Погиб товарищ
Во вражьем стане цели он разведал, мечтал о встрече с милой над письмом, читал статью про скорую победу, и вдруг — разрыв, и он упал ничком. Мы с друга окровавленного сняли осколком просверленный партбилет бумажник, серебристые медали. А лейтенанту было двадцать лет… Берет перо, согбен и озабочен, бумажный демон, писарь полковой. О самом страшном пишет покороче привычною, недрогнувшей рукой. Беду в письмо выплескивая разом, он говорит: «Ведь надо понимать, что никакой прочувствованной фразой нельзя утешить плачущую мать». Она в слезах свое утопит горе, покуда мы, крещенные огнем, врага утопим в пенящемся море, на виселицу Гитлера сведем. И женщина инстинктом материнским отыщет сына дальние следы в Курляндии, под елью исполинской, на скате безымянной высоты. Седая мать увидит изумленно на зелени могилы дорогой — венок лугов, как яркая корона, возложенный неведомой рукой. Блеснут в глаза цветы, еще живые, от латышей — сынку-сибиряку… И гордость вспыхнет в сердце и впервые перехлестнет горячую тоску. 1944 г. В нашем небе
По небу солнечному рыская, Сторожко крадучись вперед, В голубизне гудящей искрою Проплыл немецкий самолет. Не спит зенитное оружие — Дорогу в город не ищи: Разрывов белых полукружие Зажало недруга в клещи. Видали жители окрестные, Как, распушив трубою хвост, За дымовой густой завесою Метнулся прочь незваный гость. Цехов бессонных не бомбить ему, Куда ни рвись, отрезан путь. Фашист под нашим истребителем Юлил, пытаясь улизнуть. И пулеметными трещотками Звучало облако вдали, Сухие очереди четкие На сердце музыкой легли. Порода коршунов не гордая, Опасность им горька на вкус. В глухой овраг, южнее города, Он бросил свой гремучий груз. И сквозь волну ветров прибойную Пронес над кровлями села На фюзеляже две пробоины И два простреленных крыла. Начало
Лес раскололся тяжело, Седой и хмурый. Под каждым деревом жерло Дышало бурей… Стволам и людям горячо, Но мы в азарте. Кричим наводчикам: — Еще, Еще ударьте!.. — Дрожит оглохшая земля. Какая сила Ручьи, и рощи, и поля Перемесила! И вот к победе прямиком За ротой рота То по-пластунски, то бегом Пошла пехота. 13 сентября 1944 г. 
Виктор Лузгин
(1918–1945)
«Далекий сорок первый год…»
Далекий сорок первый год. Жара печет до исступленья. Мы от границы на восход Топтали версты отступленья. Из деревень, в дыму, в пыли, Шли матери, раскинув платы. Чем мы утешить их могли, Мы, отступавшие солдаты? Поля, пожары, пыль дорог, Короткий сон под гулким небом И в горле комом, как упрек, Кусок черствеющего хлеба. «Коль выйдет так, что полем боя…»
Коль выйдет так, что полем боя Идти придется сквозь огни, Давай условимся с тобою На все последующие дни: Во-первых, в трудный час разлуки Не проливать ненужных слез И не ломать, закинув, руки Над русым ворохом волос. И, во-вторых, чтоб трезво, грубо О всех невзгодах мне писать, В час одиночества чтоб губы С тяжелым всхлипом не кусать. Нет, лучше, губы сжав упрямо, Превозмогая в сердце дрожь, Пошли мне, право, телеграмму, Что любишь, что с тоскою ждешь. Пусть будет малость безрассудно: Но там, за далью, за войной, Я буду знать, как в жизни трудно Быть неприкаянной, одной. В землянке средь снегов ночуя, Из боя вновь шагая в бой, Я буду, устали не чуя, Идти, чтоб встретиться с тобой. В ненастье на аэродроме
Мы в те дни поднимались болезненно-рано; Подходили к окну… отходили сердясь. Над пустыми полями бродили туманы, На дорогах рыжела заклеклая грязь. Ныла страшная осень. Казалось, над миром Провалилося небо. Дожди как беда. Лужи пенились в ямах былых капониров, Зеленела промозглая злая вода. Домино надоело… Все бывали «козлами», Не хотелось читать, а тем более петь. Мы смотрели на мир злыми-злыми глазами. Кисло летное поле — ни сесть, ни взлететь. Был осадок безделья в бунтующих душах, Беспризорными были очки и унты. Самолеты стояли, как заячьи уши, Навострив в ожиданье стальные винты. Командир эскадрильи
Окно… Из марли занавеска, Тесовый старый табурет. Сидит за столиком комэска И молча смотрит на портрет. Собрав между бровей морщины, Чуть-чуть прищурив левый глаз, Видавший сто боев мужчина — О чем он думает сейчас? О чем мечтает, что он хочет, Что он решит не торопясь? А на него безусый летчик Глядит с портрета, чуть смеясь. Глядит курносый мокрогубик, Глядит веселый, озорной… В петлице только первый кубик И два полета за спиной. Вступление
Фронтовая старая тетрадка Кровью перемочена в бою, Как упрямства русского разгадку, Я тебя огласке предаю. Воскреси задымленные даты, Допиши сегодня до конца Светлый облик русского солдата До последней черточки лица. Встанет он не витязем из сказки, Побывавшим тыщу раз в боях. С автоматом, в запыленной каске, В кирзовых армейских сапогах. Моделист
Он по неделям не сидел на месте. Строгал и резал, клал чертеж на стол… И по утрам опилки, стружки жести Мать собирала, подметая пол. И вот стоит модель, его творенье, Готовая для спора с высотой. И все в ней, словно в пушкинской поэме, Где не найдете лишней запятой. Парашютист
Как оживился пионерский лагерь, Когда он, кончив кропотливый труд, Легко раскрыл из розовой бумаги Им сделанный впервые парашют. Рвался из сердца радости избыток, Когда, с березы брошенный, шурша, На тонких стропах из суровых ниток Нес парашютик два карандаша… Горит закат. Дорогою знакомой, Чуть угловат, медлителен, плечист, Идет не торопясь с аэродрома Известный чемпион-парашютист. В его глазах мелькают жест пилота, И купол неба светло-голубой, И шаг с крыла, и тень от самолета, И струны строп, и шелк над головой. А он, рукою волосы откинув, Припомнит лето, лагерные дни, Как сквозь туман, неясные картины Вдруг проплывут из детства перед ним. Он вновь увидит пионерский лагерь, Он вспомнит долгий, кропотливый труд И первый свой из розовой бумаги Им сделанный когда-то парашют. Николай Майоров
(1919–1942)
В госпитале
Он попросил иссохшим ртом воды. Уж третий день не поднимались веки. Но жизнь еще оставила следы В наполовину мертвом человеке. Под гимнастеркой тяжело и грубо Стучало сердце, и хотелось пить. И пульс немного вздрагивал, а губы Еще пытались что-то говорить. Врачи ему при жизни отказали. Он понял все: лекарства ни к чему. В последний раз он попросил глазами — И пить тогда не подали ему. Хотелось выйти в улицу, на воздух. Локтями дверь нечаянно задеть. А ночь была такая, что при звездах Ему не жалко было умереть. «Нам не дано спокойно сгнить в могиле…»
Нам не дано спокойно сгнить в могиле — Лежать навытяжку и, приоткрыв гробы, — мы слышим гром предутренней пальбы, призыв охрипшей полковой трубы с больших дорог, которыми ходили. Мы все уставы знаем наизусть. Что гибель нам? Мы даже смерти выше. В могилах мы построились в отряд и ждем приказа нового. И пусть не думают, что мертвые не слышат, когда о них потомки говорят. 1941 г. «Когда к ногам подходит стужа…»
Когда к ногам подходит стужа пыткой — В глазах блеснет морозное стекло, Как будто вместе с посланной открыткой Ты отослал последнее тепло. А между тем все жизненно и просто, И в память входят славой на века Тяжелых танков каменная поступь И острый блеск холодного штыка. 1941 г. Варвара Наумова
(1907–1942)
Снова лето
Еще со взгорья, как штыки нацелясь, Торчат сухие мертвые стволы И, словно зло оскаленная челюсть, На мшистом склоне надолбы белы; Еще землянок черные берлоги Сухим быльем с краев занесены, Зияют в чаще по краям дороги, Но этот лес — живой музей войны. Уже на дрова разобраны завалы. Природа нам союзницей была: Она дождями гарь боев смывала, На пепелища зелень привела. И хутора спускаются в долину, С угрюмым одиночеством простясь, И жизнь полей становится единой, И неразрывной будет эта связь. Еще для слуха кажутся чужими Названья сел и путь меж ними нов, Но родины единственное имя Встает как день над волнами холмов. И люди здесь спешат трудом и словом Запечатлеть во всем ее черты, Уже навек сроднившись с краем новым В сознании спокойной правоты. 1941 г. 
Евгений Нежинцев
(1904–1942)
Пусть буду я убит
Пусть буду я убит в проклятый день войны, Пусть первым замолчу в свинцовом разговоре, Пусть… Лишь бы никогда не заглянуло горе В твой дом, в твои глаза, в твои девичьи сны… Пусть не осмелится жестокая рука Черкнуть в письме, в скупой на чувства фразе, Что ты в разорванном лежишь противогазе И бьется локон твой у синего виска… 1941 г. 
Николай Отрада
(1918–1940)
Мир
Он такой, Что не опишешь сразу, Потому что сразу не поймешь! Дождь идет… Мы говорим: ни разу Не был этим летом сильный дождь. Стоит только далям озариться — Вспоминаем Молодость свою. Утром Заиграют шумно птицы… Говорим: по-новому поют. Всё: Мои поля, Долины, чащи, Солнца небывалые лучи — Это мир, Зеленый и журчащий, Пахнущий цветами и речистый. Он живет В листве густых акаций, В птичьем свисте, В говоре ручья, Только нам Нельзя в нем забываться Так, Чтоб ничего не различать. ………… Чтоб цвела земля во всей красе, Чтобы жизнь цвела, Гудела лавой, Старое сметая на пути. Ну, а что касается до славы — Слава не замедлит к нам прийти. 1939 г. Почти из моего детства
Я помню сад, круженье листьев рваных да пенье птиц, сведенное на нет, где детство словно яблоки шафраны и никогда не яблоко ранет. Оно в Калуге было и в Рязани таким же непонятным, как в Крыму; оно росло в неслыханных дерзаньях, в ребячестве, не нужном никому; оно любило петь и веселиться, и связок не жалеть голосовых… Припоминаю: крылышки синицы Мы сравнивали с крыльями совы И, небо синее с водою рек сверяя, Глядели долго в темную реку. И, никогда ни в чем не доверяя, Мы даже брали листья трав на вкус. А школьный мир? Когда и что могло бы соединять пространные пути, где даже мир — не мир, а просто глобус, его рукой нельзя не обхватить… Он яблоком, созревшим на оконце, казался нам. На выпуклых боках — Где Родина, там красный цвет от солнца, а остальное зелено пока. август, 1939 г. Осень
Сентябрьский ветер стучит в окно, Прозябшие сосны бросает в дрожь. Закат над полем погас давно. И вот наступает седая ночь. И я надеваю свой желтый плащ, центрального боя беру ружье. Я вышел. Над избами гуси вплавь Спешат и горнистом трубят в рожок. Мне хочется выстрелить в них с плеча, в летящих косым косяком гусей, но пульс начинает в висках стучать. «Не трогай!» — мне слышится из ветвей. И я понимаю, что им далеко, гостям перелетным, лететь и лететь. Ты, осень, нарушила их покой, отняв болота, отбила степь. Предвестница холода и дождей, мороза — по лужам стеклянный скрип, — тебя узнаю я, как новый день, как уток, на юг отлетающих, крик… 1938 г. Одно письмо
Вот я письмо читаю, а в глазах совсем не то, что в этих строках, нет. Над полем, Поля, полнится гроза, в саду срывает ветер яблонь цвет. Ты пишешь: «Милый, выйдешь — близок Дон, и рядом дом. Но нет тебя со мной. Возьмешь волну донскую на ладонь, но высушит ее полдневный зной». Так пишешь ты… В разбеге этих строк другое вижу я — шумят леса… К тебе я ласков, а к себе я строг. И грусти не хочу. Ты мне была близка. Но как все это трудно описать, чтоб не обидеть… Знаешь, я б сказал — меж нами нет границ на много лет. Над полем, Поля, полнится гроза, в саду срывает ветер яблонь цвет. В душе — дороги жизни, между гроз, а я иду, товарищи вокруг. Попробуй это все понять без слез и, если можешь, жди, мой милый друг. Василий Позорин
(1910–1943)
Перед боем
Я в бой иду. Прощай, до встречи скорой, Моя родная старенькая мать! Ты в жизни много испытала горя, Не надо сердце грустью волновать. Твои я помню песни с колыбели, И голос твой, душевный и простой, За нашей хатой три высоких ели, И во дворе подсолнух золотой. Ты подарила жизнь мне молодую, Тебя я в сердце свято берегу. И перед боем я тебя целую, Волнение сдержать я не могу. Моя рука не дрогнет от удара: Я буду там, где яростнее бой. И буду бить виновников пожара, Чтобы скорее встретиться с тобой. Я в бой иду и верю в нашу силу, Как веришь ты, моя родная мать. Тебе не будет совестно за сына — Не надо сердце грустью волновать. Самуил Росин
(1892–1941)
Человек
Вижу: Из пепла возник Чудовищный зверь, Грозный властитель Всех сил, беспощадных и злобных, Шаг его равен длине океана, Дышит он ядом И пламенем брызжет холодным, Темный воитель. Как сухостой, Вырывает он с корнем хребты, Рушит обжитые стены, Милые сердцу пороги. Заплутался в руинах Чудовищный зверь И не знает, Куда теперь Приведет его Злая дорога. Словно сорвавшийся с привязи Яростный смерч, Захлебнулось чудовище В черном позоре И несет горе, И несет смерть И мне, и ему, и тебе — и каждому. Рушит и жжет, Убивает и жжет, И не может Залить кровоточащей жажды. Его вечный враг — Человек созидающий, Обуздавший И землю и небо. Он пепел сдувает, Раздувает пожарища, Чтоб не было книг, Чтоб не было хлеба! Звезды Овцами сбились в кучу, Будто за ними Он тоже гонится. Все ближе и ближе. Вон за той тучей Хочет украсть Человечье солнце. Но навстречу ему Молодая страна В миллионном упоре, Как один богатырь. Поднялась, Чтобы с горем и смертью поспорить. Трудный час… Черный час. Но и сердцем И разумом верю: Человек победит зверя. 1941 г. «Я себе вопрос серьезный…»
Я себе вопрос серьезный Задаю не в первый раз: Если час настанет грозный, Как ты встретишь этот час? Не колеблясь, не тоскуя, Можешь ты отдать в бою За страну свою родную Жизнь и молодость свою? Я спрошу и вновь отвечу Стуком сердца своего, Что врагу пойду навстречу, Не жалея ничего, Что любимую покину, Не позволю провожать, Что меня родному сыну Не удастся удержать. Не смутят ни мрак холодный, Ни внезапный блеск штыка. Облегчит мой шаг походный Мужественная строка. 1941 г. Георгий Суворов
(1919–1944)
«Еще утрами черный дым клубится…»
Еще утрами черный дым клубится Над развороченным твоим жильем. И падает обугленная птица, Настигнутая бешеным огнем. Еще ночами белыми нам снятся, Как вестники потерянной любви, Живые горы голубых акаций И в них восторженные соловьи. Еще война. Но мы упрямо верим, Что будет день, — мы выпьем боль до дна. Широкий мир нам вновь раскроет двери, С рассветом новым встанет тишина. Последний враг. Последний меткий выстрел. И первый проблеск утра, как стекло. Мой милый друг, и все-таки как быстро, Как быстро наше время протекло!.. В воспоминаньях мы тужить не будем, Зачем туманить грустью ясность дней? Свой добрый век мы прожили как люди — И для людей. «Хотя теперь сонеты и не в моде —…»
Хотя теперь сонеты и не в моде — Узки, тесны, простора мысли нет, Сентиментальны по своей природе, В четырнадцати строчках сжат поэт… Пусть будет так. Пусть небылицы бродят. На старый кедр пролей ты новый свет, — Поэт, скажи сонетом о походе, И по-иному заблестит сонет. В четырнадцать чеканных светлых строк Вложи времен живую эпопею… И что ни слово, ни строка — рывок. Сонет — снаряд смертельный по врагу, Петля врагу кровавому на шею, Кровь, пламенеющая на снегу. Январь — март 1942 г. Снайпер
Он такой же, как все, Только глаз быстрей. Видит так же, как все, Только видит ясней. Среди многих теней Придорожных берез Выделяет одну В человеческий рост. Среди многих одну Выделяет он. И винтовка к плечу. И курок взведен. И над мушкою дым — Соболиный хвост. Грузно падает тень В человеческий рост. 1943 г. Сочилась кровь
М. Романовой
Сочилась кровь, и свет бежал из глаз. Сверкнул огонь — и вдруг огонь погас. А он дрожал, как будто кто-то гвоздь Вбивал в его раздробленную кость. Но лишь на миг в себя он приходил — Ползти старался из последних сил Туда, где на ветру дрожит трава, Где катит волны к берегу Нева. Туда, где лодки… где прохлада… Но Летит земля на грудь… В глазах темно… И кажется… все прошлое забудь! На половине оборвался путь… Но вдруг на грудь твою сошла заря, Весенней белой яблоней горя. В твои глаза два синие цветка Вдруг посмотрели. О, как жизнь сладка!.. И девушка, в руке зажав бинты, Тебе сказала: «Жить! Жить будешь ты!..» 1943 г. «Над лесом взмыла красная ракета…»
Над лесом взмыла красная ракета, И дрогнуло седое море мглы, Приблизили багровый час рассвета Орудий вороненые стволы. От грохота раскалывались тучи, То опускаясь, то взмывая вверх, Через Неву летел огонь гремучий — И за Невою черной смертью мерк. И так всю ночь, не ведая покоя, Мы не гасили грозного огня. И так всю ночь за русскою Невою Земля горела, плавилась броня. И так всю ночь; гремели батареи, Ломая доты за рекой во рву, — Чтоб без потерь, стремительней, дружнее Пехота перешла через Неву. Чтобы скорее в схватке рукопашной Очистить дорогие берега, Чтоб, растопив навеки день вчерашний, Встал новый день над трупами Врага. 1943 г. Болото
Мрак лесной. Тишина. Ни души. Погружаются в ночь блиндажи. От болотины смертью несет. За болотиной — ров, дзот. За болотиной — сучьев треск. Автомата немецкого блеск. На болоте блуждает светляк. Луч луны закачался в ветвях. Мрак лесной. Тишина. Блиндажи. Ночи майские как хороши! Пара глаз устремилась в лесок Мушка в прорези — на висок. Палец плавно давит крючок. На болоте погас светлячок. Над болотом метнулась тень. Мертвый немец свалился на пень. 1943 г. «Хотя бы минуту на роздых…»
Подполковнику Кузнецову
Хотя бы минуту на роздых За окаянных три дня. Но снова уносится в воздух: — Дайте огонь на меня! И снова взлетают с землею Разорванные тела. Метится пламенем боя Насквозь прожженная мгла. И в этих метельных звездах Твердое, как броня, Режет прогоркший воздух: — Дайте огонь на меня! И рухнули наземь звезды, И парень, гранату подняв, С кровью выхаркнул в воздух: — Огонь, огонь на меня!.. Месть
Мы стали молчаливы и суровы. Но это не поставят нам в вину. Без слова мы уходим на войну И умираем на войне без слова. Всю нашего молчанья глубину, Всю глубину характера крутого Поймут как скорбь по жизни светлой, новой, Как боль за дорогую нам страну. Поймут как вздох о дорогом рассвете, Как ненависть при виде вражьих стад… Поймут — и молчаливость нам простят. Простят, услышав, как за нас ответят Орудия, винтовки, сталь и медь, Сурово выговаривая слово: «Месть!» 1943 г. Брусника
Я шел в разведку. Времени спокойней, Казалось, не бывало на войне. Хотелось отдохнуть на горном склоне, Присев к густой, приземистой сосне. Хотелось вспомнить край золотоликий, Мою Сибирь, мою тайгу, и вот Пахнуло пряным запахом брусники Над прелью неисхоженных болот. О, неужели, упоен мечтою, Я вызвал аромат моей страны… Брусника каплей крови предо мною Горит у корня срубленной сосны. С какою дикой радостью приник я К брусничным зорям, тающим в траве. Но мне пора. Иду. В глазах брусника, Как бы далекой родины привет. 1943 г. «Мы вышли из большого боя…»
О. Корниенко
Мы вышли из большого боя И в полночь звездную вошли. Сады шумели нам листвою И кланялися до земли. Мы просто братски были рады, Что вот в моей — твоя рука, Что, многие пройдя преграды, Ты жив и я живу пока. И что густые кудри ветел Опять нам дарят свой привет, И что еще не раз на свете Нам в бой идти за этот свет. 1944 г. «Ухожу. Вернусь ли я — не знаю…»
Ухожу. Вернусь ли я — не знаю. Встречу ль вновь когда-нибудь тебя? Ухожу туда, где умирают, Молча ненавидя и любя. Ухожу. Будь верной в дни тревоги. Ну, чего ж еще тебе скажу… Нелегки солдатские дороги, — Вот и все, родная. Ухожу… 1944 г. Соколиная
Снежный ветер в поле воет. Путь-дорога длинная. Грянем, братцы, да сильнее Песню соколиную! Грянем песню перед боем За отчизну милую, Как мы с немцем боевою Померились силою. Как не выдержал гадюка И бежал как бешеный… Но настигла гада вьюга Свинцовая, снежная. Воет в поле снежный ветер. Сто путей не пройдено. Ничего не жаль на свете За святую Родину! 1944 г. 
Микола Сурначев
(1917–1945)
«Ты — как вода для иссохшей земли…»
Ты — как вода для иссохшей земли, Как моряку — горизонт, еле видный. Крикнуть? — Ветра передать не смогли б. Плакать? — Но перед березами стыдно. Сказку придумать? — Не выйдет на лад. Песню сложить? — Но не сложится песня. Сон мой опять как рукой ты сняла — Снова я там, у околицы вешней. Думал я: Путь беспрерывных боев Молодость сердца умолкнуть заставит, Может, его у родимых лесов Пуля пронзит или бомба раздавит. Мысли, как дым, все плывут волокном В наше село, к его краскам неброским. Веткой береза царапнет окно — Как на тебя, я гляжу на березку. 1941 г. Месяц раненый
Месяц раненый скрылся в лесу, Бор в снегу — поседелый будто. Не стихай же, секи по лицу, Нашей полночи ветер лютый! Градом выморозь каждый вдох, Черным дымом заполни веки, Чтоб захватчик ослеп, оглох, Чтоб и след замело навеки. Чтобы вражьих зрачков огни, Стекленея, летели мимо. Не жалей их, метлой гони Из просторов отчизны милой. Нагоняй на них лютый страх, Белорусских равнин раздолье. Месяц раненый скрылся в кустах, А буран свирепеет в поле. 1941 г. Письмо к маме
Возле хаты твоей сосновой — В серых скатках, в ремнях солдаты. Повстречай ты их добрым словом И попотчуй их, чем богата. Сыновья, дорогая мама, Покидают, идя на запад, Рощи, полные птичьим гамом, Знойных пасек медвяный запах, И поля с золотою рожью, Сеном пахнущие навесы, Травы, полные влажной дрожи, Нецелованную невесту. Может, в яростный час атаки, Успокоенный пулей вражьей, Не один из них мертвым ляжет У окопов на буераки. Ты закрой им глаза И мятой Щедро выстели их могилы, И поплачь, как над сыном милым, Ранью майскою синеватой. 1943 г. В потоптанном жите
