Следователь

— Спасибо, уважаемый. Добрался хорошо. Только вот спать жестковато.

«Приятный голос», подумал совершенно ошарашенный Борн. «Однако же — что я несу?!» Он опять открыл рот, чтобы выдать возмущенную тираду, но на этот раз получилось вот что:

— Да что же это мы с вами стоим на холоде, дорогой мой! Проходите в тепло, выпейте чая…

«Что со мной?», пронеслось у испуганного смотрителя в голове. «Что происходит?! Что я ему заливаю?!»

Ему было, действительно, страшно. Потому что в голове у Борна происходило такое, что он не мог приписать только действию недавно выпитого «мутняка». Странный липкий холодок где-то за глазами, какая-то дрожащая паутинка внутри черепа, издававшая высокий неприятный звук, от которого голова начинала болеть.

Тем временем разговор продолжался, казалось, без участия смотрителя, так как сказать Борн хотел совсем другое. Но получалось, почему-то, не то:

— …я вам коньячка налью. Есть у меня хороший коньячок, еще с войны залежался — трофейный! Отбивные поджарю…

— Спасибо за гостеприимство, — улыбнулся незнакомец, — но я тороплюсь. На станции есть извозчики?

«Ага, подумал Борн, держи карман шире. Так тебя кто и повезет в такую метель. Ищи дурака!»

Но слова опять не преодолели странную преграду, возникшую между мозгом и языком. Язык плел свое:

— А как же! Как раз за станцией, где конюшни. Обойдете зеленый сарай и там будет домик — вот там-то городские лихачи и собираются.

— Мне нужен экипаж, который сможет в такую погоду добраться до города.

— Э-э-э… Я, признаться, в экипажах не силен… — промямлил смотритель, тихо сходя с ума от всего происходящего. — Я больше…

— Ладно, — незнакомец жестом остановил его бормотание. — Мне проще самому.

Потом с Валдисом Борном произошло что-то жуткое. Нечто невероятно мерзкое, противоестественное и отвратительное в самой своей основе. От этого кошмара в памяти смотрителя осталось только ощущение густой холодной мглы, внезапно упавшей ему на голову и вихрь бессвязных картинок: пролетавшие в облаках снега повозки, ландо, кареты и какая-то разбитая крестьянская телега, на которой везли гроб. Затем все закончилось, и он опять очутился на заваленном снегом перроне, сжимая в окоченевшей руке старый железнодорожный фонарь.

Тем временем незнакомец поднял чемодан, отряхнул с его беленой кожи снег и, повернувшись к смотрителю, сказал:

— Хорошо. Спасибо, господин Борн. Остальное Вас не касается. Теперь возвращайтесь к своим делам и забудьте, что меня видели.

…Станционные часы хрипло пробили четверть седьмого. Смотритель моргнул, провел рукой по лицу, словно стирая невидимую грязь, и громко чихнул. Затем, перехватив фонарь поудобнее, он отправился запирать двери купейного вагона, ругая проходимца-кондуктора, на чем свет стоит.

Адам Фулл души не чаял в своей повозке.

Облегченная рама, усиленные передняя и задняя оси, немецкие рессоры и самое главное — кузов. Пять драгоценных пород дерева, резьба, лак, два лобовых керосиновых фонаря, складывающаяся крыша и внутренняя облицовка кабины — дуб, бук, граб! А колеса! Тонкие металлические спицы, каучуковое покрытие! Втулки ему сделали на заказ, а вот за подшипниками пришлось ездить в столицу. Фулл вложил в свою повозку больше, чем в свою квартиру на Запрудной и ничуть не жалел об этом, справедливо полагая, что является владельцем лучшего экипажа в городе. Нет, конечно же, ему было далеко до элегантных заводных фаэтонов от «Фродо и СынЪ» или изящных паровых ландо мануфактуры Жаклин Мерседес, но уж среди конных экипажей он, наверняка, был первым.

…За окнами клубилась снежная кутерьма; в тонкие стены деревянного домика то и дело начинал зло стучать снег. В углу потрескивала печка, на куче старых рогож и мешков с фуражом спали перепившиеся кучера, которых непогода застала на станции. Адам Фулл примостился у стены на старой диванной подушке и, время от времени подбрасывая в печку уголь, читал измазанный маслом «Тудымский Техник». Его внимание полностью поглотила статья, посвященная недавно представленному на столичной выставке четырехцилиндровому двигателю внутреннего сгорания, где вместо масла высокой очистки использовалась смесь керосина и алхимических катализаторов нового поколения. «Новый двигатель, читал Фулл, собран из деталей, отлитых из облегченных металлов и, по словам создателей, развивает мощность до двадцати лошадиных сил. При этом сам двигатель умещается на кухонном столе и весит всего два пуда».

Извозчик мечтательно вздохнул. «Двадцать лошадей, а вместо фуража лопают керосин, которому цена — копейка! Эх, скопить бы денег…»

Тут произошло что-то странное: комната перед глазами Фулла сделала кувырок.

Это было не то ощущение, о котором иногда говорят «надрался так, что забор колесом». Чувство было не физическим; просто на миг мир перед глазами извозчика перевернулся вверх тормашками.

«Что за…», успел подумать Фулл, а потом начался смертный ужас.

В голове у извозчика разверзлась бездна, и он рухнул в нее.

Странно — больше всего это падение напоминало какой-то необычный разговор: Фулл скользил в длинную черную трубу, а мысли его сами собой складывались в последовательные цепочки, которые рот озвучивал, точно площадной «брехач»-глашатай последние новости. Предназначались слова извозчика для высокого человека в белом костюме, который находился с Фуллом в трубе, но, почему-то, не падал.

«Твоя повозка доедет до города?», спросил человек.

«Не знаю», отозвались мысли Фулла против его воли. «Я не думал, что пойдет такой снег. Иначе бы взял сани»

«Я спрашиваю: доедет или нет?»

Человек в белом был рассержен; извозчик это чувствовал и понимал, что надо немедленно отвечать, иначе… «А что иначе?»

Ответ пришел незамедлительно: в голову Фулла ворвалась черная волна. Извозчик задыхался, захлебываясь в душных образах: люди со змеиными головами, вороны, кружащие над кладбищем, ланцет вскрывает вену, и кровь течет на серый песок, где-то в глубине темного коридора плачут дети, а огромное зубчатое колесо вращается в пепельных небесах.

Когда все закончилось, Фулл понял, что сделает для человека в белом все что угодно, лишь бы пережитый им только что кошмар снова не повторился. Он был готов ехать хоть на край света, даже если бы ему пришлось переплывать океан, прицепив повозку к собственной шее.

«Так доедем?»

«Да, простонал Фулл, скорее всего, доедем. Главное — перебраться через заносы на холмах. Дальше все будет путем…»

«Отлично! Через десять минут ты должен запрячь повозку и ждать у ворот. Все ясно?»

Фулл бешено закивал. Ему все было ясно.

…— и вот я, как последний дурак, прождал этот долбанный поезд на ветру под снегом и все для того, чтобы уехать обратно в город. Пол-империала содрал, черт! Иначе, говорит, с места не сдвинусь, мне по шарабану, где ночевать.

Следователь Департамента Других Дел Фигаро прервал возмущенную тираду для того, чтобы подцепить вилкой пельмень, обмакнуть его в сметану и отправить в рот. Пельмени были — высший класс: ароматные, напоенные мясным соком и здоровенные — не чета мелким мерзавчикам из столовой лавки, которые больше напоминали крупные белые горошины. Тетушка Марта готовила — объедение. Она была — золото.

Во дворе шаркали лопаты: Куш и Хорж убирали снег. Фигаро это казалось самым бесполезным занятием на свете: за ночь на улицах выросли настоящие снежные бастионы, причем некоторые из сугробов доходили до брюха взрослой лошади. Ветер, стенавший под стрехами всю ночь, почти стих, но снег все еще сыпал с низкого светло-серого неба. Хотя братьям такое времяпровождение даже нравилось: судя по звукам, доносящимся со двора, уборка, время от времени, перерастала в забрасывание друг друга снежками. Было холодно, и снег почти не слипался, но братьев это не останавливало.

Марта Бринн, хлопотавшая у печи, возмущенно воскликнула:

— Но как же прогноз погоды? Столичные синоптики телеграфировали: «Ясно, холодно». Может быть, кто-то просто спутал телеграммы?

— Синоптики! — Фигаро фыркнул. — Эти студенты-заочники из Коллегии, которые сперва курят листья конопли, а потом пялятся в хрустальный шар?  Бросьте! Этих дармоедов давно пора разогнать.

— Неужели они так часто ошибаются с прогнозами?

— О, нет, что Вы! Их предсказания всегда точны. Просто даты не всегда совпадают…

Следователь покончил с пельменями, и тетушка Марта поставила перед ним чашку чая и тарелку с печеньем. Фигаро немедленно приступил к уничтожению съестного, чавкая и роняя крошки на скатерть. Марта Бринн, не выдержав, рассмеялась.

— Да, Фигаро, теперь я верю, что Вы были студентом! Вы едите так, словно через секунду эта тарелка испарится!

— Умгу… Так Вы не будете против, если я задержусь еще на пару дней?

— Господи, ну конечно нет! Ваша комната свободна. У нас в городе сдать комнату — настоящее чудо. Сюда мало кто приезжает — половина гостиниц пустые. Так что живите, Фигаро, живите сколько хотите.

— Мне, право, неудобно…

— Бросьте!

…Дверной колокольчик мелодично затренькал, и Марта Бринн поспешила в прихожую. Фигаро положил в рот печенье и принялся меланхолично жевать. Застрять в Нижнем Тудыме не входило в его планы, но, с другой стороны, деньги у него есть, а, стало быть, можно не торопится. Работа может подождать. Он потер пальцами плечо, еще слегка побаливавшее после недавнего приключения, когда ему пришлось отстреливаться от шаровых молний и гоняться за колдуном, которого никогда не существовало. Да уж, работа может и подождать.

— Фигаро! — Марта Бринн ворвалась на кухню, словно теплый, пахнущий сдобой смерч. — Это к Вам!

— Ко мне? — удивился следователь. — Все думают, что я вчера уехал.

— Это господин начальник городской жандармерии.

— Вот как? И что ему надо?

— Он не сказал. Говорит только, что это очень важно.

Фигаро пожал плечами. ДДД и жандармерия обычно не вмешивались в дела друг друга. «Кесарю кесарево, а слесарю слесарево», как любил говаривать его начальник, комиссар Андреа Пфуй. ДДД занималась преступлениями, связанными со случаями злоупотребления колдовством, а жандармерия — поддержанием правопорядка в более приземленных сферах. Поэтому интерес главжандарма к младшему следователю Александру Фигаро был непонятен.

«Жандарм», думал Фигаро, направляясь в прихожую. «Начальник. Наверняка здоровенный жирный мужик с усами до подбородка. В мундире, понятное дело. И чтобы аксельбанты. Куда без них…»

Усов у начальника тудымской жандармерии не было. Впрочем, как и толстого брюха, затянутого в мундир. В прихожей Фигаро встретил элегантный мужчина лет сорока-сорока пяти, опирающийся на тонкую тросточку черного дерева. На жандарме было кремовое пальто с меховым воротником, светло-серые брюки с такими тонкими стрелками, что, казалось, о них можно порезаться, лимонная рубашка с полосатым галстуком и аккуратные черные туфли не по сезону. Его гладко выбритое лицо наверняка являлось во фривольных снах многим городским кумушкам, а в больших светло-серых глазах было что-то детское.

Начальник тудымской жандармерии снял перчатку цвета свежих сливок и протянул следователю руку:

— Добрый день, господин Фигаро! Винсент Смайл к Вашим услугам! Добрейшая тетушка Марта уже наверняка рассказала Вам кто я такой.

— Рассказала, — следователь пожал протянутую руку. Ладонь у главного жандарма была теплой и сухой, а рукопожатие — сильным и уверенным. «Городской герой», подумал Фигаро. «Вот только этого мне и не хватало».

— Тогда, если Вы не возражаете, я сразу перейду к делу. Мне нужна Ваша консультация по одному щекотливому вопросу.

— Консультация от младшего следователя Фигаро, или…?

— Нет, — Смайл покачал головой. Я здесь неофициально. То есть, я, конечно, мог бы попросить Вас подключится к расследованию, но не хочу причинять Вам лишние неудобства.

— К расследованию? — Фигаро хмыкнул. — Боюсь, моя специализация…

— Может спасти жизнь невинным людям, — перебил жандарм. — Фигаро, я кое-что слышал про Вас от Матика. И помню Ваше дело с этим алхимиком…

— Не напоминайте, — поморщился следователь. — Лучше расскажите, что у Вас случилось.

— Может, лучше, проедем со мной? У меня тут карета…

— Вот что, господин Винсент Смайл, — следователь вздернул нос, — Вы знаете, мне и здесь неплохо. Тепло, светло… Вы, между прочим, оторвали меня от обеда.

— Покорнейше прошу меня извинить, — Смайл шаркнул ножкой. — Я не намеренно, поверьте. Просто я очень обеспокоен…

— Что у Вас случилось? Рассказывайте!

Начальник городской жандармерии вздохнул. Немного подумал, повертел в руке тросточку. И принялся рассказывать:

— Сегодня на рассвете на дороге к железнодорожной станции была найдена застрявшая в снегу повозка. Как Вы помните, снега вчера никто не ожидал, поэтому никто не подумал позаботиться о санях. Хозяин повозки, некий Адам Фулл, городской извозчик, обнаружен в снегу, примерно, в сотне шагов от своего экипажа. Бедняга замерз насмерть, как и обе его лошади. Нашел его Алексей Банджо, тоже извозчик. Этот же Банджо рассказал, что вчера, примерно в восемь вечера, видел повозку Адама Фулла рядом с гостиницей «Глобус».

— То есть, получается, он за каким-то чертом рвался на станцию? — Фигаро нахмурился.

— Нет. Извозчики, оставшиеся на станции, божатся, что вчера вечером Фулл был с ними.

— Вот как? В котором часу?

— В шесть часов вечера — точно.

— А умер он…

— Около трех часов ночи.

— Ничего не понимаю. Зачем ему с таким риском ехать по снежным завалам в город, а потом еще и возвращаться назад? И где его носило с восьми до двух?

— Мы не знаем.

— И почему он не остался в повозке? Пробовал дойти до станции пешком? Как далеко от «Тупичка» его нашли?

— Верстах в трех.

— Немного.

— Но и немало. На улице было холодно, снег, видимость почти нулевая. Кто знает, может он запаниковал. Заблудился. Ну и…

— Ну, ладно, хорошо. — Фигаро поднял руку, — но причем тут я? Я, знаете ли, не занимаюсь сумасшедшими извозчиками.

— Я знаю, — Смайл серьезно кивнул. — Но мне интересно, почему Адам Фулл не оставил записи в путевой книге на станции и почему станционный смотритель страдает провалами памяти.

Размерами и формой карета Винсента Смайла напоминала большой сарай. Внутри даже имелась маленькая печь и стеклянная тумбочка с напитками, а четыре каурых тяжеловоза тащившие карету, казалось, даже не замечали ее веса. Полозья весело скрипели, за окнами пролетали холмы, за ночь превратившиеся в белые горы, а Фигаро вздыхал о печенье, которое так и не успел доесть.

«Опять на вокзал», думал он. «Вот уехал бы днем раньше, так и не пришлось бы сейчас мотаться с этим настырным типом. Прилип, как банный лист. А я-то уже думал поваляться в кровати, полистать нового Бауэра, написать отчет… Ага, куда там».

На перроне было пусто. Только курил у дверей жандарм в форме, при виде начальства взявший под козырек. Из печной трубы поднимался легкий дымок; пахло печеной картошкой и луком.

Станционного смотрителя Фигаро помнил. «Дурак и самодур», подумал следователь. «Проедает казенные деньги, а толку от него как с козла молока. И что это за должность такая — «станционный смотритель «Тудымского тупичка»? Право слово, это ж все равно что «начальник печной заслонки».

«Дурак и самодур» сегодня выглядел неважно. Было видно, что с утра он уже успел приложиться к бутылке: налитые кровью глаза Валдиса Борна походили на две крупные вишни. При беседе смотритель то и дело прикладывал руку к затылку, морщась, будто от зубной боли.

— Нет, ваше благородие, ничего такого не видел. Все тишь да гладь, божья благодать… А что Фулл этот уехал, так то потому что дурень был. Купился, небось, на звонкую монету, пожадничал и — привет! — смотритель пренебрежительно махнул рукой, демонстрируя свое отношение ко всем жадным идиотам мира сего.

— Но кто мог его нанять? — Фигаро покачал головой. — Вы же сами сказали, что последние пассажиры разъехались около половины пятого. А Адам Фулл остался здесь. И оставался здесь, как минимум, до шести часов вечера.