулярная теория восславляет материю как хранительницу бесконечной цепи измерений, причём иной раз копирующих друг друга, а на самом-то деле материя является сковывающим элементом духа, который есть вселенная, хранящая в себе бесконечную череду иных вселенных, да шанс повторения этих миров, этих вселенных ничтожно мал.

Впрочем, сие лишь антимония, ибо увиденное мною попросту неописуемо, ломоть малый этой истины, которая на мгновение раскрылась мне, нельзя облечь в слова, ибо дошла она до меня также в иной форме, напрямик проникнув в мою душу.

Затем дух мой затрепетал — я понял, что оно начало испаряться в небытие, но то небытие, конечно, относительно, ведь всякое небытие хранит в себе бытие, но совершенно иное.

На этот раз освобождение и очищение вышло куда более сильным по двум причинам: во-первых, объём материи, разрушенной мною, был куда больше. Во-вторых, с каждым очищением восприятие и понимание своего духа становилось лучше, как следствие — восприятие и иного духа также улучшалось.

Основываясь на плане, я должен был выбежать на улицу через второй подъезд, но существо моё было настолько поражено происходящим, что само немного оторвалось от цепей материи; я перестал слышать, чувствовать, мыслить — всё, что осталось от меня в миг тот, — это вечный дух. Я сумел немного прочувствовать освобождение на себе, но оковы всё так же держали птицу духа моего, не давая упорхнуть.

Я прибывал в состоянии транса, который совершенно не был трансом, но наиболее подходящего слова не подберёшь, никак не меньше двух часов. Когда, увы, немного пришёл в себя, отправился на улицу. Пожарная служба уже пыталась затушить пламя, охватившее всё здание, но она опоздала, да и не могла не опоздать, — дух был уже свободен.

Посмотрев немного на забавных людишек, не способных узреть всего величия происходящего, я отправился домой.

Пятнадцать часов минуло после очищения, но всё испытываемое мною в тот миг ещё мерцало в душе моей искрой сакральности.

Человек — это мера понимания своего духа и восприятие деструктивности оков, удерживающих сей дух.

Бытие формируется посредством того, что таится за материей, посредством души.

Воспроизведение сути духа зависит лишь от человека и его воли.

Материя приобретает и теряет форму по воле бытия.

Локальные души есть вселенная».

Глава 5

«На следующий день после моего второго поджога я застал отца за чтением газеты с кричащим заголовком о поджоге заброшенной школы. Какая же гордость пронзила меня в тот миг! И как же желалось мне поделиться этой гордостью хоть с кем-то, хотя бы с отцом. К тому же отец — личность всё-таки творческая.

Насколько бы ни были натянуты отношения меж сыном и родителем, в первом всегда будет жить желание, как минимум подсознательное, порадовать второго, ибо, как бы то ни было, в ребёнке неизменно колышется тяготение как-то порадовать родителя, ибо улыбка его, адресованная тебе и преисполненная лаской, гордостью родительской, всем тем, что может передать лишь родителя лик, заставляет воочию разглядеть в непроглядном мраке тьмы тягостных отношений что-то светлое, подталкивающее к мысли о близости с этим человеком. Во втором же всегда будет таиться желание быть обрадованным чадом своим, ибо родители так или иначе вкладывают в нас определённые ожидания, ставя нам невидимые рамки; в те моменты, когда мы приближаемся к этим рамкам, ломая их аль соответствуя их высшей грани, родителей начинает пробирать чувство светлое за свершение своего ребёнка.

Тут же чувство этакое было обрублено на корню, казнено при рождении, затушено, не успев разгореться, осознанием того, что вопреки творческой составляющей его личности он слишком консервативен в взглядах своих, не лишённых неразумного конформизма, также проявляющегося в принятии массового порядка как единственного возможного, иначе говоря — принятии мнения массы, противостоящей всякому индивидуальному проявлению личности, и натягивании на себя оков вопреки тому, что он, как утверждает сам, человек искусства, а искусства истое предназначение в том, чтобы разрушать эти оковы и рамки, а не создавать их; тут же, под тему думы сей, вспомнился мне случай, произошедший годами ранее, во времена те, когда я не смел сопротивляться «искусству отца», но когда уже понял, что суть сего — уничтожение личности моей неокрепшей; случай же был таков — отец в гнева порыве заявлял, что его искусство, как никакое другое, заслуживает права называться высоким. Непризнание чужого искусства и высокомерие — атрибуты человека, придерживающегося поистине дешёвого искусства, ибо истинное созидание учит ценить чужое искусство как минимум наравне со своим.

Тут меня дума обожгла, доселе не вспыхивавшая да не показавшая пламя своего в период тот, в котором дивилось мне о искусстве и его сущности рассуждать, когда я только пришёл к осознанию своей одарённости видеть высшее. Дума же эта заключалась в том, что не напрасно мера дивности и красы искусства определяется количеством людей, примкнувших к этому искусству. Любое искусство на самом деле является наивысшим по природе своей, но чем больше людей тянется к этому свету, который, как они думают, способен пробить весь мрак их бытия да все оковы расплавить пламенем своим, тем больше они же опускают это искусство, жадно за него хватаясь. То, насколько искусство опущено, напрямую зависит от того, сколько людей примкнуло к оному искусству, ибо именно большое количество людей принижают искусство, сами того не понимая. Проблема заключается в том, что искусство — вещь донельзя мягкая, которая не потерпит жёсткости и жестокости тянущихся к ней рук, бесцеремонно погружающих это искусство в омут, где сами черти топятся. Искусство — это сакральный шар, который остаться может на высоте в том лишь случае, коль к нему не тянется кучка ничего не понимающих, в том лишь случае, если за него яростно не цепляются, как за последний шанс выйти из оного омута, а до дива бережливо и любя прикасаются самым кончиком фибр души своей, в том лишь случае оно останется на высоте и продолжит сиять звездой, единственно способной пламенем света благородного пронзить тьму.

Оттого и природа искусства, которому отец некогда посвятил себя, так унизительна в сравнении с моим искусством. Вот только не стоит думать, что принижаю его созидание, напротив, я сожалею его искусству, которое в сущности ничем не хуже моего искусства, но из-за вечно тянущихся грязных и грубых ручонок оно погружается во мглу низости и пошлости, во мглу порока людского и само от того порочным неминуемо делается; меня пробирает жалость к этому искусству, от того возникает неприязнь к людям, убивающим это искусство.

Отец был попросту не способен понять меня. Меня — только начавшего свой путь в искусстве. Меня, который так нуждался в поддержке у истока своего пути. Меня, который именно в сей миг зажёгся желания искрой неумолимой поделиться с отцом крупицей своего счастия, дарованного мне от осознания своего дара, но я бы, безусловно, остался бы непонятым.

Тогда я осознал, отчего радость и чувство течения бытия возникает во мне лишь во мгле ночной и во время процесса очищения и почему же чувства оные днями не питают душу мою. Всё дело в отсутствии людей, с которыми я мог бы поделиться хоть крупицей того, что чувствую (я даже не смею желать себе единомышленников, хотя бы людей, способных понять меня, течение мыслей моих да горение чувств, сжигающих меня иной раз изнутри); был бы у меня хоть один такой человек, которому я мог бы, не боясь быть непонятым, поведать о своих похождениях ночных и о том, что в оное время происходит с душою моей, ибо наличие такого человека делает жизнь твою слаще, да желание погибать тогда не стало бы днями мучить меня.

Все эти думы промчались возле разума моего так, что схватить их я не успел, не сумев в слова облечь, но дымок, оставляемый этими кружащими мыслями, делал словесную формулировку особо не важной, потому что думы эти просветлили сознание и сердце моё в чувственной форме, поэтому слова и не нужны были, коль имелись чувства; их скорость формирования и сложения куда быстрее, нежели у дум, закутанных в слова.

Все эти мысли пролетели вмиг, за ничтожную долю секунды, поэтому отец, который вскоре поднял взор свой на меня и которому я желал так много поведать в мгновение то, остался не осведомленным ни о чём, ибо я ему так и не рассказал о своих переживаниях. И, видимо, не расскажу никогда.

Во всяком случае, я слишком отвлекся на рассказ о том происшествии. Куда больше меня интересовал мой следующий поджог».

Глава 6

«Настало вполне разумное завершение. Я даю показания правоохранительным органам. Точнее сказать, они пытаются выдавить из меня хоть какие-то показания, но попытки бессмысленны. Я не пытаюсь врать им. Ложь — низость. Она бы означала, что я силюсь утаить своё авторство в этом искусстве. Но я горжусь им, ибо посредством его сумел прикоснуться к непостижимой красе. Потому я не скрываю своего авторства, но и не содействую ходу дела — пусть разбираются самостоятельно.

Всё, что у меня осталось, — дневник. Надеюсь, я успею от него избавиться. Покамест его не отняли — попытаюсь описать минувшее.

Но прежде скажу, что до случившегося я успел сжечь ещё несколько зданий. Более того — у меня даже был план на несколько месяцев! Этому плану практически ничто не могло помешать. Кроме меня. Все началось в середине июня, когда я впервые провалился в пустоту. Тогда, после очередного поджога, я не ощутил никаких колебаний души. Разумеется, меня это встревожило. Придя в ту ночь домой, я к тому же обнаружил, что несколько потерял вкус к еде. Ничто в те дни не могло заинтересовать меня, даже пламя. Я терял себя ежедневно, а когда обнаруживал уставшую душонку, понимал, что она истерзана и обглодана. Две недели страшно хандрил, в какой-то момент даже задумался о самоубийстве. Жизнь стала для меня тусклой. Я не чувствовал ничего, помимо незыблемой тоски, но зачастую не было даже её. Я пребывал в пустоте. Точнее сказать, всё, что осталось от меня, пребывало в чём-то вроде отсутствия всего. Ни чувств, ни радости, ни эроса, ни танатоса. Самое чудовищное — в этой пустоте не было места даже искусству.

На четырнадцатый день недуга ко мне явилось видение. В сон мой проникли странные образы. Сперва я увидел некую возвышенность, вокруг которой неизменно бегал человек, в нём я узнал себя. Казалось, он горел изнутри, из-под кожи вырывался яркий свет.

Возвышенность, вокруг которой он передвигался, что-то вроде горы, освещалась то с одной стороны, то с другой, а человек кружил в диком танце, пытаясь собою осветить гору целиком. Это продолжалось бы вечность, если бы в какой-то момент человека не разорвало светом изнутри. Из остатков бренной плоти поднялось жгучее светило, которое продолжило кружить над горой, зависая то на одной её половине, то на иной.

Далее на южной стороне горы, освещённой благородной яркостью, зародилась новая жизнь. Человек воскрес из почвы. В нём я узнал себя. Набравшись сил, человек впитал всё могущество светила и засиял изнутри. Но пламя в душе его разгоралось всё сильнее и сильнее. Тогда он был вынужден начать выплёскивать этот свет на окружающие объекты, в частности — на гору. Но в определённый момент, не сумев совладать с растущим пламенем внутри, он погибал. После из рваных остатков плоти поднимался сияющий шар.

Я наблюдал этот цикл несколько раз. Он казался мне настолько скучным, что я словно засыпал во сне. Как вдруг пред мной предстала новая карикатура. В одно мгновение я увидел круг, в котором переплеталось множество нитей. Тогда обратил внимание на точку, в которой несколько нитей встречались; в сей точке образовывалась искра, коей был человек.

Проснулся несколько иным. Сон, который затем некоторое время преследовал меня, сумел вдохнуть в моё существование жизнь, а в мою душу — силу. Я понял, что мне явился новый свет.

Первого июля я, уже совершенно вылечившийся от хандры, вновь просыпался от уже знакомого сна. Зеницы мои горели, а сердце билось с дикой скоростью. Пот покрывал тело. Я наконец понял, что должен был сделать. Так долго я не мог услышать вселенную! Ведь она ещё несколькими неделями ранее вещала о моем новом долге! Как же я был слеп.

Второе июля, воскресенье. Я проснулся в семь утра. Отец спал. В выходные дни он мог спать чуть ли не до полудня. Я надел респиратор и начал наполнять квартиру газом, предварительно закрыв все окна. К слову, в то лето была невероятная жара, поэтому при закрытых окнах в квартире сразу делалось душно и тошно.

Спустя некоторое время я понял, что респиратор не помогает. Прошла пара часов, голова моя закружилась, я чуть не терял сознание. Тогда я прекратил подачу газа. Отец продолжал спать. Наверное, тогда он уже надышался, от чего сон стал ещё крепче.

Я, встав пред его спящим телом, зажёг зажигалку. Думал, что всё в квартире тут же воспламенится, но этого не произошло. Тогда я решил выйти на улицу и некоторое время провести там, покамест квартира не наполнится газом.

Во время последней прогулки видел людей. Они казались мне необычными. В них было слишком много жизни. Сам же я, думающий, что проживаю последние часы, был наполнен странными чувствами. Мне хотелось смеяться, душу мою укутывала радость. Я не умру, я попросту освобожусь. Вырвусь из вечного мучительного цикла. Эти же люди, проходящие мимо меня, останутся в мире. Никчёмные заблудившиеся существа, позабывшие дорогу к высшей свободе своего духа.

Вернулся домой примерно к одиннадцати. Ужасно пахло газом. После нескольких минут нахождения в квартире я начинал пошатываться, а мысли мои путались. Сознание словно потихоньку выкатывалось из тела. Тогда я прекратил подачу газа и прошёлся в отцовскую комнату, где продолжало дремать тело. Я глядел на него чуть ли не час. Не помню, о чём я думал. Наверное, о смерти.

Настал этот момент. Взяв зажигалку, я вновь её зажег. И вновь провал. Газа было недостаточно. Тогда я был вынужден пройти к своей комнате, дабы взять бензин. У меня оставалось семь литров, этого должно было хватить.

Придя в отцовскую комнату, я обнаружил его сидящим на кровати. Бросив на меня мутный взгляд, он попытался встать, но тут же упал. На второй раз ему удалось подняться, схватившись за мою руку.

— Чак, в доме утечка газа. Нам нужно уходить, — торопливо и еле разборчиво говорил он, схватив меня за обе руки. Я был удивлён тем, что он пришел в сознание.

— Не стой же, иди, иди! — прошептал отец, теряя сознание. Тело медленно обмякло, я позволил ему рухнуть на пол. Минуту меня одолевали сомнения. Но долг пред искусством был выше. Ведь именно оно нашептало моему сознанию последнюю идею.

Я начал разливать бензин по квартире. Сердце хотело вырваться из груди, тело обливалось потом, а на языке застрял вкус горечи. И всё же я был рад. Даже осталось немного бензина для отца и себя. Я сел в центре квартиры. В нескольких метрах лежало тело папы.

Внезапно за моей спиной раздался сильный стук в дверь. В последний раз я глянул на часы. Полдень. Бросил зажигалку на пол вдаль. Как же красиво вспыхнула вся квартира! Вместе с ней — моё собственное тело. Я чувствовал, как пламя освобождает эти души. Неподалеку от себя, в самом центре величественного пламени, заметил, что из огня словно образуется силуэт. Это был феникс, прекрасный в своем величие.

Затем моё тело выдернули из горящей квартиры. Им удалось спасти даже отца, хотя он пострадал ещё больше моего. Всё тело в ужасных ожогах, но треклятая жизнь продолжила обитать в нём.

Оказалось, что соседи учуяли запах газа и позвонили не то в спасательную службу, не то в службу пожарной безопасности. Как бы то ни было, они пришли к моей квартире в момент поджога. Дверь была не заперта, потому они успели. Обошлось без жертв. Обстоятельства выясняются. Отец, надышавшийся газом, ничего не помнил. Я же не давал никаких показаний. Но если обвинение падёт на меня, что, вероятно, лишь вопрос времени, я не стану скрывать своего авторства в этом искусстве.

Я же всего лишь хотел творить искусство своими руками, но с самого начала знал, что останусь не понят.

Конец мой будет лишь началом чего-то нового, ибо когда-то я впаду в новое течение бытия прахом материи и вечностью духа да продолжу своё бесконечное смыкание меж гранями жизни, ибо я — вечный дух, который всегда был скован оковами собственного же тела.

Моя смерть положит начало новой жизни, в которой я вновь постараюсь найти своё искусство.

Такова была моя история. Что будет дальше с существом моим — меня не интересует, ибо себя я вложил в своё искусство и подобно тем вечным духам, которые освобождены были дланями моими искрящимися да огненным сердцем моим, мой дух также потихоньку освобождался и совершенствовался. Я нашёл свой смысл жизни и ничуть не жалею о случившемся. Такова была история Чака Фосса.

Я только начал свой путь».