Запил под Хендрикса

— Придется значит мне пропуск наружу прописать, или что там у вас. Я сам медик, но уже не помню. А не пропишете, так я к главному врачу жаааалобу, — и провел ребром ладони по листу бумаги на столе.

Профессор Михульский на тропе войны. Распахивает дверь, входит. Большой, шире санитаров, что рядом с ним. Проверяет отделение. Борис Иванович привстает немного, чтобы не выглядело подобострастием. Но и дань уважения.

— Новый гость нашего учреждения? — спрашивает профессор, — Буйный?

Это он к Николаю. Тот смеется:

— Буйный… Если не кормить.

Профессор — к доктору:

— Он же совершенно нормальный, зачем вы его задерживаете? Где его история болезни?

Борис Иванович протягивает:

— Вот. Хронический клиент.

— Так. Как он к нам попал?

— Драка где-то. Потом сопротивлялся санитарам, сломал одному нос.

— Ой, я не знал! — протянул Николай и свел брови, — Машина дернулась, я не удержался и головой в него ударился. Так что, нос таки сломан?

Профессор почесал свой нос:

— Да, история неприятная, но это больше, мне кажется, хулиганство.

Борис Иванович вспылил:

— Он сейчас просто придуривается нормальным!

— Что значит «придуривается»? Это непрофессионально, — сурово сказал Михульский. В это время Николай, глядя вперед, в самое сердце правды, процедил:

— Коррупция.

— Где? — спросил профессор.

— Не далее как десять минут назад вот этот, — указал на Бориса Ивановича, — с позволения сказать, лекарь человеческих душ, забыл про самую святую в своей жизни клятву, клятву Гиппократа, и вымогал у меня взятку.

Борис Иванович рассмеялся, но профессор возразил:

— Чему вы собственно смеетесь? Может быть, я должен прислушаться к словам этого человека… Простите, — повернулся к Николаю, — как вас по-батюшке?

Николай вздохнул, положил руки на стол:

— Ну что, пожалуй я открою карты. Майор милиции Гумский, Иван Ильич, отдел по борьбе с наркотиками.

— Вот как?! — Борис Иванович поднял брови.

— Здесь, — Николай усилил голос, — в этой больнице, мною расследуется схема оборота наркотических веществ в большом масштабе. Схема включает в себя выписывание психотропных средств больным, вступившим в преступный сговор с Борисом Ивановичем, да, с вами, и не улыбайтесь, с последующей передачей этих средств больными дальше по цепочке распространения. Я ничего не упустил, Борис Иванович?

— Вы забыли упомянуть, что я использую катапульту для переброса пакетов с наркотиками с территории больницы наружу, прямо на Куреневский базар.

— А знаете, — сказал Михульский, — я с нашим гостем согласен. Мне совсем не смешно, Борис Иванович. Вы дурачка валяете, а дела совершенно серьезные.

— Пусть покажет удостоверение.

Николай возразил:

— Ну кто же ходит с удостоверением на задание под прикрытием? Если хотите проверить, я могу позвонить в особый отдел, назвать кодовое слово, и только тогда вам подтвердят мою личность, по телефону.

— Мы не настолько наивны… — начала доктор, но профессор перебил его:

— Давайте, звоните, пожалуйста, — и поставил телефон перед Николаем. Тот набрал пальцем на круге случайный номер. На том конце провода сняли трубку и уютный мужской голос представился:

— Профессор Тимофей Евгеньевич Чуча.

Главка,

когда наконец пришла весна

Сява, и скрипят сосны, и утром на траве роса холодная, можно лизать и не будешь жаждой томим. Сладка роса! На стыке марта и апреля. Что для сибиряков связан с холодом, снегом еще, а в Киеве в апреле обычно тепло — не то, чтобы очень, но зелень появляется, самая вдохновенья пора. Земля дышит синим небом!

На рассвете, чуть не в темноте, Сява бродил по лесу, доходил до его края, до улицы, и вглядывался в дома на противоположной стороне. Где желтые окна — там люди не спят, готовятся, наверное, идти на работу. Пьют чай или даже завтракают. У Сявы неприятно сводило в животе и хотелось сочинять песни.

На пустыре, что примыкал к лесу, поселились собаки. Разных цветов и штук. Сяву они не трогали, Сява на них не лаял. Утренний обход у Сявы каждый день проходил мимо них.

Один раз Сява заметил, что дорогу переходит человек. Мужчина такой аккуратно одетый, так к любовнице ходят. Свитерок, курточка, стрижечка. Победоносная улыбка. Держит в руках бумажный пакет. До собак не дошел, а пошуршал чем-то в кармане да кинул им из пакета нечто, постоял и вернулся на другую сторону. Сява подумал — ага, кормит! Не успели еще собаки подбежать — Сява собрал с земли несколько сарделек — кажется, еще теплых — показал заворчавшим собакам дули, и скрылся в лесу.

Сел на бревно, первую сардельку сшамал. Вторую не успел — и полз, и полз по хвое, по битым стеклам, по шишкам перекатным, рыгая и делая в штаны. Пылал разум черными стенами. Кто был, как помнил, откуда взялся? В черной воронке звали голоса. Закусил язык и наполнился рот соленой кровью.

Землю скрёб! Ногами суча… В черноте дО ночи, с ночи пришел Сява в особую силу, когда подвластно останавливать ветер. Утречка дождался, к стае пошел, а там вчерашний холеный мужчина явился, посмотреть, как обстоят смертельные дела.

Сява вышел к нему не таясь, волоча за гриф гитару. Был он грязен и бледен, ожившему мертвецу подобен. Незнакомец решил, что Сява мимо пройдет, а Сява мимо не прошел. И потом машины по крови на асфальте ездили, а тела не было — загадка для мрачных.

Глава 15

В Детский мир за струнами

К маю все струны вышли. Порвались, натягиваясь на горло. Майские праздники, в лесу будет много людей. Сява добровольный санитар леса. Видели плакаты — не жечь костры и берегите лес? Сява следит за порядком.

Надо в «Детский мир» за новым набором струн. Конечно же стальные. Если б зима задержалась и улицы были покрыты льдом, Сява бы надел коньки — а были, сняты с одного дяди, который катался на лесном озере Алмазном — он бы, Сява, по прямой как конькобежец прогнал бы от леса вдоль линии метро и до «Детского мира».

Но жарко, льда нет. Сява ходит в пуховике, потому что не знает, какой сейчас месяц. Отец давно не появлялся, некому сказать. Даже жрачку не оставляет. Питается Сява травой и кореньями. В школе учили, что древние люди занимались собирательством. Батарейки для радио кончились. Наверное таки май — май после того, как отмечают Пасху, а Сява видел, как однажды люди с утра ходили по широкой тропе в храм на краю леса, с корзинами, святить куличи и еду. Сява напал на одно такое семейство, уложил по ногам гитарой, забрал корзину и убежал. В тот день он повторил это трижды и обеспечил себя едой на всю неделю.

Значит, скоро май. Но пока не знаешь точно, нет смысла одеваться легко. Вдруг надвинется циклон. Северные воздушные массы и всё такое. И ходи мерзни! А так ты в пуховике защищен надежно. Пар костей не ломит.

Заросший и вонючий, Сява встретил в лесу журналистов. Двое, парень с дорогим фотоаппаратом-зеркалкой и девушка с диктофоном. Рыжая, но вовсе без веснушек и этих внешних черт ящерицы — значит, крашеная! Редакционное задание — сделать репортаж про лес, за которым такая дурная слава. Желательно интервью с представителями местного населения. Сява слонялся по главной тропе и смотрел на солнце через ветки. Вот журналисты его увидели и спросили:

— Здравствуйте! Можно с вами поговорить?

— Конечно.

— Вы местный? Вы тут живете, вы бомж?

— Я бард, а не бомж. Я удалился в лес искать вдохновения. Урбанистические пейзажи нашего города убивают во мне творчество. Только наедине с природой я могу творить.

— Оу, — сказала девушка. А фотокор ей шепнул: «Это дауншифтер! Давай сделаем о нем статью!».

— Скажите, — обратилась к Сяве журналистка, — А вы можете нам что-нибудь сыграть?

— Я оставил гитару… Дома. В землянке.

— А в гости не хотите нас пригласить? Нас интересует ваш быт, как вы живете, можно сказать — выживаете один в лесу. Ведь же один?

— Нет, нас целая группа. Киевское общество бардов «Лесовики». У нас в землянке вам не понравится. Пахнет гнилой картошкой. Это от наших носков.

— Вы чудовище! — девушка рассмеялась. А фотокор щелкнул фотыком.

— Вот этого не надо, — сказал Сява.

Конечно — три бабки, три шпанюка. Давно кто-то рассказывал, что ходили в парке бабки-оборотни, а еще мертвец из земли палец вот так выставлял с ногтем — чтобы велосипедные шины лопались. Старая история.

— У меня есть предложение, — Сява сглотнул слюну и повторил: — У меня есть предложение. Девушка остается тут заложницей, а ты, — ткнул пальцем в сторону фотокора, — Сбегай в «Детский мир» и купи мне новые струны!

— А на! — фотокор ударил фотыком Сяву в лоб! Сява ладони туда прижал, наверное кровь пошла. Отступает и ноет с перепадами:

— А-а-а-а.

— Бежим! — кричит фотокор журналистке. А той кажется, что она смотрит сейчас кино. Сява руки отнимает — по лицу кровища, а сам улыбается.

— Хэви метал пэр!

Фотокор так быстро бежит по траве, что ободками ботинков её срезает. И бешено крутится в голове — что за пэр такой, что за пэр? И где журналистка Лена? А вот она на дерево лезет, а внизу Сява, ствол трясет и пинает. Надо вернуться и защитить.

Вызвать милицию! По мобилке не приедут. Конечно, в каждом лесу стоит таксофон для экстренных случаев, если кто шампур проглотит или один охотник попадет другому в глаз. Покуда фотокор стоял и думал, рядом Сява возник. Отличная погода, не правда ли? Что вы сейчас читаете? О, Томас Лав Пикок, забытое нынче имя. Получи гитарой по голове! Получи гитарой по голове!

И осаживается фотокор, расставив руки. Ничего не видит, горячее застлало глаза. Слова за ухом:

— Можно было всё решить по-хорошему.

Злобно. И падает лицом вниз.

Журналистки уже нет на дереве. Беги, зови! Пусть приходят, пусть берут. Опишу гитарой круг, сокрушатся челюсти! Круши ребра и плечи! Гуди кость!

Скачет — Сява, гитару за собой тащит, по сучьям по траве, по сучьям по траве, бороздя хвою. Налипают на деку хвоинки. Даешь струны из Детского мира!

Надо идти самому. По светлым улицам, там где мир цивилизованных людей, которые ходят в галстуках и надевают трусы навыворот совершенно случайно. Посещают парикмахерские и платят за то, что отдают лишний вес. Больше мыслей об асфальт. Потеряем пирожок.

Иностранного гостя из себя изобразить. Американский рокер, приехал в Киев, решил погулять по городу без охраны. Эксцентрик и дебошир. Бунтарь.

Прошел как в бреду от леса дворами через спальный район, перебрел сквозь торговые ряды и базарную толчею. Гитара в руках, походка — американо. Сплевывает, жвачку воображаемую жует. Глядит по сторонам, одобрительно качает головой:

— Оу ес. Ес.

Раскладка с газетами.

— Дайте мне свеженькую, дайте мне мягенькую!

Через рельсы трамвайные да на улицу Юности. Полегчало, народу поменьше. Останавливает двух мужичков:

— Экскьюз ме, — и улыбается, — Ду ю спик инглиш?

— Пошли отсюда, — один мужичок тащит другого. Сява рядом на полусогнутых семенит и допытывается:

— Хау кэн я вент ту зэ Детский мииир? Плиз хэлп ми!

Двое уходят. Смело шагаем дальше. Одностороннее движение. Сегодня — день пешехода. Сява идет прямо посередке проезжей части. На него прет маршрутка. Желтая, в кабине четки на зеркальце мотаются, а водитель лютый. Бибикает! У себя дома бибикай! День пешехода, понял, ты, бык?

Ну вылезай-вылезай. Ты чего рукавчики засучиваешь, свитерок свой мнешь? На, на! Водитель лезет под микроавтобус, а Сява обрушивает гитарой удар за ударом на капот — вмятины, на стекло — сеть, потом дырка, на бока — вмятины. Водитель из-под днища орет — вызовите милицию, а Сява, декой гитары вбивает справедливость:

— Они! Тебя! Самого! Посадят! Ты талончики не даешь!

Хэви метал пэр. Колонна машин за маршруткой встала. Сигналят. Несколько водителей вышли из автомобилей, советуются кучкой, на Сяву озабоченно взгляды бросают. Они им кричит издевательски:

— Дяденьки! Давайте все сюда! На рок-концерт!

И гитарой искру из асфальта иссекает.

— Я — анарх!

— Говнарх! — к нему бежит, пригнувшись, мужчина-бык в кепке. Кулаки сжал, челюсти сжал. Сява его остановил. Проломил ему голову!

Струн — нету. Порвались у музыканта струны. Не поет природа, нет у ней поэта. Умолкли птицы — некому играть, аккомпанировать. Без творческой личности тишина. Сява натужился и попытался телепортироваться. Оказаться где-нибудь на Подоле, хотя бы у памятника Сковороды, там часто на мраморном постаменте сидят неформалы. Сява соберет вокруг себя кучку и скажет милостиво:

— Я бы сыграл, но у меня порвались струны.

Сразу к нему протянутся пять рук с пакетами струн. Нет, будет иначе. Один неформал скажет:

— Бери мои. Сейчас со своей гитары сниму.

Или пошлют гонца на Андреевский спуск, к какому-то хиппану, что там сидит играет растаманские мелодии. И молва, молва — рокер Сява с Дарницы дает импровизированный концерт, почти квартирник, только на открытом воздухе. Репертуар самый безбашенный.

Сейчас самое время, чтобы тут, на залитой кровью улице Юности, появился профессор, подростковый психолог, ведущий смелого эксперимента, и сказал громко и твердо:

— Этот парень необычный, у него буйная фантазия. Я собираю группу таких уникумов, чтобы открыть у них паранормальные способности с помощью специальных методик. Подростки-паранормалы полетят в космос. Первый полет на Марс — за ними. Я в это верю.

Конечно, из маршрутки вылезет его вечный оппонент, ученый, тоже профессор Иван Кашимский. Нет, даже академик.

— На Марс первыми полетят обезьяны!

Глава 16

Битва