Мир

Перед нами стоял двухэтажный кирпичный дом с двумя красивыми арками по обе стороны, ведущими во внутренний двор.

Внешнее состояние дома оказалось чуть лучше предыдущего: он был полностью сделан из кирпича и хорошо сохранился. Подъезд выглядел чисто и просторно, хотя чувствовалось, что ремонт старенький и не обновлялся еще с советских времен. Внимание привлекли высокие потолки и широкий лестничный пролет.

Мы вошли в квартиру на первом этаже, нас встретила хозяйка. Она планировала переезжать в другой город. Внутри квартиры не осталось ничего, что напоминало бы о прежней эпохе: здесь был сделан тот самый евроремонт: стены выровнены гипсокартоном, а потолок превращен в двухуровневый с подсветкой по периметру.

В целом все смотрелось аккуратно, но в квартире не чувствовалось души: только толстые стены напоминали о времени постройки дома. В квартире было тихо, хотя за окном располагалась оживленная дорога. Мы спросили хозяйку, сохранилась ли лепнина под натяжным потолком, но она ответила, что не знает, есть ли там что-то. Удивилась, когда мы сказали, что в случае покупки будем снимать натяжной потолок.

Хозяйка просила приличную сумму за квартиру, поэтому мы решили взять паузу, чтобы подумать. Квартира в кирпичном доме нам, в общем-то, понравилась, однако мы не располагали необходимым бюджетом, поэтому решили продолжить поиски.

Увидели еще одно объявление: квартира продавалась на той же улице. Это был эклектичный особнячок с фасадом, окрашенным в приятный зеленый цвет. До революции он принадлежал одной даме-предпринимательнице, сейчас же в нем находилось две квартиры. Однако квартира продавалась не в главном здании особняка, а рядом — в пристройке, которая ранее, видимо, служила хозяйственным помещением и местом для прислуги.

В этом компактном продолговатом здании находилось еще две квартиры. Несмотря на назначение, внешне оно выглядело не хуже самого особняка: его фасад так же повторял основной стиль и цвет.

Мы вошли внутрь и миновали длинный коридор, типичный для всех перестроенных после революции домов. Попали в достаточно уютную квартиру с высокими потолками. Удивительно, но в то время даже хозяйственные постройки делали красиво — настолько, что в них по сей день живут люди.

В квартире проживала пожилая женщина. Она — в силу возраста — плохо слышала, поэтому диалог у нас происходил путем переписки на бумаге. Впечатление о квартире сложилось в целом хорошее, хотя все там требовало капитального ремонта. Сам факт, что она находится в пристройке, а не в основном здании, нам не понравился. Не было ощущения, что это именно то место, в котором хочется жить.

В общем, после просмотра этих квартир не появилось чувства, когда внутренне уверен: это то, что нужно. Поэтому мы решили продолжить поиски.

Решение, разделившее жизнь на до и после

В один прекрасный августовский день Саша в очередной раз смотрел сайт с объявлениями о продаже и увидел совсем свежее предложение, которое разместили всего пару часов назад. По фотографиям обстановка квартиры нам понравилась, и мы тут же выехали на просмотр.

Это был двухэтажный дом, первый этаж — кирпичный, второй — деревянный, оштукатуренный. Фасад без изысков, но в то же время минималистичный и стильный.

Мы поднялись на второй этаж и позвонили в звонок. Открыл полноватый мужчина небольшого роста. Он приветливо улыбнулся и пригласил войти. Нас встретил темный коридор с советским облупившимся ремонтом и три двери в разные квартиры. Одна из этих квартир оказалась той, что разделила нашу жизнь на до и после.

Перешагнув порог, из неприметного тамбура мы попали в небольшую прихожую, а оттуда — в залитую солнечным светом просторную кухню с высокими потолками. В комнате было так много воздуха, что все мы невольно стали какими-то светлыми и дружелюбно настроенными.

Чувствовалось, что квартиру как будто законсервировали. Все предметы стояли на своих местах, как когда-то ими пользовались, только покрылись слоем пыли. На кухне стоял белый квадратный стол, в маленьком серванте советских времен пылилась посуда, а на двух больших окнах висел кружевной тюль со шторами в красных маках. Стену украшала фотография темноволосой женщины, похожей на грузинку, которая смотрела на нас уверенными темно-карими глазами. Оказалось, это была бабушка хозяина квартиры.

Он рассказал нам, что вырос здесь. Тут же до самой смерти жила его мама. Квартира была настолько дорога ему, что он до последнего не хотел с ней расставаться, поэтому она стояла без жильцов почти двадцать лет. После смерти прошлой хозяйки здесь особо никто не жил, так что вся обстановка сохранилась с тех времен. Дочери хозяина не были любителями старого фонда и не рассматривали это место для жизни. К тому же квартире требовался ремонт, поэтому хозяин все-таки принял непростое для себя решение продать ее.

Риелтор, которая была с нами на показе, очень удивилась, что мы смотрели квартиру себе: большинство молодых семей предпочитают новостройки.

Удивительное ощущение, когда ты находишься где-то и каждой клеточкой тела чувствуешь, что тебе здесь нравится и сюда хочется возвращаться снова. Мне кажется, что уже на просмотре внутренне и я, и муж не сговариваясь решили, что хотим здесь жить.

Буквально через неделю мы подписали договор и получили ключи от заветной квартиры в доме 1907 года постройки.

Новый взгляд на жизнь

Мы владеем этой квартирой уже почти два года. Находится она в доме, который построил как доходный дворянин и госслужащий Иван Михеевич Белаш. Он взял на строительство кредит в банке и достроил дом в 1907 году. Однако хозяином доходного дома Иван Михеевич пробыл недолго: спустя десять лет жизнь миллионов людей и целой страны кардинально изменилась.

Переступив порог этой квартиры, мы будто попали в другой мир, в иное измерение, которое все эти годы сохраняло в себе дух того времени. Мы прочувствовали концептуальную мысль людей, которые строили этот дом: они сразу думали о комфорте, потому что здесь были четырехметровые потолки и восемь больших окон на три комнаты одной квартиры. Благодаря этому внутри всегда сохраняется много воздуха и света. Получается, что раньше люди больше понимали в удобствах повседневной жизни и старались наполнить ее эстетикой через архитектуру своих домов. Причем Иван Михеевич строил этот дом как доходный и сам не планировал в нем жить, то есть раньше просто было не принято делать иначе.

Мир Белаша и наш мир встретились спустя 115 лет, и так символично, что и тогда, и сейчас страна переживала переломный исторический момент. Я часто думаю о чувствах и мыслях Ивана Михеевича, посещавших его, когда он уже понимал, что дом заберут и планам не суждено реализоваться. Наверняка ему было больно расставаться с местом, в которое он вложил и средства, и время, и душу.

Сейчас строить долгосрочные планы не менее рискованно, поэтому все, что нам остается в дне сегодняшнем, — проживать его с радостью в сердце и с благодарностью за то, что мы живем в чудесном доме, делающим нашу жизнь в эти непростые времена лучше.

Попав в мир исторических домов, который существует параллельно с миром панелек и хрущевок, я многое пересмотрела в своей жизни. Эта квартира повысила мой уровень нормы, и сейчас я не хочу соглашаться на меньшее. Первое время весь этот объем воздуха и света меня удивлял, но потом я привыкла и сейчас уже просто не хочу жить в квартире с низкими потолками: в ней становится тесно, а атмосфера начинает давить на меня.

До покупки квартиры мы были людьми с другими интересами. После покупки все изменилось: вот уже два года, как ремонт и реставрационные работы глубоко вошли в нашу жизнь и стали неотъемлемым атрибутом каждого дня. Наши знакомые и родные удивились нашей покупке, а затем и тому, что мы сами стали делать ремонт.

Мы своими силами отреставрировали шесть деревянных окон и потолки в трех комнатах. У нас в городе нет реставраторов, которым можно было бы доверить это дело. Все, кто к нам приходил, либо называли космическую сумму, либо совсем не внушали доверия. Строители рекомендовали заменить деревянные окна на пластиковые и зашить двухметровые оригинальные двери под стандартный проем, поэтому мы решили заняться реставрацией сами.

В этом, пожалуй, заключается основное влияние квартиры на нас. В Саше проявился дар реставратора. Я уже говорила, что у него есть художественное образование, и благодаря квартире его способности раскрылись с новой стороны. Он подходит к реставрации ответственно, учитывая все тонкости, которые могут повлиять на результат. Ну а я заняла место его помощника.

Честно признаться, мне до этого особенно не нравилось что-то делать руками, механически, но здесь не осталось выбора, и я тоже включилась в процесс. Зато теперь я знаю на практике, как проходит каждый этап потолочных работ, как отреставрировать деревянные окна и даже как их вставить.

Как мы вставляли с Сашей окна на втором этаже — это отдельная история: мне было очень страшно стоять и придерживать тяжелое окно изнутри, в то время как он стоял на стремянке и вставлял его в проем с улицы.

В общем, все эти два года мы строили новый мир, и этот мир изменил наши взгляды на жизнь. Я на практике поняла: если хочешь изменить мир — начни с себя. Твой пример может стать вдохновением для других.

Именно так произошло с нашими соседями по этажу. Мы предложили вместе сложиться на ремонт подъезда, и они поддержали эту идею. Для этого дела мы привлекли мастеров: те управились за пару недель, а результат получился отличный — глаз до сих пор радуется. Чувствуется, что соседи по этажу прониклись нашей философией и уже не хотят вспоминать, как много лет до этого они каждый день ходили мимо стен со старой облупившейся штукатуркой. Осталось заразить идеей соседей с первого этажа: у них подъезд располагается с другого входа, и пока что на него без слез не взглянешь.

Я радуюсь, когда понимаю, что нам удается изменить отношение жителей к собственному дому, хотя некоторые из них здесь живут не первый десяток лет. Хочется, чтобы ухоженных исторических домов становилось как можно больше. Отношение к таким домам может многое рассказать о человеке и его жизненных ценностях.

После покупки этой квартиры я искренне желаю, чтобы больше людей обратили внимание на исторические районы. Часто бывает, что человеку нравится архитектура прошлого, он понимает ее ценность, но живет в какой-нибудь новостройке или хрущевке, потому что думает, что покупать старую недвижимость слишком рискованно. Вся наша жизнь — это один сплошной риск, если жить нестандартно. Не стоит довольствоваться малым, когда можно позволить себе лучшее.

С приобретением жилья в историческом доме такая же история: главное — не испугаться ответственности. Жизнь в такой квартире — сплошное удовольствие и вдохновение от каждого прожитого дня.

Могу сказать, что в нашем случае бытие действительно определило и даже изменило наше сознание. Наш мир не вернется на старые рельсы, после того как мы переступили порог квартиры в доме Белаша.

Конечная станция — мир. Лола Джабборова

Я бежала по перрону в поисках своего вагона, небольшой тканевый чемоданчик тащился за мной, скрипя пожелтевшими колесиками. На этот раз я не опаздывала, но прежде делала это настолько часто, что спешить стало привычкой. Мысли накатывались друг на друга волнами и разбивались, превращаясь в беспорядочную шипящую пену: «Совсем скоро я увижу море… Как же я рада, что еду к дедушке… Как далеко паспорт? Надеюсь, в вагоне будет кондиционер…» Сама не заметила, как уже протягивала документы симпатичной проводнице в красной пилотке. «Место номер семнадцать, середина вагона», — улыбнулась девушка.

Я не спешила входить: до отправления оставалась четверть часа, впереди были несколько дней в пути, поэтому последние минуты под ясным майским небом родного города я решила провести на перроне.

Я всегда любила вокзалы: время здесь действительно что-то значило, в последние минуты до отправления и разлуки люди редко надевали маски и прятали чувства. Мир замедлялся, позволяя влюбленным надышаться друг другом, уезжающим попрощаться с городом и старой жизнью, а уставшим пассажирам в тапочках выкурить первую за несколько часов сигарету.

Парочка — мои ровесники, обоим было около двадцати — обнималась. Кажется, она плакала, а он прижимал ее голову к своей груди, гладил подрагивающую от всхлипываний спину и что-то тихонько говорил. Ветер принес запах сирени и обрывок его фразы: «Всего пара месяцев — и я вернусь».

Чьи-то родители смотрели в окно вагона, мама отправляла воздушные поцелуи и очень по-олдскульному махала платочком, отец держал ее сумку и только единожды кратко кивнул. Оттуда на них смотрел смешной парнишка с брекетами, он явно был смущен вниманием матери, но все-таки ответил ей воздушным поцелуем. На вокзале каждый кого-то любил и с кем-то прощался.

«Уважаемые пассажиры, наш поезд отправляется через пять минут. Просим вас занять свои места».

Плацкартное купе не было заполнено, хоть поезд давно уже отдалился от станции отправления. Неудивительно, ведь начало мая тяжело назвать курортным сезоном. Я вошла в вагон вместе с пассажирами, вышедшими размяться и подышать свежим воздухом во время длинной остановки. Мужчина, сидевший только что на боковой полке, помог мне достать матрас. Я скрыла его под уже распакованным накрахмаленным постельным бельем и осмотрелась. Люди вокруг обедали, вагон переполняли запахи острой лапши, вареных яиц, огурцов и колбасы. Одни читали, другие шумно играли в карты, кто-то просто спал.

Моей соседкой оказалась пожилая женщина интеллигентного вида. Ее седые волосы были собраны в аккуратный пучок, их украшала чудесная заколка с бирюзовыми и голубыми камнями, а очки в прямоугольной оправе обрамляли острый кончик носа. Она оторвала взгляд от «Войны и мира», взглянула на меня и улыбнулась теплой, располагающей к общению улыбкой:

— Здравствуй, дорогая, меня зовут Нина Георгиевна. Ты пришла как раз вовремя: время обеда. Угощайся!

Она протянула мне несколько румяных пирожков, от которых почему-то пахло детством. Мы проболтали до вечера. Как много можно рассказать человеку, которого видишь впервые, пути с которым вряд ли когда-нибудь еще пересекутся! Мир, в который ты попадешь, как только поезд отдаляется от города на несколько десятков километров, лишен интернета, суеты и неотложных дел.

Я неспешно рассказала попутчице о своем дедушке, давно живущем на море, рассказала, что досрочно сдала сессию, чтобы поскорее его навестить. Рассказала даже о том, каким он бывает ворчливым и как хорошо скрывает свою нежную любовь ко мне. Нина Георгиевна поведала мне о своей карьере: несколько десятков лет женщина работала переводчиком с французского языка, а сейчас преподавала в вузе. Еще рассказала о своем сыне. Я сразу поняла, что это тяжелая тема: речь Нины Георгиевны перестала мелодично литься, стала сбивчивой и отрывистой. Было ясно, что женщина очень его любит, но пять лет назад произошло что-то, что полностью перечеркнуло связь между матерью и ребенком.

— Конечно, это сложно объяснить… Теперь я понимаю, что мы оба были упертыми, своенравными и уверенными в своей правоте. Первые несколько месяцев после ссоры я ему не писала. Возможно, поступи я мудрее, между нами не возникло бы молчания длиною в несколько лет. Я пыталась позвонить ему, но ни первый звонок, ни последующие не получили ответа. Пять лет я писала письма, отправляла подарки внукам. Перед каждым праздником я выбирала игрушки, одежду, но сынок так и не прислал ответной открытки. Честно, я уже и не вспомню, на что могла злиться. — Ее лицо обрамляла печальная улыбка. — Но жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на обиды, лишать себя дорогих людей. Скажу тебе честно, не скрывая собственной ошибки, потому что в моем возрасте пора бы научиться их признавать…

Наступили несколько секунд молчания. Я смотрела в окно, на проплывающие поля и линии электропередач. Слышала, что, если не смотреть в глаза собеседнику и внимательно слушать, ему будет легче открыться, а мне почему-то казалось, что Нине Георгиевне необходимо выговориться. Она продолжила, ее речь стала медленнее и тише.

— Недавно я поняла, и эта мысль пронзила все мое нутро… За все эти годы, во всех этих письмах я так и не извинилась. Глупая привычка считать, что раз ты родитель, то ты всегда прав. Когда он был еще ребенком, между нами не было прямых извинений. Я заглядывала в его комнату и приглашала к столу. Такой будничный способ примирения, негласное «прости». Все мои письма и подарки — извинения того же типа, но, как я уже сказала, свои ошибки нужно признавать. В последнем письме я написала, что купила билеты на поезд, что еду к нему, потому что нам нужно поговорить лично. Понимаешь, я хочу извиниться прямо, смотря в глаза, хочу сказать, как его люблю, как хочу быть рядом с ним и внуками. Я написала, что буду ждать его на перроне в назначенный день и час и что, если сын не придет, я пойму. Написала ему, чтобы не волновался обо мне: я заранее купила обратный билет. Надеюсь, впрочем, что он мне не пригодится.

После этого рассказа женщина перевела тему, разговор стал будничным и отвлеченным, но в воздухе еще долго держались нотки скорби и сожаления.

Я засыпала под стук колес поезда, редкие фонари отправляли полоску света станцевать краткий танец на купейном потолке. Размышляла о Нине Георгиевне и ее сыне, о том, как это должно быть больно — потерять связь со своим ребенком, о том, как больно должно быть этому взрослому мужчине, лишившему себя возможности быть для кого-то ребенком, называть кого-то мамой.

Смогла бы я лишить себя звонков маме? Смогла бы больше не ездить к ней в гости? Конечно, мне, как и многим, было за что обижаться на родителя. Бесконечный груз ожиданий, накладываемый на мои плечи с самого детства. Я должна была быть успешной, талантливой, должна была доказывать свою ценность дипломами и наградами, быть стройной и активной, стремиться к знаниям.

В возрасте пяти лет мама взяла с меня обещание построить для нас загородный дом, а может быть, я сама его дала — таких подробностей уже не вспомнить. Мне много раз напоминали о нечаянно брошенном обещании, и во времена, когда в семье не было денег на четвертинку черного хлеба, и во времена, когда я поступила в университет и получила свою первую зарплату. Справедливости ради скажу, что мама напоминала мне об этом в шутку. Я действительно хотела сделать для нее что-то особенное, но со временем начала понимать, что «одаренный» ребенок вырос в самую обычную девушку с синдромом отличницы, которая постоянно куда-то и зачем-то бежит.

Желание оправдать чужие ожидания стало как моей движущей силой, так и грузом, который становилось все тяжелее нести. Я понимала, почему мама так на меня надеялась, понимала, что мама желала мне счастливой и сытой жизни…

Под мерный стук колес поезда я поняла также и то, что если когда-то и обижалась на маму, то сейчас осталась только благодарность за все, что она для меня сделала и делает по сей день. Мысли вернулись на привычные рельсы, осознание синдрома отличницы и чужих ожиданий не избавило меня от стремления сделать однажды невозможное. «Вот бы когда-нибудь купить ей загородный дом». Эта мысль проскользнула в голове за мгновение до того, как я заснула.

Я не видела лица мужчины, расположившегося в соседнем купе, но уже знала его утренний ритуал. Как и вчера, он пытался поймать волны местных радиостанций. Как и вчера, мы слышали лишь шипение и отрывки фраз новостных дикторов: «Курс евро сегодня сос-ш-т — ш-ш-ляет…», «Погода в мае ано-ш-ш-ально жар-ш-ш». Вдруг шипение сменилось знакомой мелодией. Голос, разлившийся по всему вагону, пропел: «За то, что только раз в году бывает май, за блеклую зарю ненастного дня, кого угодно ты на свете обвиняй…» Казалось, что каждый задумался о чем-то своем, даже бряканье ложек в стаканах с чаем немного притихло, вторя спокойной мелодии. «Придумано не мной, что мчится день за днем, то радость, то печаль кому-то неся. А мир устроен так, что все возможно в нем, но после ничего исправить нельзя».

Нина Геогиевна улыбнулась, а после сказала: «Знаешь, когда я была примерно твоего возраста, в поездах дальнего следования всегда играло радио, и чем ближе мы подъезжали к крупному городу, тем четче оно звучало». Я ничего не ответила, думала о песне Пугачевой, думала о том, как символично звучит эта мелодия, действительно несущая то радость, то печаль.

Мимо нашего купе бегали туда-сюда белокурая девочка и кудрявый рыжий мальчишка. Они играли в догонялки. Внезапно девочка споткнулась о тапки, лежащие в проходе, и упала. Улыбка моментально пропала с ее лица, а глаза заполонили жгучие слезы. Мальчик остановился и крикнул: «Машка! Извини! Я же должен за тобой приглядывать. Ничего, скоро пройдет». Он протянул ей руку и помог подняться. В какой-то отцовской манере со сведенными к переносице бровями оглядел колени, судя по всему, младшей сестры, поправил ее забавную футболку, а потом протянул мизинчик: «Давай ничего не скажем маме, а то совсем от себя отпускать не будет». Девочка, держась мизинцем за мизинец брата и улыбаясь, с готовностью закивала. Падение стало их общим секретом, не первым и не последним. «Пойдем лучше в планшет поиграем», — сказал парнишка, и дети убежали вглубь вагона. Такое простое и наивное примирение. Первый человек искренне признает ошибку и исправляет ее, а второй прощает, не успев толком и обидеться. Интересно, такой сценарий возможен в мире взрослых? Или он слишком прост?

Дни в поезде мелькали так же быстро, как деревеньки за его окном. Совсем недавно незнакомые друг другу парень и девушка заняли боковые полки, несколько часов спустя он протянул ей второй наушник, чтобы вместе посмотреть фильм. Возможно, этот жест стал началом долгой и счастливой совместной истории. Вот сосед начал разгадывать кроссворд «Тещин язык». Журнал был исписан от корки до корки. Еще недавно проводница проверила паспорт подтянутого мужчины, а вечер спустя они вместе ушли в сторону вагона-ресторана. Книга сменяла книгу, обед сменял ужин, а карточную игру в дурака сменяла игра в сундучки. В своей скоротечности время, размеренное и лишенное дел, было неуловимо, как ветер во время штиля.

Море впервые замелькало за окном нашего поезда. По щеке Нины Геогиевны спустилась слеза. Я не знала, плачет она из-за красоты майского моря, которое видит впервые, или из-за приближающейся долгожданной встречи, которая может никогда не случиться. Слабые женские руки связывали бечевкой старенький чемодан. До остановки оставалась пара минут, женщина потирала крючковатые пальцы и всматривалась в мелькающие головы, ожидающие на перроне. С каждым новым встречающим, что проплывал мимо нашего окна, ее взгляд становился все грустнее.

Вагон и все его пассажиры качнулись, когда поезд остановился. Я накинула рюкзак на плечи и улыбнулась попутчице, повязывающей на шее элегантный шелковый платок.

— До свидания! Желаю вам счастья и спокойствия. Разве есть место более подходящее для такого состояния души, чем морское побережье?

Я уже уходила, скрипя своим несносным чемоданом, когда Нина Георгиевна окликнула меня.

— Дорогая, я хочу подарить тебе это. Если тебя и могло научить чему-то знакомство с такой старухой, так тому, что нельзя расставаться с любимыми людьми, нужно слышать их и оберегать. Пусть мой подарок будет напоминанием об этом.

В ее руке лежала заколка, которую я заметила при нашей первой встрече. Сейчас я видела, что бирюзовые и голубые камни разной формы обрамляли белого голубя, птицу мира.

Воздух на перроне был теплым и тяжелым. Словно хлопковое одеяло, он укрывал и согревал всех прибывших. Как отличалась станция отправления от конечной: люди здесь не прощались, не оставляли что-то позади. Напротив, это было место встречи, первая строка новой главы. Пары с детьми, молодые влюбленные, пожилые люди, прибывшие в отпуск или к родным. Мирная атмосфера, наполненная запахом клубники и черешни. Люди, наряженные в смешные панамы и шляпы с широкими полями.

Прямо на перроне кто-то продавал цветы и открытки. Я услышала, как молодой парень купил почтовую карточку с изображением курортного городка и скромно сказал смуглокожему продавцу: «Всегда отправляю их маме». Скажу честно, мне захотелось сделать то же самое.

Я была переполнена светлыми чувствами, любовью и благодарностью. Меня ожидало лето, свободное от беготни и гонки, ожидало время с семьей. Я заметила своего дедушку в клетчатых шортах и сланцах. Побежала навстречу, чтобы заключить его в объятия. С ним они получаются прерывистыми, потому что дедушка чужд сантиментов, но каждый раз, когда он говорит: «Пойдем уже, хватит сопли разводить», — я вижу улыбку.

Дедушка взял мои вещи, мы отправились к выходу, обсуждая всякие мелочи вроде погоды. Вдалеке я заметила Нину Геогиевну, ее руки были заняты, но не чемоданом. Рядом с ней вышагивали в такт два смуглых маленьких мальчика, а рядом шел опрятный мужчина: они разговаривали, он нес чемодан матери.

Я улыбнулась, взглянув на адресную синюю табличку, расположенную на стене вокзала. «Улица Мира». У этой истории не могло быть другого исхода. Конечная станция — мир.