Мир

Ксения тоже надеялась на повторение успеха года мундиаля, тоже хотела бы работать с туристами круглый год, а не только летом, но на Петра никогда не жаловалась — ему бы это не понравилось.

Туристический сезон — 2019 прошел для города и его гидов хорошо: туристы по-прежнему вспоминали чемпионат мира, тем самым давая гидам новые объекты показа. Ксении очень полюбился этот контраст: вот старый город, вот Нева, но стоит только отплыть по Малой Неве в сторону Финского залива, и вот ты уже как будто попадаешь в город будущего. Стадион прилетел из космоса и приземлился на берегу реки, огромная серебряная кукурузина проросла до неба, и если редкое для города солнце отражается в зеркальных фасадах, то становится еще светлее.

В редкий выходной Ксения любила сидеть на городском пляже в парке 300-летия Санкт-Петербурга. Открывающиеся виды наполняли ее сердце радостью и гордостью, каждый раз она думала, что вот видела же она разные моря и океаны, но ничто не сравнится с этим видом: посмотришь в одну сторону — небоскреб, деловой центр, посмотришь в другую — стадион, центр спортивной жизни города, а впереди — море, ну как море — так, Маркизова лужа, но зато своя. И пусть там воды порой по щиколотку, но зато какой горизонт, а где-то там дальше — при хорошей видимости и чуточке фантазии — Петергоф и бесконечность, целый мир, на который Ксения бы никогда не променяла свое уютное питерское болотце. Этот новый район, по ее мнению, показывал, что у города есть будущее. Да, музей под открытым небом никуда не денется, его мы сохраним, но и приумножим красоту и славу Петербурга, построив новые достопримечательности прямо на берегу моря, как и мечтал когда-то Пётр Первый. В этом осуществлении мечты трехсотлетней давности Ксения видела преемственность поколений и кожей чувствовала, что нет этих трехсот лет между ней и Петром: вот он стоит тут среди деревьев, мечтая о светлом будущем, и вот оно наступило, и он это видит и знает.

Ксения любила город, как любила бы отца, которого у нее никогда не было. Образ Петра Первого и образ города слились для нее воедино, так что у духа Петербурга было конкретное лицо — лицо с портретов Петра. С детства отовсюду на нее смотрел мудрый лик основателя города, и она стала думать, что Пётр и есть ее отец. И хоть его уже нет в живых, он жил в каждом кирпичике, из которых построено его детище. Ксения мысленно разговаривала с ним, просила советов, делилась переживаниями, а город-Пётр ей отвечал. Когда выглядывало солнце — это город ей улыбался, когда шел дождь — город грустил. Характер у него, конечно, весьма меланхоличный — оттого столько слез проливает и так редко улыбается. При этом он может быть очень суров и даже зол: может остановить тебя внезапным порывом ветра, если что-то не понравилось, может снег с крыши сбросить, а может даже «сосулю». «Строгий, но справедливый. Настоящий отец», — думала Ксения.

Зимы Ксения переживала тяжело: предавалась меланхолии вместе с городом, вспоминая лето. Так и жили они: от лета до лета, вспоминая прошлые лета, мечтая о будущих. Город всегда был с ней добр: оберегал от опасностей, защищал от простуды, напоминал не забыть зонт, даже когда все вокруг хлюпали носами, она на удивление держалась молодцом.

Город всегда болел зимой, это казалось нормой: все вокруг ходят, покашливают, сморкаются. Невольно вспоминаются романы Достоевского, чахотка, но ведь все это теперь лечится, считали все вокруг, подумаешь, работа важнее, поеду-ка я в метро, обменяюсь микробами с уважаемыми петербуржцами и гостями города.

Обычно обмен проходил успешно, но не в этот раз. Весь мир заразился неведомой болезнью и слег. В городе затихло метро, опустели улицы. Не было на них больше многочисленных китайских групп, которые всегда так раздражали и местных, и других туристов, и даже самих гидов. Их начали обходить за два метра еще в феврале: чем дальше, тем меньше становилось китайцев, и тем больше становилась дистанция.

Ксения не боялась заболеть, она боялась никогда больше не выйти из дома. Пандемия заперла ее вдали от центра, в своем спальном районе, совершенно одну. Каждое утро ее будил сигнал громкоговорителя, висевшего под окном: «Граждане, оставайтесь дома». Она и оставалась. День начинался с чтения новостей и статистики заболевших и умерших. Статистика была удручающей, ни о каком туристическом сезоне не могло идти и речи. Она смотрела в окно и провожала взглядом редких прохожих, выбегающих в ближайший продуктовый. У нее хотя бы было окно, не заколоченное, как во времена блокады. Недостатка в еде Ксения не испытывала — еду приносили курьеры. Как и все, она запаслась гречкой и сухарями, доедала до конца хлеб, потому что бабушка всегда говорила, что хлеб выбрасывать нельзя. На тумбочке стояла икона, с которой ее прабабушка пережила блокаду. Ксения верила, что и ее икона защитит. Защитила — она не заболела.

Весна была тяжелой, но потом наступил май. Пётр снова заулыбался с неба, и люди высыпали на улицы: раз уж парки, торговые центры и рестораны были закрыты, то все просто гуляли по городу.

Просидев дома ровно два месяца, Ксения тоже вышла, и возвращаться домой уже не хотелось. Опасаясь метро, она ходила по городу исключительно пешком, преодолевая каждый день невообразимые доселе расстояния и каждый раз открывая для себя город с новой стороны. Наедине с Петербургом: без туристов, которым приходилось переводить слова города, только он и она, счастливы вместе. Казалось, что город оправился от болезни и уж на следующий год все точно станет как раньше. Чемпионат Европы перенесли на 2021-й, и все еще было возможно.

Но нет, на следующий год оказалось, что туризм еще не выздоровел. «Ну ничего, еще годик — и тогда-то уж наверняка изголодавшиеся по красотам туристы разноцветным и разноголосым потоком хлынут на берега Невы».

Но не тут-то было. Следующий год внес свои коррективы.

Ксения шла по Сенной площади и думала, что Петербург был для нее всем миром — огромным, неизведанным, хранившим в себе много тайн, но таким родным и интересным, даже спустя столько лет.

Вот хотя бы эта площадь, та самая, вокруг которой разворачивались события «Преступления и наказания», — в советское время она же как раз называлась площадью Мира. А на трехсотлетний юбилей французы подарили городу стеклянную стелу, на которой было написано слово «Мир» на тридцати двух языках. Но мир оказался слишком хрупким, и спустя семь лет стелу разобрали навсегда, чем очень обидели дарителей. Причиной назвали аномальную жару, спровоцировавшую трещины на конструкции. Нет больше в городе ни площади Мира, ни башни «Мир», ни тридцати двух языков. Есть только банковские карты «Мир».

Бродя по городу, Ксения больше не слышала иностранную речь, зато русская речь прохожих звучала громче и настойчивее, как будто подавая сигналы от самого Петра.

— Прикинь, у меня коллега с семьей в Аргентину переехал!

— Ничего себе! Другой конец света! И как ему там?

— Да вроде неплохо, обживается, работает потихонечку на удаленке.

«Хорошо тем, кто может вот так уехать, взяв ноутбук с работой подмышку, а я как возьму с собой дворцы и мосты?» — это был стандартный ответ всем, кто спрашивал про переезд. Всех сокурсников-лингвистов давно уже раскидало по всему миру, и они настойчиво звали Ксению к себе.

Она не боялась других языков и культур. Выучив два языка, лингвисту сложно остановиться: учишь еще и еще, так и проходит вся жизнь в изучении. И каждый новый язык — это новый мир. У Ксении таких миров было уже целых шесть, и на всех она прежде всего изучала слова, связанные с Петербургом, рассчитывая когда-нибудь провести на одном из этих языков экскурсию.

— Девушка, не подскажете, где тут Мариинский театр?

— Подскажу! До угла и налево, там сразу увидите, не ошибетесь!

«Ничего, жизнь на этом не заканчивается. Ведь жили же люди и в блокадном Ленинграде. Ты справишься, всех переживешь и еще себя покажешь. Ты, главное, держись, не унывай!» — думала Ксения, то ли подбадривая себя, то ли город. Ее внимание привлекла яркая надпись «Аренда». «Как же так, здесь же был сувенирный магазин! А куда же теперь за матрешками вести? Стоп, какие матрешки. Больше некого вести».

С этими мыслями она обнаружила себя около входа в Юсуповский дворец на Мойке. Порывшись в сумке, привычным жестом она набросила на шею бейджик и потянула на себя тяжелую дубовую дверь.

— Девушка, вход для посетителей с улицы Декабристов, — подскочил со стула скучающий охранник.

— Простите, я по старой памяти. — Ксения покраснела и быстро вышла. Она и не заметила, как ноги сами принесли ее от Сенной к Юсуповскому дворцу — ее любимому, такому домашнему и уютному. Показывая дворец туристам, она представляла себя княгиней Зинаидой Юсуповой, радушной хозяйкой, принимающей у себя дома почетных заморских гостей. Неужели она больше никогда не перешагнет порог этого дворца вот так, по-хозяйски, через парадный вход, с бейджем на шее и с нарядом на экскурсию в руке? Не подмигнет восковому Распутину, не посидит на старинных стульях в театре? Прочь эти мысли, вперед, к Неве, к Медному всаднику!

— Ну да, красиво, но вот мы уже все посмотрели. Питер — это, конечно, город на один раз! Ничего нового не строят, а по второму разу то же самое смотреть смысла нет, — заявила попутчице женщина средних лет, вальяжно поедая вафельный стаканчик у входа в Исаакиевский собор.

Ксения от такого комментария чуть не подпрыгнула. «Вот почему я не работаю с русскими туристами», — в очередной раз подумала она, зло провожая взглядом новоявленного эксперта по туризму. Тут же женщина споткнулась о гранитную плиту и растянулась прямо перед собором, вафельный стаканчик покатился далеко вперед. Ксения не смогла скрыть улыбки: Петербург тоже возмутился таким словам и наказал зазнавшуюся гостью, подставив подножку.

— Девушка, не знаете, где тут Дом Набокова?

– ¡Claro que sé! Siga aquella calle, está a la derecha10.

— Чего? Не перевелись еще, что ли, у нас иностранцы? А с виду нормальная.

«Я что, это по-испански сказала? — Стало смешно и страшно одновременно. — Напугала человека!»

Медный всадник стоял на своем месте, гордо глядя на Неву. Ксения села на траве, так чтобы видеть и памятник, и вид, на который смотрит Пётр, — Петербург восемнадцатого века.

«Какой же ты у меня молодой и красивый!»

«Я старый, с меня уже штукатурка сыплется и балконы отваливаются».

«Тебе всего триста двадцать, почти как мне».

«Только в десять раз больше».

«Для города триста двадцать — не возраст, а для человека тридцать два — уже немало».

«Не надо себя хоронить раньше времени! Уезжай, я тебя не держу, тебе там будет лучше».

«Неправда!»

Ксения резко вскочила, собрала вещи и пошла прочь от памятника. Как всегда в туристических местах, в парке разложились местные художники. Внимание Ксении привлек вид на берег Васильевского острова, как раз глазами Петра Первого. Она не удержалась и купила маленькую акварель. Дома у нее все стены были увешаны видами Петербурга.

«Зачем ты покупаешь все с видами Питера? Ты и так в Питере!» — спросила как-то подружка. Ксения ничего не могла на это ответить, только думала о том, что подруге не понять, потому что она приезжая. Да и где сейчас эта подружка — тоже ведь давно уехала за океан.

Становилось холодно, пора было отправляться домой. Ксения села на автобус до Невского. Место впереди, справа — какая удача! Почти как на экскурсионном автобусе.

Автобус торжественно плыл по Невскому проспекту в лучах заходящего солнца. Высадил нескольких пассажиров на остановке «Казанский собор» и продолжил свой путь по главной улице города. Внезапно Ксения заговорила громким хорошо поставленным голосом на весь автобус, полный уставших после рабочего дня людей.

— А сейчас, дамы и господа, приготовьтесь! Времени мало, а красоты вокруг много. Справа от вас Казанский собор, архитектор Воронихин, начало девятнадцатого века, слева на углу Дом книги, или Дом Зингера, — бывшее здание знаменитой фирмы швейных машин, а после революции — главный книжный магазин города. Быстрее, смотрите, туда же налево, из-за Дома книги уже виден храм Спас на Крови, построенный на месте убийства императора Александра Второго. Далее, снова слева, Малый зал филармонии имени Глинки, а теперь — Католический костел Святой Екатерины, далее Гранд Отель Европа, в конце улицы, по-прежнему слева, — Русский музей, а справа растянулся огромный фасад Гостиного Двора.

Тут Ксения впервые выдохнула и осознала, что происходит. В автобусе воцарилась тишина. Потом молодые парни с галерки похихикали:

— Ну вы в Питере даете! Бесплатные экскурсии в общественном транспорте!

— Девушка, кто дал вам право вести экскурсию?! Вы нарушаете спокойствие граждан!

— Выходи давай отсюда, быстро! — Толстая кондукторша схватила Ксению за локоть и выволокла из автобуса под улюлюканье и хохот тех самых пацанов, стоявших в конце салона. Ксении эти звуки показались аплодисментами, которыми обычно награждали в конце тура ее дорогие туристы.

Она села в метро и поехала в сторону дома. С тех пор как в метро появился вайфай, она больше не могла спокойно читать по дороге книги: обязательно кто-то присылал сообщение. Уже в который раз ей настойчиво писал один турист из Уругвая: он волновался о том, что Ксения осталась без работы. В свое время он так впечатлился ее рассказами, что до сих пор помнил: периодически писал, интересовался новостями, ее и города. Ксения охотно отвечала, ведь нужно было не забывать язык во времена туристического простоя.

«Ксения, у моего друга есть знакомый в музее Истории искусств в Монтевидео. У них есть вакансия для тебя. Деньги, может, и не самые большие, но на достойную жизнь хватит. А первое время можешь пожить у меня. Ты снова будешь заниматься тем, что так любишь: приобщать людей к прекрасному. У тебя это так хорошо получается, ты нужна нам здесь. Я покажу тебе Монтевидео. Он, конечно, не так красив, как твой Петербург, но у нас тоже есть залив и набережная».

«Что он себе позволяет?! У него пожить! Хотя ладно, может, это мне показалось, и ничего такого он не имел в виду. Но Монтевидео, как можно сравнить его с Петербургом! Да ведь во всем Уругвае людей меньше, чем в Петербурге!» — подумала Ксения.

— Жить-то на что-то надо, вот и поехали, — громко сказала своей попутчице девушка, стоящая рядом с Ксенией.

«Жить на что-то надо… А я тут картины покупаю», — мысленно поругала себя Ксения, сжимая в руках маленькую акварель. Когда накопления за годы в туризме подошли к концу, Ксения стала как одна бывшая балерина императорских театров, про которую в домовой книге в графе «профессия» новая советская власть написала: «Живет продажей собственных вещей».

«Я не могу оставить тебя! Ты же болен!» — мысленно обратилась Ксения к Петербургу.

— Это я больной? Сама ты больная! — проорал в трубку молодой парень, видимо, ссорившийся со своей девушкой.

«Как же ты без меня?» — ответила Ксения городу.

— Знаешь, езжай куда хочешь, без тебя разберусь! — Конфликт по телефону не прекращался.

«Это твое последнее слово?» — Ксения не ожидала, что город будет с ней сегодня так резок.

— Все, это мое последнее слово, я все сказал. Прощай! — Парень убрал телефон и резко посмотрел на Ксению. Она смутилась и отвела взгляд.

«Ксения, пожалуйста, подумай хорошенько над моим предложением!» — не унимался уругвайский доброжелатель.

Ксения шла к дому и судорожно перебирала в голове все за и против. У нее никого и ничего не было там, но и здесь все, что было, — это только сам город. С ним, конечно, можно поговорить по душам, он всегда поймет, но не накормит и не обнимет. Ей оставалось только бродить по городу, как когда-то бродила блаженная Ксения Петербургская, и пугать людей своим безумием.

«Открой для себя ”Мир”! — подсказывала ей реклама. — Не бойся новых возможностей!»

«Ох уж эти рекламы кредитов, — подумала Ксения. — Скажи, это знак?»

«Это знак, что пора идти в книжный», — прочитала она следующую рекламу.

«Я поняла. Как скажешь».

Ксения достала телефон и написала уругвайцу: «Спасибо за предложение, напишите, пожалуйста, поподробнее про вакансию в музее».

Через месяц Ксения ехала в такси в аэропорт, ей предстоял долгий двухдневный путь на другой конец мира. С собой был один большой чемодан, набитый матрешками, яйцами под Фаберже, магнитами и открытками с видами города и книгами о Петербурге. Было уже темно, но она не снимала солнечные очки — не хотела пугать таксиста заплаканными глазами, украдкой подтирая непрерывно катившиеся слезы. Перед поворотом в аэропорт таксист переключил радиостанцию и заиграли строки: «Если хочешь остаться — останься просто так…»11

— Остановите, пожалуйста, машину!

— Здесь нельзя, вы чего, доедем уже, не переживайте, не опоздаем!

— Я не поеду.

Таксист замешкался и притормозил, Ксения резко дернула дверь и вышла на трассу. В этот момент как раз включили вечернюю подсветку знака «Санкт-Петербург» на въезде в город. И Ксения пошла вдоль Пулковского шоссе в сторону города, оставив позади сигналившего таксиста с ее чемоданом в багажнике.

«Я останусь, раз ты просишь. Ты для меня — весь мир».

Дом Белаша. Юлиана Матюхина

Что мы оставим после себя?

В чем смысл жизни? Что мы оставим после себя? Кто-то — только детей, а кто-то — еще и плоды своего творчества и созидания в этом мире.

Я прогуливалась по историческому центру Оренбурга — моего родного города. Здесь я выросла и прожила уже тридцать лет. Внезапно во время прогулки пришло осознание: все, что меня окружает, оставили после себя люди, которые жили еще в другом веке, в другой эпохе и в другой стране. У них был, казалось, совсем другой мир.

Как думали эти люди? Они хотели оставить что-то после себя? Или просто построить комфортный дом для жизни? Или же удивить соседей своим вкусом и показать достаток и поэтому строили изысканно и красиво? Так, что спустя век ты прогуливаешься мимо этого особняка и внутри все замирает от сложных форм и лепнины, которая красуется на фасаде здания. А ведь тогда люди делали все это вручную! Вкладывали в свой труд душу, годами оттачивали мастерство и приумножали знания, полученные от опытных наставников. В этом и заключается истинная красота, когда и форма, и суть прекрасны.

Гуляя по улицам исторического центра, я люблю разглядывать дома и размышлять о них. Например, вижу необычный кирпичный дом и думаю: как человеку, который его построил, пришла в голову идея не просто создать двухэтажный дом из кирпича, а сделать его максимально изысканным? Он пригласил архитектора, закупил надежные материалы, благодаря которым дом хорошо сохранился и простоял больше века. И еще простоит столько же, если ему попадутся любящие хозяева, которые будут относиться к нему бережно и с заботой. Словно дом когда-то построил их прапрадед и это их наследство, которое нужно передать детям и внукам.

Как будто ценная связь разорвалась и что-то сломалось внутри гена нашего народа, иначе как объяснить тот факт, что исторические здания в большинстве наших городов находятся в плачевном состоянии? Да, государство может спасти часть зданий, заселив туда свои ведомства, но исторические дома по-настоящему живут, когда там находятся люди, которые интересно проводят время, пьют кофе или обедают, вдохновляются и улучшают пространство вокруг себя. К сожалению, большинство тех, кто живет в исторических районах, не понимает, как это ценно и как важно сохранить место, пропитанное историей, для тех, кто придет сюда после.

Прогулка, повлиявшая на мою жизнь

Это была одна из прогулок по историческому центру. Мы гуляли с супругом в жаркий июльский день по непривычному маршруту, заглядывали во дворики домов, построенных в конце XIX — начале XX века, сворачивали туда, куда обычно не заходят горожане. В той прогулке я по-особенному прониклась городом, как будто поговорила с ним тет-а-тет. Именно в таких прогулках город всегда раскрывается с другой стороны, разговаривает с тобой и, если прислушаться, ты услышишь то, что он хочет до тебя донести.

Я разглядывала дома с обшарпанными фасадами некогда нарядного модерна, кирпичного стиля, который безбожно закрасили несколькими слоями краски, и стало обидно от ощущения безысходности и осознания, что люди не любят то место, в котором живут. Ведь если любишь, то проявляешь заботу и внимание. Сначала захотелось разозлиться на всех, кто там живет, выпустить пар, но я смирилась с действительностью. Вторая часть меня говорила о том, что должен быть другой выход.

Мне повезло, что с супругом у нас одинаковые ценности и схожее мировосприятие. Саша от природы обладает тонким вкусом и чувством прекрасного, в юности он окончил художественную школу с красным дипломом. Мне, надо признаться, это даже льстит, ведь когда-то мы встретились в том числе из-за его «чувства прекрасного».

Нам с ним стало одинаково грустно от увиденного. Сложилось впечатление, что хозяевам квартир абсолютно наплевать на свои дома. Почему жители не хотят созидать и делать пространство вокруг себя лучше? Получается, что кому-то проще разрушать.

Именно после той прогулки мы с супругом загорелись идеей повлиять на сохранение исторического центра в родном городе. Мы пока не знали как, но одно желание на двоих зажглось внутри.

В поисках своего мира

Когда ты внутренне не согласен с окружающей действительностью и не хочешь мириться с какими-то вещами, ты готов действовать иначе.

Годом ранее мы объездили разные районы города, чтобы найти ту самую квартиру, в которой нам захочется жить. Я изучала разные предложения и в самом городе, и в пригороде. Мне не нравилось ничего. Саше тоже. Нас не прельщала жизнь в новостройках, советских панельках или стареньких хрущевках.

Знаете ли, я уже успела нажиться там. Все детство жила в небольшой квартире на девятом этаже панельки, в которой было невыносимо жарко летом и холодно зимой. Было страшно подниматься домой по лестнице, потому что на седьмом этаже на ступеньках часто спал выпивший сосед. Да и на лифте с незнакомцами ездить было занятием не из приятных.

В школьные годы жила в хрущевке на первом этаже, но это было лучше, чем в панельке на девятом. Низкий потолок, маленькая кухонька, зато большинство соседей — спокойные пенсионеры. И просторный двор почти без машин. В нем мы играли с соседскими ребятами.

А от новостроек мне просто тошно. Огромные жилые массивы спальных районов лишают людей человеческого комфорта, да и смысла жизни тоже. Потому что жизнь в таких новостройках — это существование. Ты живешь в доме, не имеющем никакой уникальности и красоты, и в итоге рискуешь потерять собственную идентичность и стремление к прекрасному.

Так вот, объездив разные районы и посмотрев десятки предложений, мы поняли, что ни одно из них не подходит нам ни по ценностям, ни по бюджету.

Картина мира в голове никак не совпадала с окружающей нас действительностью. Поэтому мы решили, что мир, в котором мы хотим жить, нужно создавать своими руками.

СНОВА ПОИСКИ

Случилось все не быстро. Только следующим летом мы начали поиски жилья, в котором нам предстояло создать свой новый мир. К тому времени уже не осталось сомнений, что нужно искать квартиру в старом фонде, в самом сердце города. Саша постоянно мониторил портал с объявлениями о продаже недвижимости, и как только появлялся интересный вариант, мы сразу ехали туда.

Первая квартира, которую мы приехали смотреть, находилась в тихом месте, на спокойном Рыбном переулке. В доме оказалось два этажа, белый фасад был выполнен в готическом стиле, с башнями на крыше. На первом этаже располагалась типография со старенькой вывеской, которая, по всей видимости, здесь висела с 2000-х. Внешне дом производил достаточно приятное впечатление, хотя и не выглядел ухоженным.

Дверь подъезда, выкрашенная в ярко-бирюзовый цвет, была открыта. Мы вошли. Внутри все выглядело весьма удручающе. Сначала в нос ударил спертый воздух вместе с разными неприятными запахами: от старой канализации до готовящейся у кого-то на кухне еды. Стены были сильно обшарпанными, вдоль них стояли детские велосипеды, где-то кричали дети, громко играла музыка. Чувствовалось, что публика здесь живет очень разная и в большинстве неспокойная.

Внутренний голос подсказывал, что здесь что-то не то, и мы решили не продолжать. Даже не вошли в квартиру. Слишком много настораживающего мы обнаружили в самом подъезде.

Следующий дом находился на оживленной улице Чичерина. Это был исторический квартал с уникальной в своем роде непрерывной застройкой: если ему придать лоск, то получится местный Пасео-де-Грасия, не хуже чем в Барселоне.