Безумный день господина Маслова

— Но, думаю, это даже к лучшему. Хочу отправить вас за город, где-то через час-полтора.

— Я готов.

— Но в компании одного человека. Михель Тайвахо, турист из Южной Америки. Кажется, из северной Южной Америки, точно не скажу, но знаю, что там очень тепло.

— Кто он?

— Это знать не обязательно, я и сам не знаю, как раз и хотел бы узнать. Езжайте с ним, слушайте хорошенько, запоминайте. Возьмите с собой что-нибудь отрезвляющее, да возьмите и вина, кстати. Я не уверен, но кажется ему можно пить. По возможности установите доброжелательный контакт, якобы встретились невзначай, уютное общение в дороге, легкая беседа.

— Под какой легендой я еду? — спросил Элеш.

— На ваш вкус, но без большого вранья. Можете прямо говорить правду, за исключением связи с фондом. Например, вы сами южанин, давно здесь живете и едете смотреть Железную Маму, а то ни разу не видели.

— Я как раз не видел.

— Вот, отлично!

Элешу пришла в голову хорошая мысль:

— Допустим, мне старая подруга передала сувенир с наказом закопать возле Мамы, — сказал он.

— О, замечательно! Элеш, вы хорошо соображаете. Чудная легенда! Мол, вам напомнили детство, вернули старую, но ценную вам безделушку, накатила ностальгия, вы немного выпили и спонтанно поехали к Железной Маме: и посмотреть древность, и закопать у древности секрет. Чудесно!

— Какова моя настоящая цель?

Дин отъехал на стуле влево, открыл ящик стола, посмотрел на что-то внутри, не доставая наружу, снова закрыл ящик и вернулся к Элешу.

— Настоящая цель — убедить Михеля остаться в Солертии. Невзначай, издалека, боже упаси навязываться и тем более отпугивать. Тихо так, фоном дать понять, что Солертия — город городов, центр мира, и ехать мимо нее куда-то дальше — это упускать большие возможности. Мол, надо остаться здесь, потому что всё здесь, а будет еще лучше.

Сказав это, Дин посмотрел так, что Элеш понял: можно подать туристу новость о множителе именно как достоверную новость, а не как слух.

— Надеюсь на вас. Езжайте через Мамины ворота. Если нашего туриста там не окажется, то всё равно прогуляйтесь наружу, — сказал Дин. — Забыл спросить: вы хоть раз были снаружи?

— Я был и далеко снаружи, — напомнил Элеш и показал головой в сторону стола.

— Ах, да, Северный полюс! — вспомнил Дин. — Простите! В общем, езжайте. Венна проводит до ворот, возьмет всё необходимое и покажет Михеля. Только не берите ее наружу, ей нельзя. Завтра увидимся, я надеюсь. Если вам будет тяжело, то оставайтесь дома, отдыхайте, только отправьте мне короткий отчет не позже трех часов дня. До свидания!

Элеш попрощался и вышел. В коридоре ждала Венна, готовая работать. В руках у нее был черный футляр, а на лице ни тени сомнения, за кого надо рыть землю — они без слов поняли друг друга. В футляре было редкое вино откуда-то из Европы и отрезвин. Они быстро доехали до Маминых ворот и по дороге успели обсудить план действий. Договорились, что Элеш будет отыгрывать чуть более пьяного, чем был на самом деле, и перед пограничниками будет настаивать, чтобы Венна ехала с ним. Она же, в свою очередь, будет уговаривать его отложить поездку и успокаивать. Они пропустят один маршрутный вездеход, Элеш попробует нанять срочный, но станет ругаться, что очень дорого, и предложит Михелю взять вездеход на двоих. Что-то, наверно, придется сымпровизировать, тем более если их турист не решится ехать срочным вездеходом, и они дополнительно договорились об условных жестах. Было бы идеально, если бы Михель сам напросился к ним.

— Он темнокожий? — спросил Элеш.

— Нет. Посмотрите в планшете.

Но он не стал смотреть.

— Он говорит по-русски?

— Кажется, нет, — неуверенно сказала Венна. — Но он образованный человек и может знать несколько фраз, тем более раз поехал на Север.

— Венна, почему вам нельзя наружу?

— У меня повреждение в мозгу, от перепада температур могу выйти из себя.

— Это нельзя починить?

— Не берутся. Говорят, проще… — и она крутнула кистью перед лицом, показывая как ей скручивают голову.

Они приехали на вокзал и зашли в зал ожидания. Первое, что они увидели в огромном зале, была группа задержанных у левой стены в окружении полицейских и пограничников. Это были протестующие, которые вернулись с Розовой горы, другой достопримечательности восточного направления. Среди задержанных были и Женя Манаркина с подругой Викой, которые подходили к ним в кафе. Женя помахала Венне огромной шапкой, на что Венна ответила скромным жестом, будто чего-то опасалась. Элеш хотел подойти, но полицейский издалека увидел его движение, сделал серьезный жест в сторону регистрации, и он оставил эту затею. Всего активистов было два десятка человек, их видимо не спешили оформлять, потому что они расстелили куртки и уселись на полу. Это были в основном молодые люди гораздо моложе Элеша, у них были довольные лица, они хлебали суп из казенных контейнеров, болтали с сотрудниками и смеялись, один был в наручниках, что не мешало ему ужинать с самым радостным видом. Атмосфера была совершенно домашняя: задержанные общались с полицией так, будто те им родные люди, и полицейские отвечали тем же.

В Солертии трудно с общественными протестами. Для этого должны быть серьезные основания и много активных недовольных, только тогда городские власти могут закрыть глаза на кратковременные беспорядки, дать народу выпустить пар, а потом выйти к общественности с повинной головой и некоторыми поблажками — и все довольны. Такие эксцессы бывают раз в десять-пятнадцать лет, в основном после спортивных мероприятий, к которым прицепом идут разные политические конвульсии. Но есть особо активные горожане, которым мало, и чья жизнь проходит в смертной скуке, когда они не на улице с плакатом. Им хочется бузить чаще, но это их желание наталкивается на жёсткое противодействие полиции, которая перед малочисленной группой любит показать суровость, отметелить кого попало и рассадить по тюрьмам самых неадекватных. Что, кстати, встречает в толще народа довольно сдержанное, но всё-таки одобрение.

В общем, для тех, у кого горит душа, но кто не в силах поднять большой протест и в то же время не желает хорошо сидеть в тюрьме, еще в старинные времена нашли способ, который устроит и горячую душу, и городские власти. А именно: протестовать за городом с обязательной трансляцией на официальном городском канале с минутной задержкой и минимальной цензурой. Розовая гора, находящаяся в часе спокойной езды от границы города, со временем стала любимым местом таких протестующих. Чего только с ней, бедной, не делали и каких представлений не разыгрывали на ее заснеженных склонах: прыгали, разукрашивали надписями, орали голыми на вершине; в общем, маргинальная политическая театральщина, которая бывает во всяком городе в нашей богоспасаемой чаше.

Однако, совсем без полиции и тюрьмы дело не обходится. Дело в том, что, добавляя остроты и "настоящести" своим представлениям, активисты едут за город, не регистрируясь в Спасательной службе, что не только опасно само по себе, но и неправильно с юридической точки зрения. Любой человек, законно передвигающийся внутри города, может покинуть его, сказав пограничникам: "Эвакуируюсь", — и те не имеют права ему препятствовать. Эвакуация — святое и нерушимое право каждого, но, когда человек вернется обратно, у него спросят: "Почему вы эвакуировались?" — и он обязан будет доказать, что убегал по уважительной причине и в спешке забыл о регистрации. Если причины нет, значит человек преступил закон и его не сильно, но накажут. Сделав это несколько раз, ты уже не отделаешься штрафом и понижением рейтинга — ты познакомишься с тюрьмой. Обычно дают пять суток, но это тем, кто ложно эвакуируется по пьяному делу или из-за периодических вспышек безумия. Но если человек эвакуируется с политическими мотивами, то, хоть это и не совсем равноправно, но судья навесит ему десять или пятнадцать суток, на что протестанты идут осознанно, показывая серьезность своей идеологической позиции. Тут все довольны: внутри города порядок, полиция при деле, активный гражданин дышит полной грудью.

— Его нет, — тихо сказала Венна.

Михеля Тайвахо не было в зале, но они решили не отступать от задуманной схемы, ведь он мог появиться в любую секунду. Элеш оделся в теплую одежду, пошел регистрироваться у спасателей и там начал веселый скандал: делал вид, что не понимает, почему не выпускают Венну.

— Поеду только с ней! — кричал он, играя веселого и пьяного, которому взбрело в голову что-то свое.

Подошли пограничники, начали объяснять, что Венна в черном списке.

— Поедет и пусть сидит в вездеходе, наружу не пойдет, — настаивал Элеш.

Венна со смехом оттаскивала его за локоть, он сопротивлялся, и тут почувствовал, что она дважды сжала его руку, это был сигнал, что Михель где-то рядом. Еще немного побузив, Элеш дал утащить себя обратно в зал, и тут как раз объявили, что маршрутный вездеход отошел.

— Ну всё, уходи! — громко сказал он Венне и даже подтолкнул ее. — То есть не уходи, а жди здесь! Дождись, смотри. Я приказал, — и он сделал грозный взгляд, от которого она рассмеялась.

— Буду ждать. Езжай, — сказала Венна.

Элеш увидел рядом невысокого смуглого человека средних лет и, сам не зная что делает, снял шапку, прижал ее к груди и сделал глубокий кивок головой:

— Здравствуйте! — приветствовал он Михеля Тайвахо.

Он снова надел шапку и пошел к стойке, где стал требовать у вторицы-администратора вездеход до Железной Мамы. Та сказала, что придется ждать целый час, но можно взять скорый.

— Беру! — хлопнул Элеш по стойке. — Имею средства. И рейтинг имею.

— Рейтинг не нужен, — улыбнулась вторица и назвала сумму аренды.

— Не беру! — хлопнул Элеш с той же энергией. — Грабят на ровном месте!

Тут он услышал сзади фразу не по-русски, обращенную к администратору, и обернулся — это говорил смуглый турист. Вторица что-то ответила на его языке, турист сказал что-то еще и протянул визитку. Элеш глядел на них по очереди, пьяно улыбаясь во всю ширь, потом опять снял шапку, кивнул заморскому гостю и сказал:

— Здравствуйте!

Известно: поздоровавшись дважды, выглядишь вдвойне культурным.

Администратор обратилась к Элешу:

— Господин Тайвахо предлагает взять вездеход на двоих.

— Приемлемо, — согласился Элеш.

— Но с одним условием, если позволите. Послушайте сами, — с этими словами администратор протянула ему наушники.

Элеш воткнул их и теперь слышал перевод с секундной задержкой.

— Простите, не знаю ваших обычаев, но не могли бы вы принять что-нибудь отрезвляющее? — попросил Михель.

Элеш поднял брови и скривил губы, выражая шуточное неудовольствие, что ему дают такой совет. Будто на Севере, да будет известно уважаемому гостю, издревле едут за город пьяными, а иное нарушит завет предков, и с куполов Солертии прольется на отступника огненный дождь.

— Хорошо, я приму, — согласился Элеш, — но только потому, что еду не просто так, а вот не поверите, но у меня дело. Радость моя! — крикнул он Венне, стоящей вдалеке.

Та пошла к нему, одновременно доставая из футляра пузырек с лекарством, но администратор уже протягивала открытую мензурку с зеленоватой жидкостью. Элеш взял ее, сказал туристу: "Ваше здоровье!" — осушил и сморщился от горечи.

— Десять минут… бэ-э… десять минут — и трезвее меня будет только Иисус.

Но он взял и пузырек, поданный Венной. Они дружно навязались одевать Михеля, познакомились; как человека южного, одели его максимально тепло и вышли из раздевалки хорошими приятелями. Михель Тайвахо оказался человеком спокойным, даже холодноватым, но охотно принимал помощь и советы, смущенно улыбаясь и думая что так надо. Скорее всего, ему еще дома объяснили, что русские липнут и фамильярничают и их надо немного потерпеть, что, в общем, истинная правда. Администратор доложила, что вездеход ждет. Венна осталась в зале, пообещав ждать, а Михель и стремительно трезвеющий Элеш прошли в ангар. Вездеход оказался огромной и страшной машиной, они даже не пригнули головы, входя внутрь.

— О, видно военная вещь?! — восхитился турист.

— Пф, ничего подобного, Михель! — отрицал Элеш, хоть и не был уверен. — Обычная штучка для туристов. Вы еще не видели наших военных вещей.

Экипаж состоял из двух второидов: один приветствовал их в салоне, указал где сесть и как застегивать ремни; другой сидел в кабине за рычагами. Закрылись, дали сигнал, ворота поднялись навстречу яркому белому простору, платформа перенесла их наружу, и через минуту вездеход уже мчался как ветер по проторенной снежной дороге. Элеша на секунду удивило, что вокруг ярко, но он вспомнил, что сейчас лето, а значит солнце, чем бы оно ни было, за горизонт не заходит. Ехали так плавно, будто плыли на лодочке по тихому утреннему пруду, но так быстро, что столбы с цифрами проносились мимо, не давая возможности себя рассмотреть. Михель прилип к окну и молчал, Элеш протрезвел окончательно и тоже молчал, завороженный поездкой. Потом, сбросив первое впечатление от бесконечного снежного простора и лихой езды, они понемногу разговорились.

— Откуда вы? — спросил Элеш.

— Я из Эквадора, — ответил Михель. — Там совсем по-другому, — он показал за окно.

— А я из Москвы. Знаете, я тоже Михель, то есть по-нашему Михаил. У меня два имени. Вообще-то, у нас это редко.

— Очень приятно! У меня их три. У нас всегда много имен. Михель Мария Бон Тайвахо, если полностью. Я знаю, у вас Мария женское имя, но в Америке по-другому.

— Вы первый раз на Севере?

— Да, и останусь навсегда.

— О, я думал вы турист. Вы похожи на ученого. Вроде богослова.

— Нет, господин Маслов. Я учился на микробиолога, но бросил и ушел работать. Всю жизнь управлял бизнесом нашей семьи. До прошлого месяца… — и Михель помрачнел.

Элеш не торопил.

— Я младший сын у моих родителей, — продолжал Михель, — братья кто военный, кто чиновник, семейное дело повисло на мне, когда родители ушли в Погружённый мир. Как вы называете Погружённый мир?

— Так и называем.

Михель что-то тихо сказал в микрофон и послушал в наушниках, Элешу это не перевели.

— У нас, если дословно, это называется Сонный мир.

— Но это не сон, — заметил Элеш.

— Да, просто в народе издавна закрепилось такое название. У нас богатая семья, поэтому родители погрузились на двадцать два года.

— Так долго? — удивился Элеш. — У вас это законно?

— Да, можно, но не всем доступно. Нужны связи.

— Связи? Разве не рейтинги?

— В давнее время пробовали систему рейтингов, но что-то не пошло. Это еще до моего рождения. У нас всё на личных связях.

— А народ не протестует из-за этого?

— Протестует, но у нас веками протесты по любому поводу. Обыденность. Смешно, но еще месяц назад я думал, что так живет весь мир. И вот я приехал в Россию и увидел, что можно просто жить и ничего не бояться. Не могу привыкнуть. Я сегодня на вокзале видел задержанных людей, политических активистов. Я смотрел и не верил глазам: как они выглядят, как разговаривают, как ведет себя полиция. Я всю жизнь думал, что это такая выдумка из сериалов, принимал за фантазию.

— Странно вас слушать, простите. Я даже не замечал, что у нас спокойно.

— Да, только снаружи видишь разницу в обычаях народов.

— Это и сподвигло вас переехать? — Элеш возвращал беседу в прежнее русло.

— Нет, да я пока не переехал. Просто знаю, что останусь здесь, дома я всё бросил. Отец и мать три месяца назад вышли из Погружения. Они отлучили меня от бизнеса, я сопротивлялся, но ничего не мог поделать. Предприятие продают целиком, а родители и братья дали мне отступных. Вся моя жизнь будто прожита зря… Простите, может вам скучно?

— Нет, напротив, — честно заверил Элеш.

Но Михель всё равно замолчал и долго смотрел в окно совершенно мертвым взглядом, будто едет уже две недели.

— Они вернулись такими счастливыми, — наконец продолжил он. — Отец и мать. Они с трудом узнали нас, мы совсем не могли разговаривать. Они не видели нас больше ста лет по их времени. По нашему закону на время погружения нельзя общаться с родственниками и распоряжаться имуществом, и вот родители стали мне совсем чужими людьми. Они жили сто лет молодыми и счастливыми, общались с другими погружёнными, работали когда хотели; их, оказывается, нанимал бразильский королевский двор, а мы даже не знали. Я каждую субботу ходил к их саркофагам, ни разу не пропустил. Я видел, как они лежат и улыбаются сквозь стекло. Я даже через их застывшую улыбку видел, как они счастливы. И вот они проснулись, вернулись совсем старые, меня еле узнали, а потом, можно сказать, прогнали. Мягко, с улыбкой, но прогнали.

И Михель снова надолго замолчал.

— Не грустите, — сказал ему Элеш, — сейчас вы на Большом Севере, здесь можно начать новую жизнь, возродиться. Здесь прекрасные люди, сюда едут со всего мира, особенно в Солертию. Если останетесь, тут у вас будет всё.

— Да, конечно, я понимаю. И останусь, обещаю вам. Спасибо! — поблагодарил Михель, улыбаясь.

Вездеход плавно, почти незаметно начал сбрасывать скорость.

— Мы подъезжаем? — спросил Михель.

— Вроде рано, — ответил Элеш, — сейчас, кажется, поворот на Маму. Тут, если прямо, то впереди Розовая гора, там часто протестуют, а к Железной Маме поворот на берег. Все мамы на берегу, — зачем-то уточнил Элеш.

Михель усмехнулся:

— Простите, мне немного смешно, что русские называют их мамами, — сказал он. — Вы как-то по-семейному относитесь. Не зря во всём мире говорят, что они ваши. Простите, если говорю обидно!