Пламя

Дмитрий Павлов

Пламя

Глава 1

— Папа, не нужно! Мне страшно! — захлёбываясь слезами говорил Чак, смотря на отцовскую зажигалку Zippo, из которой вырывался небольшой язык пламени, содрогающийся в те моменты, когда кто-то из них говорил.

— Осталось совсем немного. Пожалуйста, потерпи, Чаки. Ты же хороший мальчик, да? А хороших мальчиков, как тебе уже известно, в конце ждёт вознаграждение за терпимость и послушание, — тоненьким, немного даже женским голоском шептал отец, сидящий перед ним на стареньком скрипящем стуле.

Этот процесс всегда пугал его донельзя, отец, зная это, заставлял своего сына часами смотреть на горящий огонёк зажигалки, которую держал в одной руке до тех пор, пока слёзы не покатятся по маленьким щекам ребёнка, а другой рукой рисовал его портрет. Затем, когда Чак уже захлёбывался в своих слезах, Даниэль Фосс, его отец, просил того смотреть строго на него и корректировал его положение. Всегда приговаривал, чтобы тот держал подбородок пониже и чуть горбатил спину, дабы плечи были приопущены, точно ребенок безмерно устал от чего-то. Всё это проводилось лишь для того, чтобы изобразить плачущего одиннадцатилетнего Чака на холсте. Вернее сказать, на холстах, ведь отец рисовал исключительно своего ребёнка. Исключительно залитого слезами.

Уже полтора года Чак стоически терпел этот кошмар. Всё началось со смерти его матери. Даниэль в молодости рисовал пейзажи, достаточно красивые, по всеобщему мнению знакомых, но взрослая жизнь внесла в его существование серьёзные изменения — Даниэль начал творить экспрессионизм, который, как он говорил, был куда лучше пейзажей. Дескать, пейзажи — это лишь дешёвая копия реальности, её зеркальное отражение, а подлинное искусство должно быть выше материи, должно ставить идею выше формы, что и являлось основной, по его мнению, чертой в экспрессионизме. На жизнь он зарабатывал, работая школьным учителем изобразительного искусства в младших классах. Но после смерти жены его жизнь изменилась. Равносильно и творчество сменило свой вектор, отныне он рисовал исключительно сына, и исключительно в жанре реализма. Теперь вся жизнь для него заключалась в том, чтобы прийти после работы домой и заставить любимого сыночка пускать слёзы, глядя на огонёк. Сам же Даниэль считал себя человеком достаточно рациональным, поэтому не рисовал каждый день. Напротив, растягивал процесс создания, продлевая удовольствие.

Мальчик постоянно упрашивал отца не делать этого, но тот лишь приговаривал, что осталось совсем немного, что тот хороший мальчик, а хорошие мальчики должны слушать своих родителей. Как-то раз Чак решил не упрашивать отца прекратить мучения, а спросил какова цель всего этого искусства. Ответ его поразил, но одновременно с тем был совсем не понятен — Чак больше никогда об этом не спрашивал.

— Я рисую тебя. Настоящего тебя. Мальчик мой, тебе же известно, что матушка умерла, а от неё не осталось ни следа. Ничего действительного, что могло бы напомнить нам о ней. Я глупец, ибо не смог раньше прийти к той идее, которая в сей миг мною движет. Точнее, не идея, а истина. Заключается она в том, что настоящее лицо человека проявляется лишь в те моменты, когда он страдает. Именно страдания обличают человека, показывают, каков он на самом деле. Страдания — это сущность человеческого бытия. Страдания — это часть неотвратимой кончины, после которой мы попадём на небеса. Сама же эта кончина, то есть смерть, — вещь крайне прекрасная. Если и есть в мире что-то совершенное, то это смерть. Ты можешь услышать от глупых людей, что смерть — это плохо, но ни в коем случае не верь им. Во-первых, смерть — это не завершение человеческого бытия, а лишь врата в иной мир. Смерть — это начало чего-то нового, за которым стоит совершенно иная структура существования. Во-вторых, смерть как процесс (стоит заметить, что именно процесс; причём протекающий на протяжении всей жизни) является основным двигателем человеческого развития. Именно осознание конечности формы бытия (именно формы бытия, а не самого бытия как такового, ибо само бытие вечно, а может, и вовсе циклично) даёт человеку причины созидать и преобразовывать окружающую среду. Когда ты умрёшь, Чаки, у меня останется память о тебе. Память о настоящем тебе. Красота искусства в его честности, именно поэтому то, чем занимаемся мы с тобой, — это наивысшая цель, ради которой иногда нужно будет идти на жертвы. Ты же меня понимаешь? — сказал тогда отец, судя по всему, не дающий себе отчёта в том, что разговаривает с одиннадцатилетним ребёнком.

Из его речи Чак почти ничего не понял. Решил, что спрашивать вновь больше никогда не будет. Именно в тот миг он впервые испытал амбивалентные эмоции: любовь, обиду и сострадание по отношению к отцу (уже в столь юном возрасте Чак Фосс представлял, каково чувство утери любимой женщины (точнее, не только любимой женщины, но и целого мира, в котором он раньше жил), испытываемое его отцом, знал, что оно крайне тяжело и на его почве Даниэль изменился, стал совершенно другим). На этой стороне стояли воспоминания былой жизни, когда на их дом не свалилось несчастье, когда в воздухе не стоял запах печали и сожалений о былом. Доселе же Даниэль был для Чака не просто отцом и наставником, но и настоящим другом. Как человек, чья личность творческая, он всегда был достаточно чувственным, тем более по отношению к своим близким, к своей семье. Никогда в их доме не случались крупные скандалы, тем паче рукоприкладство. Чак и по сей день чувствовал себя любимым человеком Даниэля и любил его в ответ, ибо никого, кроме друг друга, у них не осталось. Но напротив сострадания стояло не менее, а может, и более сильное чувство — обида вкупе с непониманием. Чаку было не совсем понятно, кем его отец является в сей миг, ибо он стал совершенно иным. Даниэль однозначно желал страданий своего сына. Желал их запечатлеть, тем самым сделав их вечными на холстах. Мальчишка испытывал неописуемый страх огня, именно этим воспользовался отец, поставив свою идею выше любимого человека.

Постоянные, как позже поймёт Чак, психологические манипуляции также не красили Даниэля, который то и дело ссылался к нравоучениям, говоря, что Чаки должен быть послушным, дабы сохранить чистоту своей души, за что он будет после вознаграждён.

Иной раз отец рисовал раз в месяц. Реже — каждую неделю. Но, как бы то ни было, сей процесс создавал неимоверную нагрузку на психику ребенка. Страх перед «сотворением высшего искусства» всегда пробирался глубоко под кожу Чака мелкой, назойливой вошью. Каждый день, когда он слыхал звук открывающейся скрипучей двери, приходилось ощущать туманную неизведанность перед предстоящим вечером, ибо никогда не было известно, захочет ли отец «творить» сегодня. Бывали и случаи, когда Даниэль рисовал несколько дней подряд, но то было исключением.

Чак, который давно понял, что будет не в силах отказаться от затеи отца, желал хотя бы стабильности, дабы не трепетать каждый день в страхе неизведанности, а заранее знать, когда участь снизойдёт на него. Именно поэтому он предложил отцу рисовать в какие-то определённые, заранее запланированные дни. Но реакция ужаснула его.

— Я правильно понимаю, ты хочешь предложить мне внести в искусство строгость графика? — начал Даниэль привычно спокойным и монотонным голоском. — Предлагаешь рисовать только в определённые дни? Знаешь ли ты, — сорвался он на бас, — что искусство не поддаётся дисциплине? Дисциплина — рамки, сковывающие идею и мысль. А суть искусства в том, чтобы сносить рамки. Искусство — это свобода мысли и чувств, сердца и разума, свобода личности. Дисциплина же — это не самоконтроль. Подобный тезис ты можешь услышать от идиотов. Дисциплина — это оковы. Ты, ещё не понявший, что такое искусство, смеешь указывать мне, как правильно обращаться с своим творчеством? — после отец ещё несколько минут кричал на сына, который доселе не видел его в таком состоянии. Сей случай послужил причиной для создания своего дневника, к которому Чак впоследствии обращался множество раз.

Глава 2

«Через неделю мне исполнится четырнадцать. Четыре года я стоически терпел отца, терпел его «искусство». Я был чёртовым конформистом.

Под конформизмом я подразумеваю состояние души, отсутствие внутренней борьбы, а не внешней. Отсутствие внешней борьбы с моей стороны — вполне разумно, потому что она была попросту невозможна по отношению к этому тирану. Была разумна внутренняя борьба, скрытая от потусторонних глаз. Но, увы, к ней я пришёл лишь недавно, полгода назад.

С момента, когда мама ушла (как же мне её не хватает. По каким-то причинам я до сих пор не смог смириться с этой утерей), отец разумом тронулся с этим псевдоискусством. Ублюдок попросту заставлял меня страдать. Знаете, что я испытывал во время процесса творения?

Страх огня постоянно преследовал меня. С самого детства. Сколько себя помню — боялся огня, а когда видел хоть малейшую искорку, меня пробирал неописуемый первобытный страх. Страх этот как будто был врождённым, подобно страху высоты или громких звуков, но имел несколько иную форму ощущения. Он не поддаётся никакой характеристике. Единственное, с чем я могу сравнить это чувство, — вселенский страх перед космосом иль же страх потустороннего. Отец, увы, знал это и использовал в своих целях.

Даниэль был уверен в том, что человек всю свою жизнь не ведает собственного настоящего лика. Он, дескать, лишь прячется за мнимыми масками, а подлинное лицо проступает чрез эти маски лишь во время страданий. В принципе, мне безразличны его идеи, его головные тараканы. Точнее, были бы безразличны, если бы они напрямую не касались меня.

Впрочем, уже полгода Даниэль не рисует. Потому что я больше не боюсь огня. В том-то и заключалась моя внутренняя борьба, которая проходила на подсознательном уровне. Я даже не понял, как наступил тот самый момент, когда отец в очередной раз отвёл меня в тёмную комнату (так я называл комнату, в которой отец рисовал картины. В ней было слишком темно; сам же Даниэль называл её мастерской) и, усевшись за рабочее место, достал из карман до боли знакомую мне зажигалку Zippo, но на сей раз при её включении я не содрогнулся. Вид мой был непоколебим. Я удивил не только отца, но и самого себя. Только потом, через несколько часов после случившегося, я понял, что где-то в глубинах сознания ожидал такого исхода очередного процесса «творения» отца, но когда именно он произойдёт, я не догадывался, поэтому и смутился в тот день, даже немного испугался самого себя. Отец же не столько удивился, сколько рассердился, ведь я посмел нарушить его драгоценный процесс творения искусства. В тот день он десять минут держал маленький содрогающийся огонёк перед моим лицом, желая моих слёз. Я же испытывал чувство неловкости. Затем он пронзил меня взглядом и отправил к себе в комнату.

Я больше не боялся огня. В тот вечер я не увидел в пламени того, что видел раньше. Меня не окутывала пелена вселенского страха. Я был абсолютно нейтрален. Испытывал непонимание себя прежнего — что можно было увидеть страшного в огне? Да, безусловно, он мог причинить боль, но ведь целью отца было не причинить мне боль, а увидеть и нарисовать мой страх. А что есть страх? Ответная реакция на событие, которое ещё не произошло. То есть страх — это эмоция, вызванная как бы на опережение в целях обезопасить тело. Так как страх реагирует на ещё не произошедшее, я считаю, что страх — это тотальная глупость.

Ах, да, совершенно забыл отметить, он рисовал «истинного» меня того ради, чтобы потом, как я понял, просматривать мои изображения на холстах, когда я умру. Не знаю, с чего он взял, что я умру раньше, чем он, но спрашивать об этом не стал. Как и о многом другом. Спрашивать что-то у странного человека — не лучшая идея, вы можете не суметь найти общего языка, потому я не задавал лишних вопросов.

Вернусь к тому, что произошло после моего первого дня нейтралитета к огню. На следующий день отец всё так же не смог добиться моих страданий. На сей раз я уже понял, что освобождён от этого страха, поэтому попросту наслаждался тем, что отец, который в такие моменты казался мне жестоким тираном, не мог получить желанного. Вот только последующей реакции я не ожидал.

Отец встал с стула и поднёс зажигалку так близко к моему лицу, что я почувствовал обжигающее тепло. Именно в этот момент я понял, что настало время показать, что в этом доме не у одного Даниэля есть клыки, и подставил лицо прямо под огонь, который в мгновение сжёг мне все ресницы и часть брови на правой стороне лица. Не знаю, какими мыслями я распоряжался, когда проделал это, и были ли в моей голове мысли в принципе. Как мне кажется, это было не обдуманное действие, а что-то молниеносное, какая-то искра, вспыхнувшая во мне и велевшая сделать это. Такое чувство, что это вовсе не я сделал. Словно что-то на мгновение пробудилось во мне и тут же захватило власть над моим телом.

Папа тут же отпрянул назад, отбросив зажигалку в сторону. На расстоянии пары шагов от меня он простоял несколько секунд, поглощая меня не только взглядом, но и всем своим видом. К слову, внешне он совершенно не изменился, но был иным совершенно. Лицо его с подростковыми бакенбардами, островатым крупным носом, всегда напоминавшим мне клюв ворона, маленькими ямочками на щеках, слабой челюстью, тонкими губами, точно нарисованными карандашом, его худощавое телосложение, особо бросающиеся в глаза из-за высокого роста, — всё в нем оставалось прежним. Но из-под кожи точно вырывалось невидимое для глаза сияние, которое было осязаемо лишь для фибр души; оно как будто меняло весь его внешний вид, всё его существо. Внешне он оставался абсолютно спокойным, но каждая клетка его тела словно заключала в себе зло и агрессию. В паре слов — обстановка была раскалена донельзя.

Даниэль, посмотрев пару секунд на моё лицо с сожженными волосами на правой стороне, в один шаг преодолел расстояние между нами и встал предо мной. Простоял так пару секунд, видимо, взвешивал в этот момент все «за» и «против». Пожалуй, стоит отметить, что он всегда был довольно рассудительным человеком. То-то меня и напугало в тот день: последующее его действие было явно обдуманным и осознанным. Это действие было порождено не внезапным огнём чувств, вспыхнувших в нём и вскруживших голову, оно было спланировано и проанализировано.

Даниэль посмотрел назад, немного повернувшись всем телом. Или сделал вид, что посмотрел назад, дабы отвлечь моё внимание. Скорее всего, второе. Мне кажется, что это было сделано того лишь ради, чтобы увеличить амплитуду движения, которое последовало после. Молниеносная пощёчина поразила моё лицо. Вот чего я явно не ожидал и вообразить себе не мог. Ладонь была настолько большая, что её площадь покрывала половину моего лица. Ударная сила, направленная на левую сторону лица, примерно в область между виском и челюстью, чуть подальше от уха, из-за большего размера ладони задела не только висок и челюсть, но и губы с носом.

До того дня меня никогда и никто не бил. Ни отец, ни кто-либо ещё. Думаю, момент, когда тебя впервые бьют, пронизывает память человека острой иглой, оставляя свой след глубоко в коре головного мозга, глубоко в черепной коробке.

Ощущения были крайне необычными. Я думал, что лицо при ударе пронизывает боль, но это не так. На самом деле боли нет. Чувство такое, будто всё лицо обработано анестезией. Но это я заметил только после. Первым замеченным было чувство всевластия. Такое чувство, как будто я прикоснулся к какому-то недосягаемому источнику силы, как будто я уже вышел за лимиты дозволенного своим телом, за лимиты дозволенного природой. Чувство таково, словно я способен на всё, все горы и моря по колено. Такой прилив адреналина я никогда не ощущал. Кровь била в висках, а мысли точно упорхнули из головы с скоростью колибри, оставив во всём моем теле лишь нечто первобытное.

Думается, если бы этот удар причинил мне боль, что явно бы мне не понравилось (хотя кто знает, может, порционная боль способна принести удовольствие), то я бы тут же набросился на него, не раздумывая, ведь, как писалось ранее, во мне не осталось мыслей, их заменили рефлексы и глухой звук собственного бьющегося сердца, назойливо звучащий в ушах. Думаю, если бы я набросился на него, то моё поведение было бы похоже на поведение дикой собаки. Я бы наверняка кусался и пытался выцарапать глаза. Но удар не только не принёс мне боли, но и доставил своего рода удовольствие. Мне хотелось в максимально насмешливой форме показать это отцу. Я засмеялся во всё горло, смотря прямо ему в лицо. Кажется, он заметно перепугался, потому что сперва простоял немного как вкопанный, а затем быстрым шагом удалился из комнаты. Я же остался смеяться. Собственный смех в одинокой комнате казался мне каким-то чужим.

Страх огня был мнимым недоразумением, своеобразным триггером моего сознания, взявшимся из ниоткуда. Настоящим страхом был страх отца. Я боялся не огня, огонь был лишь инструментом, лишь атрибутом психологического насилия. Я боялся отца, использовавшего этот инструмент в таких целях.

Через некоторое время я пришёл к выводу о том, что вампиры существуют. Это такой типаж людей. Энергетические вампиры. Они питаются эмоциями людей. Отец был таковым, поглощал мою боль, горе и страх, а «творение искусства» было лишь красивой обёрткой, лишь тем, что скрывало суть. Наверное, Даниэль сам этого не понимал.

Во всяком случае, я не только перестал бояться отца, но и полюбил огонь. Теперь мне нравился процесс горения. Когда отца не было дома, я часто поджигал бумагу спичками в ванной комнате, смотрел, как разгоралось яркое, красивое пламя. По каким-то причинам я начал видеть в огне что-то сакральное. Думаю, это произошло потому, что огонь теперь ясно виделся мне орудием теракта души, а не самим терактом. Его грубо использовали как инструмент для получения негативных эмоций. Всю жизнь я был несправедлив, когда боялся его. Это равносильно тому, чтобы бояться лезвий, прикреплённых к перчатке в виде когтей, но не бояться Фредди Крюгера. Поэтому моё сознание как бы компенсировало былую ненависть последующей любовью.

Впрочем, сама суть огня также меня завораживала. Огонь — один из самых древних объектов, который люди используют и по сей день. Люди издавна использовали огонь в своих целях. Было в огне что-то дикое и первобытное, но одновременно с тем что-то подлинное, истинное.

С тех пор минуло полгода. Отец перестал рисовать. Любовь к пламени лишь окрепла».

Глава 3

«Через пару месяцев стукнет восемнадцать лет. Не вижу смысла описывать свою жизнь, слишком уж она рутинная и обычная. Впрочем, иной раз я вовсе не понимаю, чего ради веду этот дневник. Ведь никто его не увидит. Точнее, мне бы хотелось, чтобы никто его не увидел. Он для меня выполняет функцию лучшего друга, который всегда сможет выслушать. Так как других друзей у меня нет (я тот самый паренёк, который пытается поддерживать социальный контакт абсолютно со всеми, но ни с одним не входит в по-настоящему дружеские отношения), к дневнику я обращаюсь довольно часто. Потому эти записи имеют для меня единовременное значение, то есть я могу выбросить все свои дневники (это третий) в урну, но не желаю этого делать по одной лишь причине. Ещё не настало время. Да и выбрасывать их в урну — крайне неблагородно. Они должны уйти из этого мира благородно — посредством сжигания.

К слову, о сжигании, я лишь недавно осознал, что меня завораживает не сам вид огня, даже не его суть, а то, что он порождает. Это можно сравнить с любимыми писателями, к биографии которых я чуть ли не равнодушен, зато произведениями их зачитываюсь донельзя, ведь в искусстве работа личности всегда должна стоять выше самой личности. Иначе говоря — в искусстве важна культурная единица как таковая, порождённая человеком, а не сам человек, ибо человек в искусстве, по моему мнению, выполняет роль антенны. Он всего лишь передаёт людям сакральный сигнал, так как искусство куда выше человеческой единицы и эта человеческая единица не способна сотворить полноценное искусство, если не притронется к краеугольному камню, к чему-то сакральному. Подобно ситуация обстоит и с огнём. Я боготворю не сам огонь, а то, что он делает. Процесс сжигания — вот что есть высшее искусство. Если субъекты, порождающее иное искусство, — это лишь антенны, передающие сакральный сигнал, то горение — это квинтэссенция сакральности, что-то неописуемо высокое относительно всего созданного человеком. Точнее, даже не само горение, а то, что оно оставляет после себя. Иначе говоря — в этом искусстве важен не субъект искусства (то есть огонь), не даже порождённый этим субъектом объект (то есть горение), а последствие — чистота.

Попробую описать, как виднеется мне это последствие, эта чистота: после сжигания объект (или вовсе субъект) утрачивает свою материальную форму, всё его физическое существо кардинально меняется. Это можно легко доказать не только красным словцом, но и посредством химической экспертизы. Представьте ситуацию — книга обливается бензином, а затем поджигается. После полного сжигания от неё останется лишь черноватая рассыпающаяся труха, можно сказать, прах. Если провести химическую экспертизу этого праха, то выяснится, что его химический состав отличается от того, который был первоначально у книги. Та же ситуация будет, если сжечь человека. Его химический состав будет иным, ибо от всей его бренной коробки останется лишь прах, чистая субстанция. Интересный факт — вес праха после сжигания человека в среднем составляет четыре с половиной килограмма. Впрочем, я отвлёкся от основной идеи, перед описанием которой отмечу пару аспектов, дабы моё последующее описание не показалось тебе (иногда обращаюсь к дневнику на «ты», всё-таки он мой лучший друг, да и занимает эту должность уже не первый год, поэтому он вполне заслужил такое обращение) совсем безумным.

Первый аспект ответит на вопрос, который мог возникнуть после внимательного прочтения ранее написанного, — почему я называю вещество, оставшееся после сжигания книги, именно прахом. Ответ прост — потому что у любого субъекта и объекта есть душа, формируемая посредством истории, пережитой этим объектом или субъектом. У книги, как у олицетворения культурной единицы, тем паче есть душа. Именно поэтому я называю это прахом.

Второй аспект — ни одна иная природная стихия не способна на что-то подобное. Ни земля, ни воздух, ни вода. Лишь огонь обладает свойством духовного очищения.

Сама же суть предмета такова: огонь сжигает всякую вещь (будь то одушевлённый или неодушевлённый предмет, хотя всякий объект в той или иной мере наделён душой), уничтожая материальную оболочку, которая на самом деле является тюрьмой для бессмертного духа. Тем самым огонь очищает предмет от этой бренности, освобождает его подлинную сущность, разрушая при этом материальную тюрьму.

Знаю, могло прозвучать глупо. Но только для глупого человека, не способного принять альтернативные взгляды. Для того, чтобы узреть в полной красе этот процесс, необходимо быть глубоко чувственным человеком, способным фибрами души уловить то, что скрывается не только от сознания, но и от подсознания.

При сжигании человека происходит аналогичный процесс освобождения души. Вот только человеческая душа имеет несколько иной, более понятный нам характер. Она куда более обширна. Может быть, именно поэтому некоторые монахи сжигают себя. Освобождают себя. Ибо человек — это не тело, это вечный дух, прикованный к бренному материальному миру оковами тела.

В последнее время я сжигал только мелкие вещи, всякие бумажки, ручку, тапок, пару отцовских рыболовных атрибутов, которые уже лет десять выполняют функцию пылесборника далеко в чулане. Но вскоре я хочу попробовать что-то большее. Если честно, мне кажется, что очищение напоминает наркотик. Я не могу остановиться. Иной раз чувствую невероятную тягу к огню, словно в самом сердце поселилась горькая искра зависимости, обдающая жаром душу.

P. S. Перечитав все выше написанное, может показаться, что во всём этом прослеживается обсессия. Забавно. Точнее, было бы забавно, если было бы правдой. Истина в огне. Истина в очищении и освобождении».

Глава 4

Через четыре месяца исполнится девятнадцать. Вчерашним вечером я второй раз в жизни ходил на масштабное сжигание. На сей раз — целое здание! Правда, оно было заброшенным, но в этом прослеживается и преимущество. Прошлый раз был заброшенный гараж, на этот раз — заброшенная школа.

У старых зданий более обширная история, как следствие — более обширная душа. Думаю, в полной мере описать чувство при очищении невозможно, хотя стоит предпринять попытку.

Чувство же подобно быстро вспыхивающей искре. Оно возникает где-то в глубинах тела. Его нельзя ни узреть, ни услыхать, лишь тончайшие струны души способны воспроизвести эту мелодию, сильно влияющую не только на всю мою бренную и бранную оболочку, но и на то, что стоит за этой материей, называемой телом людским. Важно отметить, что души фибры не воспринимают эту мелодию, сотрясающую сознание людское, а именно производят. Да, пожалуй, именно производят, ибо в глубинах человеческого «Я» таится невообразимо много скрытых чувств, являющихся сакральными, которые зачастую остаются не пережитыми людьми до конца их жизни в силу обыкновенности обстоятельств, возводящих вокруг их бытия величественные и неприступные стены рутинности. Ведь в человеке живут чувства, они неизменно таятся в недрах его сознания и сердца. Испытывает же их человек при необходимых ситуациях. Случай — это лишь ключ для открытия сейфа, наполненного определёнными эмоциями. Случай — лишь то, что позволяет пережить чувства таящиеся, но никак не то, что порождает эти чувства. Впрочем, я вновь отвлёкся от желаемой строфы: нутро людское воспринимает эту искру, эту мелодию души крайне необычным образом, ибо ощущение освобождения крупного объекта, обладающего просторным духом, заставляет пережить столь глубокий, будоражащий и амбивалентный спектр эмоций, что никаким диалектом, никаким языком его не описать, ибо сознание в миг сей переворачивается, всё начинает казаться совершенно иным, даже сам я в тот момент иным был, и не от дум и чувств иных, а от сакральной квинтэссенции, пробивавшей всё существо моё насквозь и оставляющей после себя жгучий ожог чего-то совершенно необычного, что нельзя назвать ни чувством, ни мыслью, чего-то сокровенного, сакрального и чудесного, но одновременно с тем пугающего своей неизвестностью.

Как бы ни пытался я вытряхнуть из ума своего слова, необходимые и нужные для описания этих многократных колебаний души, но ни один поэт не сумел бы заключить эти чувства в слова, ни один композитор не сумел бы создать мелодию, способную поравняться с той музой, ни одному художнику не под силу изобразить ту карикатуру. Это куда выше человеческого сознания. Это не сможет в полной красе узреть и осознать ни один человек. Оно, масштабное очищение, — нечто высшее.

Когда воочию видишь, как целое здание (заброшенная уже десятилетие школа) утрачивает форму свою материальную да освобождается дух, начинаешь видеть незримые образы, в воздухе витают виденья былых дней, которые нельзя ни услышать, ни увидеть, можно лишь почувствовать. Виденья эти — призраки прошлого — могут о многом рассказать, но не в той форме, в которой информацию получает человек; та информация, познаваемая при очищении, несёт несколько иной характер, она точно предназначена для души лишь, оттого и не понять её умом, но сама-то душа обогащается при этом, начинаешь чувствовать какое-то неописуемое расширение чего-то сакрального, всегда живущего в тебе, но не виданного повседневным взором.

Воздух становится наэлектризованным, лёгким тяжко наполняться кислородом, в глазах мерцает, ощущается лёгкость всего тела и души, словно на мгновение я сливаюсь с этим вечным духом в секундный симбиоз и в этот миг могу познать всё то, что хранится в потёмках его, но никак не успеть разуму людскому понять и прочувствовать хранящееся в этом духе, ибо мы, люди, представляем собой крайне мало перед чем-то божественным, чем, безусловно, является дух тот, а душа наша только успевает прикоснуться к чему-то иному, сакральному, что оставляет вечный ожог на ней, как только дух освобождённый улетучивается, и мы не успеваем проникнуться им. Но та искра, вспыхнувшая в душе при этом освобождении, запомнится до самой смерти.

Нельзя не отметить и того, что дух этот освобождается с радостью, ибо надежда его была утеряна на освобождение от оков бранной материи, но одновременно с тем прослеживается и некая досада от того, что кто-то людской рукой посмел нарушить его вечный покой, который был и сном, и явью одновременно. Но в глубинах оно, наверное, благодарно. Так мне привиделось, но ни за одно слово поручиться не могу, ибо дух выше сознания и при снятии оков с духа ум мой не может уцепиться и за сотую часть этого духа, не может понять всего того, что таится в нём.

Я пытался выразить чувство это более коротко, но при описании его душа моя трепещет, а кровь начинает зверски ёрзать в жилах, и всё же я не способен передать испытанного.

Теперь же вынужден описать происходящее внешне для целостной картины происходящего, но для этого стоит поведать предысторию. Вечером дня первого (день поджога гаража я называю первым, а день, когда я решил сжечь заброшенную школу, — вторым днём), часов этак в девять, я, взяв с собой в рюкзаке пятилитровую канистру бензина, две зажигалки, газовую горелку и пару спичечных коробков (я должен быть уверен в том, что всё пойдет по плану, поэтому подготовился отменно, ибо очищение — процесс, требующий уважения, с ним нужно считаться), отправился на поиски жертвы. Именно на поиски, ибо думалось мне в день тот, что не буду я поджигать, целью выхода было определиться с жертвой, приметить здания, просчитать план отступления, просчитать все варианты возможные, ибо не желалось мне пойманным оказаться, а атрибуты все взял с собой по одной лишь причине — могло оказаться, что в тот же день я по воле случая обнаружу идеальную жертву в идеальном месте, в идеальных обстоятельствах, так что нужно было приготовить всё необходимое, а в первую очередь подготовиться самому. Напоминаю, это был первый мой раз. Это был не поджог, а налёт на неприступную доселе крепость, на материю. Когда пламя, созданное рукой моей, освобождало дух, я чувствовал, что совершил плевок в лицо самой вселенной, ибо не только познал устройство и механизмы её, но и посмел нарушить этот вечный порядок. Но чувство это также было амбивалентным, ведь смешивалось оно с благодарностью от этой же вселенной. Благодарность за освобождение хотя бы малой крупицы этой же вселенной, ведь истинная вселенная окружает нас повседневно, но люди её не замечают, её элементы таятся во всякой вещи и человеке. Вселенная — это целостная картина мира, состоящая из красок душ. Души же эти постоянно взаимодействуют друг с другом, с действительностью, тем самым становясь более обширными, таким образом, сама вселенная эта находится в непрерывном движении и постоянно разрастается.

По итогу в день тот я отыскал заброшенный гаражный кооператив, пустующий уже не первый год, на окраине города. Как выяснил позже, его построили, предварительно допустив какую-то юридическую ошибку в оформлении, что-то не совпадало с нормативами строительства, поэтому его тут же прикрыли. Находились же эти гаражи в отдалении от жилых домов, ближе к лесу, густо окружающему наш город. Помнится, какая-то история случилась в этом лесу несколько лет назад. Оказалось, что в деревушке, оторванной от городов милями леса, завёлся маньяк, каким-то образом убивший половину жителей этой деревни (остальная половина покинула свои дома, насколько мне помнится). Впрочем, это совершенно другая история. Главное — поблизости не было ни одной живой души в силу не только отдалённости, но и часа ночного.

Сперва я не решился заходить в сами гаражи, стоящие длинными рядами, точно бесконечные коридоры. Обошёл абсолютно весь кооператив несколько раз, дабы убедиться в том, что нет здесь людей, да на наличие камер я постоянно обращал внимание, в наше время стены зрят и внимают как никогда. Мои опаски благо не подтвердились — моему преступлению против вселенского порядка и моему одолжению этой вселенной никто и ничто не могло помешать. И всё же чувство того, что меня вот-вот схватят, не отступало ни на миг. Оно однозначно имело нелогичный характер, ибо подтверждено никакими фактами не было, но всё же я был ему благодарен, ведь с этим чутьём окружающей опасности я был максимально осторожен и расчётлив.

Некоторые гаражи были открыты — в иных даже были какие-то вещи, редко запылившиеся запчасти автомобилей, куда чаще — грязные одеяла. Видимо, здесь ночевали бездомные. Лишать людей места я не желал, поэтому старался подобрать именно тот гараж, в котором не было бы никаких следов жизни. Всё-таки я освободитель, а не варвар.

Такой гараж нашёлся — открытый и абсолютно пустой. Выглядел он так, словно в него уже десятилетие не вступала нога человека. Находился он в седьмом ряду и чуть ли не в самом конце, поэтому отступать через основной вход после поджога показалось мне идеей не из лучших, ведь выбранный мною гараж и выход отделяло нехилое расстояние, которое я смог бы преодолеть лишь за минуты две бега. Две минуты — время вполне достаточное для того, чтобы оказаться замещённым, чувствовал я, но разум мой об ином глаголил; дескать, нет тут людей, которые могли бы заметить меня.

Дабы хоть немного успокоить чувство опаски, я ещё раз обошел кооператив снаружи и изнутри. Но так никого и не обнаружил. Возвратился к выбранному гаражу, но страх по прежнему бурлил в жилах, унять его было невозможно.

По итогу я отыскал в одном из гаражей пару деревянных поддонов, которые поставил за своей спиной. С их помощью я мог забраться на противоположный гараж после поджога и, перепрыгнув через забор (он стоял почти вплотную к задней стороне гаражей, а высота его была равна высоте самих гаражей, поэтому перепрыгнуть его было несложно), мог сразу же оказаться в малом лесу, который разделял меня и железнодорожные пути десятью минутами ходьбы. Уже оттуда я мог дойти до дома. Правда сказать, путь занял бы часа полтора, никак не меньше, настолько я отдалился от дома в поисках желанного.

Стоит отметить, что гараж представлял собой кирпичную коробку, деревянными были лишь пол и крыша. В тот момент меня серьёзно забеспокоил факт того, что пламя толком не успеет разгореться, ибо ему наверняка будут препятствовать кирпичные стены. И всё же часть гаража точно должна была сгореть. Я начал задаваться вопросом: хватит ли этой части для освобождения?

Уже через миг понял, что занимаюсь совсем ненужным делом. Всё-таки моё предназначение — породить огонь своей рукой и сердцем, а то, что произойдёт дальше, — это уже задача огня. Озарённый именно этой думой, вдохнувшей в меня понимание собственного истинного места во всём этом деле (ведь, говоря начистоту, я действительно был лишь тем, кто должен был запустить процесс, последующее развитие которого зависит уже не от меня. Я должен был открыть врата для духа, а выйдет ли он в эти врата — мне неизвестно), я начал разливать бензин из канистры, которая немного протекла в моём рюкзаке.

Когда почти весь бензин был разлит, я вылил дорожку, ведущую из гаража на улицу. Не поджигать же мне помещение, находясь в нём. Идея была такова — я должен был поджечь импровизированный фитиль — вылитый продолговатой линией бензин, с улицы, а затем убежать с помощью ранее упомянутых поддонов. Когда я зажёг Zippo, уже собираясь дёрнуть этот магический рычаг, запускающий процесс, вдруг понял, что проделывал всё это без перчаток, но на тот момент меня уже томили ожидания узреть, поэтому я поджёг дорожку и тут же пустился наутёк с такой скоростью, что на следующий день ступни мои разразились болью.

Но в тот момент разум мой в сомнениях находился. Подумалось, что ещё не поздно отступить, забросить всё и уйти чистым, но в то же время сие чувство во мне боролось с непоколебимым желанием завершить начатое. Одним словом, мысли и чувства мои были амбивалентны. В итоге желание высшего оказалось куда сильнее — я поджёг гараж и убежал.

Бежал я незнамо куда и незнамо от чего, что вполне типично для современного человека, вечно куда-то спешащего по мнимым причинам в этом одноразовом мирке. Но бег мой, увы, был физическим. Продолжался он никак не меньше часа, но чувство времени стёрлось, поэтому бег мой занял не то век, не то миг. Я добежал до поворота в один из районов города, находящийся подле железной дороги, а затем, сам не понимая, что я делаю, побежал в сторону не своего дома, а этого района, оказавшись в мрачных дворах которого я уже не бежал, спокойно шёл. В сторону гаража.

Покуда бежал, чувствовал то самое сакральное, принесённое в моё сознание очищением, но, отдаляясь на бегу, постепенно терял это чувство, хотя до конца оно совершенно не потухало, а напротив — горело ярким пламенем. Казалось, очищению безразлично расстояние, ибо оно выше материи. Чувство это было фантастическим, но уже в ту же ночь я понял, что выбрал не совсем подходящий объект, который тем не менее был идеальным для первого раза, ведь я выбрал цель с далеко не самой просторной душой, как следствие, очищение это вышло не самым ярким — это одновременно преимущество и недостаток. Преимущество — по причине того, что большее чувство могло сразить меня наповал. Честно говоря, это подобно наркотику — нужно начинать с малого, ведь, начни ты с большего, — оно тебя испепелит. Недостаток же заключался в моей жажде большего, которая смешивалась с пониманием того, что большее превратило бы сознание моё неподготовленное в прах. Но это желание было неописуемо, ибо именно в тот миг я почувствовал прикосновение сей мантры освобождения, эту благодарность и упрёк вселенной. Сердце моё, казалось, как бешеное, билось не от бега, а от тех чувств, вспыхнувших в нём. Будь они чуть немного сильнее, сердце наверняка разорвалось бы.

Но был и другой диссонанс — тела и духа. Что-то живущее внутри меня, но являющееся не мною, желало, чтобы я шёл туда, куда меня влечёт танец огня и вырывающийся из его пламени дух, сбросивший оковы физического облика, но тело и разум расчётливый против были, желали, чтобы бегущие ноги унесли меня подальше от опасности.

Во всяком случае, чувство взяло вверх над разумом, и, сам того не ведая, я направился на место преступления. О том, что вскоре окажусь подле тех гаражей, я понял, лишь уже находясь в десяти минутах ходьбы от них, ибо всю свою концентрацию я отдал чувству освобождения, которое начало пылать ещё ярче, что на удивление и вывело меня из состояния полутранса, при котором не ощущал собственного тела и словно находился по другую грань человеческого бытия.

Подходя всё ближе и ближе к гаражному кооперативу, я начал обнаруживать, что людей становится всё больше и больше. Меж тем пытался собраться с своими мыслями, обрести гармонию своего разума и тела вновь, хотя разум до сих пор принадлежал тому возвышенному чувству, поэтому обрести даже малейший контроль оказалось сложнейшей задачей.

Передо мной шёл мужчина в очках с круглой оправой. Внезапно он повернулся, видимо, услыхав движение за своей спиной, а затем остановился, что вызвало у меня недоумение. Страха не было. В том состоянии, в котором находился я, страха не существовало априори.

— Что там происходит? Что-то горит? — спросил он, мотнув головой в сторону входа гаражного кооператива.

— Не знаю, — ответил я, глянув на небо, где уже отпечатался клуб поднимающегося вверх дыма. Меня пробила радость и гордость за содеянное, но я сумел упрятать эти эмоции со своего лица. Мужчина так и продолжал смотреть на меня, и, дабы прервать нелёгкое молчание, я добавил: — Так же, как и вы, хотел спросить у прохожих. У вас есть гараж в этом кооперативе?

— Нет, это заброшенные гаражи, — коротко ответил он, с опаской поглядывая на нарастающий дым.

— Вы идёте туда? — спросил я.

Он, глянув на меня из-под очков, как на ребёнка, вечно задающего глупые и несуразные вопросы, ответил:

— Конечно. Все ведь идут туда.

Во мне вновь зазвучали амбивалентные чувства. Хотелось засмеяться во всё горло с его реплики. Сей смешок в душе моей смешался с чувством глубокой печали и осознания того, что большинство людей придерживаются такой же позиции.

Попытавшись пересилить все эти эмоции и мысли, я кивнул, попытавшись отразить на лице тотальное согласие, затем мы вдвоём последовали к гаражу, подле которого уже собралась куча людей. Глядя в их лица, я искал отпечаток того, что чувствовал сам, но они не способны были понять сути очищения, сути освобождения духа от оков материи, это не люди, это не индивиды, это масса, сами того не понимающие конформисты, но в том их вины нет — таков режим этого мира, таков строй всей планеты вне зависимости от государства, люди попросту зачастую неспособны принять тех, кто отличается от них, этим человек современный недалеко отошёл от образа первобытной обезьяны.

Гараж до сих пор горел, но пламя уже слабело. Я не слышал окружающих, хотя по движениям их губ было ясно — они говорили. Всё, что я слышал, сводилось к шуму сирен, звучавшему где-то вдали и словно находящемуся в другой вселенной, ибо я был не в силах унять этот невероятный экстаз, связанный с уходом духа, который чувствовал лишь я. Каждый сантиметр кожи, обтягивающей моё тело, каждое мышечное волокно, каждый капилляр, каждая моя косточка — всё тело моё принадлежало не мне, а своей душе. Именно своей. Она смогла уловить прекрасный мотив прощального сонета и воспроизвести его, заставив все чувства и мысли покинуть тело, заставив его стать иным, заставив всего меня стать на какую-то единицу времени (не возьмусь сказать, какую именно, ибо миг тот казался и вечным, и мимолётным одновременно) элементом совершенно иной вселенной с иным ощущением и восприятием, стать самому целой вселенной, автономной, прекрасной и бесконечной. Чувство это было мимолётным, если судить по простому, человеческому ходу времени, но все эти вышеперечисленные явления, случившиеся вдруг с духом и телом моим, пронзили меня огненной стрелой, оставив в сердце пылающую дыру, из которой во все вены отныне текла не кровь, а квинтэссенция чего-то нечеловеческого и божественного, суть коего я понял нескоро.

К тому же присоединились какие-то расплывчатые пульсирующие видения. Я их не видел и не чувствовал, ибо они взаимодействовали не с органами человеческого тела, а с чем-то высшим, таящимся в каждом человеке, который даже не подозревает об этой тайне. Это были частички истории духа уходившего, который кометой стремился в небытие, оставляя на траектории своего пути дым, зримый мной. Именно этот быстро рассеивающийся дымок, который не успело уловить таящееся во мне, и был следом истории этого духа, был самим духом.

Затем, когда дух покинул сей мир, не то растворившись в вселенной, не то став самостоятельной вселенной, все чувства и мысли пришли в обычное своё состояние, дыра в сердце почти срослась, но оставалось в нём небольшое отверстие, в котором ещё таилась искра сакрального.

Обычное состояние тела, духа, мыслей и чувств приносило мне неописуемую боль утраты той музы, посетившей меня так молниеносно.

Голова моя пошла кругом, в глазах начало темнеть. Я провалился в небытие, сознание куда-то укатилось. Чувство было таковым, словно я уснул совершенно необычным сном, точно моментально провалился в самую глубокую его фазу, перепрыгнув иные фазы погружения.

Без сознания я пролежал никак не больше пары минут, но казалось, что проспал пару часов. Во время падения меня никто не подхватил. Будь я идиотом-оптимистом, убедил бы себя в том, что никто не успел, якобы человек неизвестный не безразличен иному человеку. Но я не таков. Открыв глаза, увидел несколько зениц, уставленных на меня не то с отвращением, не то с опаской. Никто не вздумал помочь человеку, потерявшему сознание. К слову, во время падения я немного повредил плечо и слегка ушибся головой, но это пустяки. Я не виню людей за их безразличие, ведь в сущности было не сборище индивидов, а масса. Каждый в этой массе перекладывал ответственность на другого, поэтому никто не действовал.

Очнувшись, я почти сразу сообразил суть происходящего, и тут же под кожу мне забрался стыд, поэтому захотелось подскочить и как можно быстрее уйти, но группа людей, окружившая меня, не позволила, сказав, что в моём состоянии нужно сперва прийти в порядок, а затем уже подниматься, иначе голова кругом пойдёт. Спорить я не стал, хоть состояние моё было куда лучше, чем их всех. Разум, душа и тело были полны силы, которая имела характер не человеческий, оттого я и потерял сознание, попросту не выдержав изобилия этой силы.

Посидев с пару минут, дабы не вызвать подозрения, ведь человек, потерявший сознание, после пробуждения явно не поторопится улизнуть, даже не переждав головокружения, затем я глянул на догорающий гараж. Гром сирен машины пожарной безопасности становился всё громче и громче. Толпа начала понемногу уменьшаться. Под шумок улизнул и я.

Домой торопиться я не планировал — фланировал, наслаждаясь моментом. Душа моя трепетала ещё всю ночь, поэтому сна я так и не увидал, да и не нужен был он, ибо всё существо моё пребывало в состоянии угля, пока что не остывшего от пламени сакрального и до сих пор тлеющего букетом нечеловеческих чувств, искра которых не угасала долго.

Возвратился в дом лишь в четвёртом часу утра, когда рассвет беспощадно начал пробивать ночную тьму. Отец спал ни о чём не подозревающим сном.

К слову, о отце — с ним мы почти не общались. Так называемые социальные взаимодействия несли сугубо формальный характер, они явно не были искренними, ни с моей, ни с его стороны. Отношения наши были натянутыми, как струна, которая вот-вот лопнет, ведь мы оба хранили в себе воспоминания о былом, которые навсегда разделили наши миры стеной. Я даже подумывал переехать, но быстро отбросил эту идею, ибо совмещать работу с учёбой (я учился на втором курсе в университете, но то не важно, ибо несет характер обыденный, а всё, что записывается в эту рукопись души, должно избавлять от чувства этой рутинности, поэтому впредь упоминать подобные вещи мне не хочется) — идея не из лучших. Таким образом я бы уже по шею погрузился в омут обыкновенности, у меня бы не осталось времени на высшее искусство, которым я планировал заниматься чаще. Особенно полюбилось оно мне после этой первой ночи, заставившей меня определиться с тем, чем я планирую заниматься. Моё желание было донельзя просто — я хотел наполнить бытие своё бренное и бранное высшим искусством очищения и освобождения духа.

* * *

Столь подробно описывать второй мой поджог я не буду (хотя можно ли назвать то описание обширным, если я не смог передать и сотой части того, что испытывал?), обращу внимание только на основные аспекты.

Минуло почти два месяца с момента моего первого поджога. Дух мой изголодался по испытанному в тот день, поэтому я отправился на поиски цели. На сей раз я желал большего. Чего-то с более масштабной историей. Два дня ушло на поиски, ещё один день на то, чтобы решиться, ибо на сей раз это была заброшенная школа — очень ответственный объект, находящийся в черте города, в не малолюдном районе, поэтому шанс стать замеченным был как никогда велик.

Основываясь на своём прошлом опыте, я понял, что расстояние практически не влияет на ощущение очищения. Оно всё равно находит тебя, куда бы ты ни убежал, ибо оно выше материи и, скорее всего, фундаментальных законов этой вселенной, ибо оно — самобытная, совершенно другая вселенная. Именно из-за неважности расстояния субъекта, порождающего процесс, от субъекта освобождающего я решил после поджога не ошиваться где-то поблизости, а как можно быстрее отдалиться, дабы точно остаться незамеченным. Но, так как поблизости находились жилые дома, я быстро отбросил идею просто бежать, ведь кто-то наверняка заметил бы. Вместо этого я придумал достаточно неплохой план.

Во всяком случае, план отхода — это лишь точка после новой главы, где царят строфы высшего искусства. Как несложно догадаться, куда больше меня интересовали сами главы. В ночь накануне отправления на первую вылазку я не смог уснуть, меня терзало невыносимое ожидание, различные мысли и представления того, как всё произойдет, хотя до самого поджога оставалось ещё несколько дней.

В полночь я, напялив на себя куртку, явно превышающую мой размер на пару единиц, футболку, кофту, две пары штанов, дабы казаться крупнее, шапку, очки, рюкзак, в котором лежала пятилитровая канистра бензина и полуторалитровая бутылка из под кока-колы, также наполненная бензином, отправился в путь, понимая, что меня ждёт по меньшей мере ещё пять таких походов, но всё же нутро моё царапали когти страха и сомнений.

Я был невероятно осторожен, постоянно проверял, не заметил ли кто меня, но излишняя осторожность тоже не сулила ничего хорошего, поэтому я силился придерживаться стандартного поведения. За исключением походки, её пришлось кардинально изменить, благо я тренировался.

Подойдя через два с половиной часа к нужному объекту, я обошёл здание так, чтобы оказаться с стороны внутреннего входа в заброшенную школу. Лицевая сторона выходила на жилые дома, поэтому перелезающий через забор мужчина в третьем часу ночи, если бы был замечен, наверняка вызвал бы подозрения. Задняя же сторона выходила на шоссе, по которому машины в столь поздний час проезжают редко. Внимательно осмотревшись да прислушавшись, понял, что опасности нет, поэтому уверенно перелез чрез двухметровый забор, а меж тем в черепную коробку мою заползла мысль о том, что школы, окружённые забором, больше похожи на колонии для малолетних преступников. Я могу понять, каково предназначение заборов, например, в детском садике, ведь детишки действительно могут убежать (тут мне внезапно вспомнился случай, как я, будучи детсадовцем, после многочисленных попыток перелезть чрез забор наконец достиг желанного и убежал из сада), поэтому там они необходимы, но зачем же заборы в школе, коль вход всё равно постоянно открыт? Не для мнимого контроля ли? Такие мысли посещали меня, когда я перелазил через этот забор.

Когда перелез, проверил, не повредилось ли содержимое рюкзака. Всё было цело. Я отправился аккуратно бродить по дворику школы, ища место, где бы смог проникнуть внутрь. Такового не нашлось, все три выхода (такое количество, наверное, было сделано в целях безопасности при пожаре или прочих происшествиях) были крепко заперты. Окна первого этажа заколочены ничуть не хуже; для того, чтобы оторвать доски, хоть немного прогнившие, но до сих пор крепкие, потребовался бы лом или топор, но всё же я попробовал отодрать хоть одну вручную. На это ушло семь минут, и с другой стороны оконного проёма, в котором не было стекла, меня встречал ещё один слой досок, находящийся с внутренней стороны помещения. Дотянуться до него я не мог.