Следователь

— Позор!

Матик, потрясая кулаками, ходил по кабинету, время от времени прикладываясь к бутылочке с сердечными каплями. Будь на его месте Гастон, можно было бы сказать «ходил, точно лев в клетке», но городской голова больше напоминал толстого лоснящегося пингвина.

— Позор! В моем доме! Человек, которому я доверял, как родному брату!‥ Хотя оба моих брата — жулики и проходимцы, каких свет не видывал. Помню, как-то, приобрели мы по дешевке партию передаточных ремней…

Фигаро сидел у окна между большим глобусом и  пальмой в горшке, курил и откровенно скучал. За последние пару дней погода окончательно испаскудилась и дождь лил, не переставая. Город напитался водой, размок и вонял сырыми опилками, нафталином и чердаками. Даже в кабинете Матика этот запах преследовал Фигаро, перебивая аромат еловых поленьев, пылавших за каминной решеткой.

Дождавшись, пока Матик закончит рассказывать очередную семейную историю, которые неизбежно заканчивались фразой «…вот так я и обставил этого дурня, мон шер!», следователь спросил:

— Что сказали в Инквизиции?

— Метлби вышлют, — Матик тяжело вздохнул. — Без поражения в правах и даже не бессрочно. Всего-то десять лет. Будет сидеть на Дальней Хляби, и пописывать книжечки. Но, конечно, в Нижний Тудым он уже не вернется.

— Вас это огорчает?

— Если честно, да, — городской голова взъерошил волосы пухлой ладошкой. — Я бы обязательно взял его к себе на службу. Может быть, я так и сделаю, если меня к тому времени не сведет в могилу политика.

— А Мари?

— Послезавтра отправляется в Коллегию. Ее берут сразу на третий курс; ученый совет в восторге, ей пророчат звездное будущее и докторскую степень. Я перевел на ее имя в столичном банке кое-какую наличность — пусть развлекается. Взрослая девка, чего ей сидеть в этой глуши? Освоится на месте, выйдет замуж, заведет детей… У каждого своя дорога в жизни, Фигаро и не мне это менять.

Он отхлебнул из бутылочки (по кабинету поплыл явственный коньячный запах) и хлопнул в ладоши.

— Теперь к делу! Фигаро, я Вас поздравляю! Вы закрыли это дело, причем сделали это с минимальным возможным ущербом для всех сторон-участников. Поэтому я решил удвоить Ваш гонорар и обратился к старшему смотрителю Френну с просьбой ходатайствовать в Департамент о Вашем повышении.

— Вы очень любезны, — следователь вежливо кивнул.

— Вот чек на Ваше имя. Обналичить можно в любое удобное для Вас время в банке «Фокстрот». Думаю, Вы будете довольны.

— И опять-таки спасибо. Признаться, я поиздержался.

— Вижу. Купили себе новый плащ и башмаки? Одобряю!

— Угум-с… А скажите-ка Матик, где в этом городе можно купить пару хороших калош?

— Калош? — Матик удивленно поднял брови. — Хм… Знаете, Фигаро, к нам их, как-то, не завозят… А вообще — берите мои. Я все равно их не ношу.

…Пузатый самовар самодовольно пыхтел, сверкая бронзовыми боками, источавшими ленивый жар, навевающий сладкую дремоту. Он был огромен и монументален, этот благостный царь всея столов, столиков и столишек, король больших и малых кофеен, увенчанный черным, как смоль, солдатским сапогом, и словно бы неким чародейством создавал вокруг себя особое пространство, уютное и по-домашнему складное, напоенное ароматами клубничного варенья, малиновых листьев, сдобных булок и, конечно же, чая — с молоком, чабрецом и розовыми лепестками.

Фигаро сделал большой глоток, обмакнул булку в варенье и томно вздохнув, промокнул вспотевший лоб. За окном клубилась вечерняя тьма, и вкрадчиво шелестел дождь; здесь же, на кухне тетушки Марты, ярко горели свечи, звенела посуда, и попыхивал на печке домашний плов.

— …Дайте, пожалуйста, салфетку, тетя Марта. Спасибо… И тогда инквизиторы его увели. Даже не надевали наручники и были очень вежливы. Но с того момента, как мы вошли в редут, с нами постоянно были четыре Светлые Сестры. Все, как одна, с револьверами, кстати.

— Бог мой, Фигаро, ну и страсти Вы рассказываете! — Марта Брин всплеснула руками. — И это в нашем городке! Вот уж никогда бы не подумала, что Вам испортили пальто колдовством!

— Да, хорошее было пальто, — загрустил следователь. — Английское, между прочим. Я его купил еще когда был студентом.

— Ах так? — тетушка Марта уперла руки в бока. — А я говорю — дрянь было пальто. Старое, как самогонщик Вискряк и такое же потасканное. И хорошо, что этот колдун его спалил, а то бы Вы никогда не сподобились купить новое. А костюм — так это вообще ни в какие ворота не лезет! Ну как можно постоянно ходить во всем коричневом?

— Ну…

— А вот и пунш! Пейте, Фигаро, пейте. В дождливый день мужчина должен пропустить за ужином пару стаканчиков, иначе его начнет одолевать хандра. И не спорьте — я в таких вещах разбираюсь получше вашего!

— Да разве ж я спорю…

— Вот что, Фигаро — завтра же Вы отправитесь со мной в трикотажную лавку к Мэри Воронцовой, и мы выберем Вам нормальный костюм. В этом сезоне очень модно носить такие, знаете, короткие пиджаки с двумя пуговками. И не прячьте Вы кобуру — все равно видно, а смотрится глупо! Подумаешь, револьвер, их каждый жандарм в городе таскает.

— Ну, хорошо, хорошо! — следователь поднял руки и засмеялся. — Думаю, самое время подновить свой гардероб. — Он отхлебнул пунша и зажмурился. — Горячо. Знаете, вся эта история с Метлби выбила меня из колеи. Просто интересно: как долго неплохие, в общем-то, люди будут оправдывать всякие гадости благородными побуждениями? Тот судья и защитник слабых, другой вообще Робин Гуд местного разлива, а как присмотришься — два бандита. Кошмар, право слово…

— Любовь, — Марта Брин многозначительно подняла к потолку чайную ложку.

— Любовь? Ну, это Вы загнули! Любовь это когда цветы, лебеди, серенады…

-…дуэли, Отелло, девочки, глотающие стрихнин, разбитые сердца…

— Э-э-э… А, черт с ними со всеми. Налейте-ка еще пунша.

— Вы, надеюсь, не собираетесь уезжать завтра же вечером? — тетушка Марта пригрозила Фигаро пальцем. — Имейте в виду, я Вас не отпущу! И смертельно обижусь!

— Да нет, что Вы. Я задержусь до конца недели. Не хочется никуда ехать в такую погоду… Вот что, тетя Марта, а давайте я Вам расскажу, как я ловил вампира?

— Наврете, небось, с три короба…

— Ну почему же сразу — «наврете»? Слушайте: однажды темной-темной ночью, в одном городе, который не отмечен на картах…

2

Нет, не было, и вряд ли когда-нибудь появится на свете должность более безблагодатная, чем станционный смотритель.

Это справедливо для абсолютного большинства несчастных, затюканных чиновников, о которых не вытирает ноги только очень ленивый пассажир, или, наоборот — пассажир широкой души. Например, монах Пути Семи Ромашек или закаленный в судейских боях адвокат.

Их судьба проста, как пук дратвы; их оклад мизерен, здоровье дрянь, а пищеварение… О пищеварении станционных смотрителей мы не скажем ни слова, дорогой читатель! Потому что, вполне вероятно, ты, листая эти страницы, жуешь бутерброд с колбасой или галету.

Скажем просто: судьба станционного смотрителя печальна.

Если, конечно, вы не Валдис Борн, станционный смотритель со станции «Тудымский Тупичок».

Если Вы откроете «Путеводитель по железнодорожным путям королевства», Вы не найдете в нем этой станции. Нет ее и в гораздо более полном, но под завязку набитом частными объявлениями «Ежегоднике путешественника», этом дрянном периодическом издании, что печатают на жуткого вида серой бумаге, в которую уважающий себя человек не завернет даже лежалый окорок. «Тупичок» есть только на станционных картах Западных Отрогов, зато единственный поезд, который ходит туда это знаменитый литерный «А», гроза железнодорожных путей, разгоняющий всякую мелочь, вроде «Тринадцатого» или «Синего экспресса» на объездные пути, навроде того как строгий корчмарь разгоняет поутру пинками нерадивую прислугу.

«Тупичок» — станция со своей историей. История эта, правда, довольно дурацкая: никакой станции в глухих полях, в десяти верстах от Нижнего Тудыма, не должно было быть и в помине. Просто однажды, празднуя окончание войны между Королевством и Византийской Маркой, бригада строителей, прокладывавших пути, перебрала лишку и взяла на несколько верст восточнее главной магистрали. Когда казенный спирт, наконец, закончился, у Пятой Ветки появился «отросток», почти добравшийся до городка. Демонтировать пути было долго, достраивать — дорого, поэтому в транспортном министерстве покумекали и решили оставить все так, как есть. Саму станцию возводили уже власти Тудыма (естественно, за счет города).

Как только последний кирпич аккуратного белого домика лег на место, городской голова Винсент Матик поспешил торжественно перерезать протянутую над рельсами ленточку, тем самым заграбастав все лавры. Стоит ли говорить, что за такой подвиг Матик был тут же переизбран еще на пять лет и удостоился специальной муниципальной награды: маленького мраморного паровозика-статуэтки.

Жители Нижнего Тудыма мгновенно оценили все преимущества нового транспорта: добираться до ближайшего города на перекладных выходило дорого и неудобно. Гораздо проще было заплатить пару серебряков за билет в отапливаемом вагоне, где можно спокойно есть курицу и горланить песни с попутчиками, попутно гоняя услужливого проводника за водкой, чем трястись на ухабах в разбитой повозке с протекающим тентом и дружным семейством клопов в сиденьях, из которых пучками лез конский волос.

Следом выгоду от новой станции поняли городские извозчики. Как уже было сказано, «Тупичок» находился в десяти верстах от города и добираться туда пешком, да еще и со скарбом было проблематично. Тудымские лихачи часто устраивали настоящие войны за право «стоять на новом маршруте» и безжалостно бивали залетных, пытавшихся сбить цену. Поэтому по весенней распутице или осенней хляби добираться до станции и обратно становилось, подчас, дороже, чем на поезде до столицы.

Короче говоря, станция приносила одну сплошную пользу. Но, конечно, никому не повезло так, как Валдису Борну

«Королевские железные дороги», плюнув на оказию с «Тупичком», отдали станцию городу на полную самоокупаемость. В самом же Нижнем Тудыме железнодорожных служащих отродясь не водилось, поэтому новые должности вводились впопыхах. В результате станционный смотритель Борн получил полномочия начальника станции, новенькую форму, фуражку с паровозиком на кокарде и оклад… Впрочем, оклад у Борна был мизерный — нажухать городской бюрократический аппарат во главе с Матиком оказалось не проще, чем вычерпать море ситом.

Борн не расстраивался. Из постоянно затапливаемого подвальчика, где он проживал ранее, занимая должность младшего счетовода, новоиспеченный смотритель переехал в аккуратный домик на станции. Домик был маленький, зато светлый и чистый, а рядом имелось достаточно места, чтобы выращивать помидоры и топинамбуры (к огородничеству Борн неожиданно проявил живейший интерес). К тому же у смотрителя имелось двое подчиненных: путевой обходчик Грыдля и механик Прохор, по совместительству выполнявший также работу повара, дворника, фонарщика и до кучи все то, что взбредет на ум лично Борну. Посему станционный смотритель процветал: почувствовав себя в роли «начальника шлагбаума» он тут же превратился в маленькое подобие уездного князька: въедливого, настырного, но, как ни странно, прилежного и аккуратного в том, что касалось основной работы.

… Понедельник начался как обычный день поздней осени, не предвещающий ничего плохого. Валдис Борн проснулся оттого, что маленькие настольные часы, украшенные облупившимися эмалевыми ангелочками, пробили девять. Смотритель зевнул, открыл глаза и покосился на расписание поездов, висевшее над кроватью. Единственный поезд в два вагона должен был подойти не раньше четырех пополудни, что давало Борну еще целую кучу времени на всякие служебные дела. «Кто рано встает, тому бог дает», подумал смотритель, внутренне соглашаясь с исключительной правотой древней мудрости. После чего, немного поворочавшись, он опять заснул.

Когда Борн вновь отверз очи, на часовые стрелки показывали уже две минуты первого. Справедливо полагая, что сон — золото лишь до обеда, смотритель решил, незамедлительно приступить к решению более насущных вопросов. Минут десять он слезал с кровати (причем делал это Борн по частям — сначала на полу оказалась его левая нога, затем правая, затем к краю перины передвинулось грузное седалище и, наконец, вся туша смотрителя покинула ложе), еще минут десять он натягивал теплые подштанники, пятнадцать минут ушло на бритье, двадцать на то, чтобы скушать десяток небольших котлеток, запивая их остывшим чаем и минут пять на облачение в служебную форму.

Валдис Борн обожал свою форму.

Темно-синий мундир с огромными блестящими пуговицами, высокая фуражка, паровозик на кокарде, паровозик на лацкане, еще один паровозик на рукаве, широкие штаны с лампасами и хромовые сапоги — кр-р-расота! Смотритель, в очередной раз, подумал, что в форме он чем-то похож на генерала Жука, грозы бронированной конницы Рейха. Но, конечно, у генерала не было такого феноменального живота: над брючным ремнем Борна нависал настоящий монгольфьер. Смотритель относился к своему брюху с большим уважением; он вообще не понимал, как человек, похожий на жертву концлагеря, может претендовать на звание «солидного».

«Вон у Их Величеств какие пуза — будто каждый по быку слопал. А посмотрите, скажем, на Прохора — мелочь, срам… Голодом себя, что ли, морит специально?»

Валдис Борн натянул белые, как сметана, перчатки, подхватил зонтик, недобрым словом помянув дожди, льющие всю последнюю неделю, и степенно проследовал к двери.

— Ох ты ж едрить его в собачий хвост!

Восклицание было вполне уместно: пока смотритель спал, дождь прекратился. Теперь весь перрон был завален пушистым белым снегом, который летел с низкого серого неба, да так, словно вознамерился засыпать «Тупичок», оставив только здоровенный сугроб. Да и похолодало так, что у Борна защипало в носу, а глаза сразу начали слезиться. Снег не просто валил, он лупил непрерывной белой картечью, точно небо, специально выбрав самый крупный калибр, обстреливало грешную землю, пробуя старушку на прочность.

— Прохор! Прошка, драть тебя за ухо, дурень стоеросовый! Поди сюда! Караул!

Из-за белого «кирпича» станции, над которым мирно пыхтела печная труба, появился Прохор, одетый в овчинный тулуп и кроличью ушанку. На плече механик тащил широкую деревянную лопату. Он кивнул Борну и, насвистывая, стал расчищать перрон, сваливая снег за низенькую ограду, обозначающую границы станции. Прохору, судя по всему, было безразлично, снег ли сейчас, дождь или же извержение вулкана; он даже умудрялся курить цигарку, не обращая внимания на пронизывающий ветер, начиненный снежным зарядом.

Смотритель хмыкнул: ругаться не было причин. Прохор занят делом, Грыдля, судя по тому, что печка топится, сейчас жарит куриные крылышки и глушит свекольный самогон. Все были заняты делом и для «караула» не было никакого повода.

Борн немного постоял, раздумывая, не накинуть ли ему теплый кожух и решил этого не делать. Проваливаясь в свежие сугробы, он подошел к Прохору и сказал:

— А знаете ли Вы, Прохор, что Коллегия недавно написала в очередной «Ворожбе и Жизни»? Оказывается, если высокие слои воздуха нагреть колдовством, — ну, навроде как на керогазе, — то можно менять погоду над целыми странами! Отправить, например, тучи с дождем в Халифат или нагнать на Рейх суховей. Я, вот, думаю: может, это колдуны тренируются? — Он кивнул на небо и выплюнул попавшую в рот снежинку.

Прохор отнесся к новостям метафизики философски. Он снял рукавицу, громко высморкался в снег и пожал плечами:

— А что, пусть их. Мы им дождь, они нам курагу. А Рейх ты никакими суховеями не возьмешь, потому как они там все — помесь черта с рельсой, и ничегошеньки им не сделается.

Спорить с Прохором о политике было бессмысленно; механик невероятно тонко чувствовал политические тенденции, каждый раз подвергая их крайне точному и структурированному анализу. Поэтому смотритель просто кивнул и отправился в тепло, где Грыдля уже доедал остатки предназначенной для буфета курицы. Уже пять лет в станционном меню «Тупичка» первой по списку шла «Курица под острым соусом», но ни разу за это время даже кусочка курицы не было продано. Все, кто решал на свой страх и риск пообедать на станции, и так знали, что единственное блюдо, которое можно купить на «Тупичке» — гренки с чесноком, да еще чай: жидкий и невкусный.

…Без пяти минут четыре Борн уже стоял на перроне. На сердце смотрителя было неспокойно: обычно литерный «А» прибывал минут на десять раньше положенного срока. Без двадцати четыре уже можно было рассмотреть столб дыма над Часовым холмом, а вскоре и сам поезд появлялся на горизонте. Но сегодня холм скрыла белая круговерть, а ветер выл так, что не было слышно даже болтовни пассажиров, уже собравшихся на перроне.

Их было немного: две девицы, кутавшиеся в толстые шубы, бандитского вида мужик в огромной, похожей на папаху, черной шапке, пара жавшихся друг к другу студентов в куцых шинелях и низенький толстячок со старым саквояжем невероятных размеров. Смотритель, не без злорадства, отметил, что одет толстячок, мягко говоря, не по сезону: светлое английское пальто, темно-зеленый котелок, летние брюки и узконосые штиблеты на тонкой подошве. Сам Борн, так и не одевший ничего теплого, к этому времени замерз, как последняя собака и успел порядком перенервничать.

…Когда станционные часы показали пять минут пятого, смотритель услышал хриплый гудок, а через мгновение показалась и черно-зеленая громада паровоза. Борн побежал вдоль рельсов, отчаянно размахивая красным флажком.

Вовремя. Заскрежетали тормоза, паровоз выпустил облако раскаленного пара, засвистел, чихнул и, наконец, остановился. Из кабины появился белый как мел машинист, державшийся за сердце. Смотритель поспешил к нему.

— Черт знает что такое! — машинист едва не валился с ног. — Прошли овраги, вижу — плохо дело. Путей, почитай, что и нету. Сбавил скорость, думаю — да где же станция? Пока Ваш флажок не увидел — не поверил. Ну дела…

Некоторое время они стояли на ветру, обмениваясь короткими фразами, а затем Борн соскочил с подножки и закричал, обращаясь к стоящим на перроне людям:

— Всем внимание! Поезд обратно не пойдет! Из-за погодных условий рейс откладывается на… На некоторое время. Все билеты, купленные ранее, действительны! Действительны билеты, говорю! Да, дамочка, уедете без проблем. Не видите, что ли, какая погода? Шлепнитесь с рельсов и — тю-тю!

На перроне раздалось недовольное бурчание, но никто, особо, не возражал. Только толстячок в пальто плюнул с досады и пробормотал:

— Ну, вот, задержался на пару дней…

Народ постоял, вяло поругался и рванул за станцию — ловить извозчиков. На перрон стали сходить пассажиры литерного «А». Их было немного, всего-то около двух десятков. При этом в дорогом купейном вагоне ехало всего двое: брандмейстер Смок и Алексис Морошка, младший контролер тудымских питейных заведений. Все же прочие, галдя и обсуждая погоду, вывалились из плацкартного, и пестрым клубком покатились на станцию — чаевничать.

Тем временем оба машиниста уже отцепили поезд от вагонов и готовились загнать его на крытую стоянку. Снегопад, превратившийся из белого облака в секущую ледяную стену, окончательно озверел: ветер ревел, как медведь-шатун, а мутное небо, казалось, падает на станцию влажной темно-серой рогожей.

Смотритель вздохнул и побежал под крышу — греться.

…Стемнело рано. К половине шестого ветер слегка поутих, но снег и не думал прекращаться. Метель стонала над бескрайними полями, волоча через мрак свой колкий белый полог, и со стороны свет из окон станции мог бы показаться случайному путнику миражом в снежной пустыне.

Но путников вокруг не было — ни случайных, ни еще каких прочих: надо быть ненормальным, чтобы выйти на улицу в такую погоду. Даже окрестные волки забились глубоко в лесную чащу и там тоскливо ругали судьбу, не в силах перевыть ночной ветер.

Валдис Борн еще раз внимательно пересчитал мешки с углем и бочки с водой «на крайний случай». По всему выходило, что топить станционную печку можно чуть ли не до весны. За свет тоже не стоило опасаться: в погребе еще остались больше ста галлонов отличнейшего лампового масла высокой очистки и еще пара галлонов масла с алхимическим катализатором. Лампа, заправленная такой смесью, светила как электрическая дуга, правда, недолго.

Убедившись, таким образом, в неприступности станции для погодных и прочих катаклизмов, Борн плеснул себе на два пальца самогона, выпил, закусил хрустящей луковицей и вытер усы салфеткой. Грыдля, укрывшись старым кожушком, спал на лавке; в углу Прохор пытался наладить печную заслонку, никак не желавшую становится на пол-оборота.

…Высокий скрипящий звук донесся до чуткого слуха смотрителя, когда стрелки часов показали без пяти минут шесть. Звук доносился с улицы и был до боли знакомым: скрипели вагонные двери.

«Вот ведь раздолбаи!», возмутился Борн. К этому моменту он уже основательно принял на грудь и был не прочь поругаться, но ругать — увы! — было некого: кондуктор, забывший запереть вагон, сейчас наверняка дрыхнет в служебной гостинице, утомленный неравной схваткой с тамошними клопами. Смотритель вздохнул, выругался и, накинув тулуп, вышел в сени, где взял большой железнодорожный фонарь и немаленькую кочергу — на всякий случай. Волков он, все-таки, немного побаивался.

…Проваливаясь в снег чуть ли не по колено, Борн добрался до плацкартного, и поднял фонарь, осматривая вагон. Все было в порядке: окна опущены, двери заперты и подперты деревянными уголками, железные лесенки подняты. Все хорошо, но…

Слева от Борна скрипнула вагонная дверь.

Смотритель повернул голову и обомлел: в двух саженях от него стоял человек.

Лет сорок на вид. Ничем не примечательное лицо, маленькая остроконечная бородка. Длинное и, несомненно, очень дорогое пальто очень аккуратного покроя, черная шляпа с алой лентой, белая сорочка, багровый галстук, белые перчатки. Пальто и брюки тоже были белыми, что делало мужчину похожим на эскимо на палочке. Ветер донес до смотрителя запах французского одеколона и сигары: незнакомец курил, и угольки с «гаваны» тут же улетали в темноту. Рядом в снегу стоял большой белый чемодан с позолоченными замочками.

Было ясно, что этот человек только что вышел из купейного вагона. Удивляло другое: какого ляда он не сделал этого раньше и почему проходимец-кондуктор, задери его хромой козел, не выставил этого франта из вагона? И почему вагон не заперт? «Морду за такое бить надо», хмурясь подумал смотритель, чувствуя как внутри поднимается волна праведного негодования.

«А ну-ка обложу я этого субчика с ног до головы этажами», размышлял Борн. «А потом стяну с него штраф и выпру со станции. Хотя, нет — куда ж я его отправлю? А, хрен с ним, пусть дрыхнет в дежурке. Но штраф-то я с него по любому стяну. Ей-же-ей, прямо сейчас и стяну…»

Тут произошло что-то непонятное.

Смотритель открыл рот, припоминая все известные ему бранные загибы, набрал в грудь побольше воздуха и сказал:

— Здравствуйте, уважаемый! Добро пожаловать на станцию «Тудымский тупичок»! Как добрались?

Незнакомец вежливо кивнул и ответил: