Дар Божий

— Ну ты даешь!

Она рассказала, что Егор Летов, когда работал дворником, ходил в шинели с булавками и огромных, не по размеру, ботинках, как у клоуна.

— Но ты его, кажется, переплюнул на все сто!

— На все двести, — Миша улыбнулся. Она еще не видела его похоронный костюм.

— Ты куда-нибудь будешь поступать или уже поступил?

— Еще не выбрал, — невозмутимо буркнул Миша.

Зачем раскрывать планы? Годик подучится — надо будет засесть в библиотеках — потом экстерном закончит школу, и пойдет в институт. Добавил:

— Профессуру по лысинам щелкать всегда успею. А ты?

Оказалось, Кира тоже ни туда, ни сюда, и родители посоветовали ей по состоянию здоровья год отдохнуть, а пока подумать.

— Делай зарядку, — посоветовал Миша. Это он серьезно. А Кира рассмеялась.

Бронзовый, позеленевший памятник Щорсу топтался на коне, кряжистый Щорс призывал идти на вокзал, где-то в той стороне, Кира знала, сейчас топает Нюта по узким улочкам Батыевой горы, с черным рюкзачком за плечом, и отрешенно глядит под ноги — она всегда так ходит, а потом как бы очнется и оглядывается.

Кире было стыдно, если они вместе ходили на Володарского, а у Нюты не было денег на кассету. У Киры всегда были, и она однажды предложила Нюте, но та стала чуть ли не кричать и почти поссорилась. Поэтому Нюта иногда присоединялась просто за компанию, но не посмотреть, а за делом — просматривала объявления на лестнице рок-шопа. Двигатель рок-группы это же Нюта, Кира прекрасно понимала. И вокал, и ритм-гитара, а Кира само собой декоративные переборы и бэк-вокал, правда непонятно где взять электрогитары и аппаратуру вообще, но пока надо собрать полный состав. Это главное.

Все разговоры с Нютой так или иначе скатывались к созданию группы. Нюта уже придумала, как сделать группу популярной — ходить по Киеву и большими буквами писать название на стенах. Простой, действенный способ. Люди подумают — раз пишут, значит, известная группа.

А потом — достаточно одного только концерта в ДК, да хоть в имени Батюка. ДК этот был знаменит — там выступил Летов. И на его концерт ходил брат Нюты Лёха. Лёха был старше сестры и продвинулся в музыке гораздо раньше, но музыкантом не стал. Медведь на ухо наступил. Именно Лёха брал Нюту на разные концерты, именно он с первой зарплаты подарил ей гитару и Нюта, едва не меньше той гитары, пошла с нею в музыкальную школу. Лёха, кажется, знал поименно участников даже самых малоизвестных групп и мог сообщить, кто из них спился, кто покончил с собой, а кто ныне здравствует, но потерял некую искру, которая была присуща, когда человек пил и нарковал.

Сам Лёха только курил и, однако, тоже таил в себе искру, хотя нераскрытую.

Но Лёха тяготел к Лед Зеппелин и музыке семидесятых-восьмидесятых, а Нюта, не отрицая прошлых лет и захватывая вкусом и шестидесятые, пошла дальше, впитывая современность, Лёхой не воспринятую.

Лёха был запасным вариантов ударника для группы.

— Если никого больше не найдем, — говорила Нюта Кире, — Я его убедю. Вернее убежду.

— А где мы ударку возьмем?

— Я же говорю, нам нужен барабанщик со своей установкой.

— И что он, куда-то к нам таскать ее будет?

— Вот почему ударник — основа начинающей группы. У него обычно и есть первая репетиционная база, гараж то бишь, а в ней вожделенная ударная установка.

— Но такой богатый барабанщик уже играет в какой-нибудь группе, зачем ему мы?

— Этот вопрос стоит многого…

— Ты же сама рассказывала, что Летов вообще ставил большой чемодан и по нему нему барабанил. Или по старому дивану, я уже не помню.

— Да это не проблема. И скорее всего, начинать придется с чемодана или дивана. Главное начать.

Чтобы начать, Нюта выискивала среди объявлений в рок-шопе подходящие и обзванивала потом номера. Первый такой звонок ей очень запомнился, ибо в трубку она услышала: «Урлупю, урлупю!». Что показалось ей странным и больше она туда не звонила.

Потом были какие-то козлы, приглашавшие все обсудить за пивом, еще один сразу отмёл — не мой уровень! Следующий оказался пьяным и рыгал в трубку. С девушкой, обладательницей настоящего меццо-сопрано, за несколько скучных телефонных разговоров подружиться не удалось, а от прозвучавшего меццо-сопрано у Нюты в ухе долго потом звенело. Вокалист Паша — мощный гроулинг — сообщил, что ему сейчас не до группы, он готовится в институт. Вокалист Женя внезапно женился, и, по его словам, объявление потеряло силу и вообще он раздал всю свою фонотеку и больше этим не увлекается.

Кажется, что все объявления из рок-шопа были прокляты, и писавшие их люди покидали обойму, либо находили себе группы до того, как им звонила Нюта.

Там, там, за вокзалом, с Соломенки по Батыевой горе шла Нюта.

Около авиакасс Миша вдруг резко замер посреди улицы, странно расставил руки и начал ими двигать. Только по движениям пальцев левой руки Кира догадалась, что Миша изображает игру на гитаре.

— Что с тобой? — спросила.

Миша какое-то время не отвечал, продолжая одухотворенно перебирать пальцами. Он ведь не только неформал, но еще и меломан, а может быть и известный музыкант, только инкогнито. Не хочет, чтобы его слава затмевала простоту общения.

Вернувшись взглядом на землю, Миша пояснил:

— Так, вспомнил один соляк…

И не продолжил. Ему хотелось сыпануть жаргоном, которого он не знал, а будучи каким-никаким писателем, понимал, что нелепо говорить чужими словами, не из души. Из души лез только непонятный «ништяк», значение коего было для Миши туманным, да и сама затея с немым музыцированием на улице показалась ему стыдно глупой, захотелось ввинтиться в землю, закрыть уши руками, зажмурить глаза, оказаться дома. Раз, два, три. Он всё так же стоял напротив авиакасс, мимо вниз и вверх по наклонному бульвару шли люди.

Впереди, за тополями, уже маячил памятник-шпиль на площади Победы и громада гостиницы «Лыбедь» рядом с универмагом.

Но они внезапно свернули направо, в узкую улочку, потому что Кира вдруг предложила:

— Хочешь посмотреть на интересный домик?

Зеленый и двухэтажный, облупленный, он стоял на круглом пригорке, отгородившись сетчатым забором от узкого проулка. Миша сразу решил, что там психоневрологический диспансер, но оказалось иное — туберкулезный! Он сразу задержал дыхание и старался не дышать, пока не отошли, только угумкал Кире в ответ.

Переулок заворачивал в кручу, они с Кирой нырнули между домами налево, там была лестница среди зелени, и сошли на зажатую между старыми доходными домами улицу Чкалова. Под ней, там, под этим с трещинами асфальтом, скрывался студеный ручей.

— Забыли про велотрек! — треснула себя ладонью по лбу Кира.

— Какой велотрек?

— А там! — махнула рукой, — Но уже некогда, опаздываем! Заброшенный велотрек.

Глава 11

— Господин Пуго не одобряет, — раздалось из шкафа. Они и так питались тускло, скудно, набивая якобы лишние деньги в трехлитровые банки, и запихивали их под кровати. Фонд господина Пуго.

— Каша «Артек» это слишком расточительно, — продолжал глухой требовательный голос, — Переходите на гречку!

— Мы в будни едим гречку, а сегодня воскресенье, к тому же государственный праздник, надо отметить, — Маша одна могла еще возражать, взрослые нет, сдулись.

— Не перечить! — крикнул Пуго и стукнул в стенку шкафа.

За наглухо задвинутыми портьерами вечерело, улицей возвращались домой прохожие, не ведая, что всего в десятке метров от них за унылым столом сидит погибшая семья.

— Жрите скорей! — потребовал господин Пуго, — Жрите и идите в коридор! Не заходите час, два, пока не позову! Где моя доска?

— Тут где обычно, — ответила Маша.

— Я буду играть!

В кухне, в банках, всюду стоял чайный гриб. Всё началось с чайного гриба, он был как-то связан с господином Пуго, но для Маши связь являлась неразрешимой. Папа догадывался, в чем дело, почти догадался, но потом его мысли выхолостил Пуго, и глаза папы стали такими же пустыми, как у мамы, а мама погибла давно, очень скоро, как только завела обычай пить чайный гриб и разводить его все больше и больше. Это был необычный гриб, его взяли домой из жалости, в пустой, пахнущей лекарствами квартиры умершей тетки. Маша сама, своими руками завернула банку с грибом в кулек и осторожно везла, вместе с несколькими кактусами и денежным деревом.

Странно черным был напиток от этого чайного гриба. Черным и пенистым.

Уже три часа ночи. Тишина за окном.

Шура остановилась — допишет позже. Надо еще ответить на письма, а завтра утром, когда пойдет на встречу с Нютой и Кирой — бросит конверты, три письма, полтора уже написаны с перерывами. Резкий, узнаваемый запах пасты из авторучки. В воздухе. И синева пасты на ребре ладони. Плохая паста, развозится.

От того, что Шура с детства много писала — всё сочиняла, сочиняла — у нее на правой руке указательный палец кривее, чем на левой, и с эдакой выемкой. И это неисправимо.

Тысячи людей в округе лежат по кроватям, как трупы. Боже, спящий, мертвый мир. Бог, а ты есть?

Шура подошла к холодному окну. По ту сторону еще холоднее. Зима, скверно. Наблюдение верно. Мысли складывались словно карты, идущие в руку. Тоже скверно. Одними козырями неинтересно играть. Недавно читала Платонова. Сплошь козыри.

Едва ощутимый озноб торкнул затылок слева, за плечами, выше груди спереди. Это знак, о ней кто-то думает, наверное.

Хотела наполнить собой темноту. Постояла, лбом к стеклу прижавшись, и отошла, снова села за письменный стол. Кошка Мариська открыла глаза — всё в порядке, зевнула — и снова уснула.

Шура зашуршала по бумаге шариковой ручкой. Склонила голову. И настольная лампа тоже склонила голову. Так они и жили-дружили. Одна писала, другая светила. Одна только и умеет что светить, но без ее света другая писать не может.

В темноте.

Наутро солнце несколько раз показывалось и дразнилось, высовывая язык. Синоптики подогнали сильную облачность. Сонная Шура позавтракала, слушая радио. Она всегда когда кушала, то слушала радио, читала газету или смотрела телек. Не потому, что всё это любила или ей было интересно, но по с младенчества впитанной привычке — хлеба и зрелищ. Под материнскую сказку, непонятные еще слова, разевала она беззубый рот навстречу ложке, и так слово сплелось со вкусом, и была ложка без слова всё равно что пустая.

У цирка, в полдень. Как же неудобно, лучше бы на Лукьяновке. Ведь туда, к рок-шопу, можно и от Лукьяновки дойти. Хотя Шура в том магазине никогда не была, она покупала кассеты на раскладках в подземных переходах — под Льва Толстого, например, а еще посещала магазин «Два меломана» на Петровке — фургон без колес, там был очень скользкий зимой вход, несколько раз уже падала. Когда слякоть, очень скользко. И еще магазинчик в одном из корпусов КПИ, как идти по Политехнической улице. Ей нравилось туда ходить. Она тогда была похожа на студентку.

Да вы что, это недосягаемо!

У нее по математике одни тройки и вообще по всем точным наукам. Были в прошлом году. И больше не будут уже никогда, позади выпускной, конец многолетнему топтанию коридоров и запаху подгоревшего молока вперемежку с мастикой. Полная свобода и неопределенность.

От Лукьяши добралась до площади Победы на пятнадцатом трамвае по старенькой улице Дмитриевской, там обошла цирк, и на ступенях увидела невысокую скуластую девушку с волосами до плеч. Одета в черное, на реглане фотка Кобэйна с подкрашенными глазами. Всё сходится. Девушка смотрела куда-то вперед и вниз и что-то шептала, или по крайней мере шевелила губами, иногда прикусывая нижнюю.

— Привет, ты Нюта? — спросила Шура.

Та просияла, крепко пожала руку. Солнце снова показалось и высунуло язык. На Дмитриевской прозвенел трамвай.

Глава 12

Далеко или близко зазвонил трамвай, это вытянуло Мишу сюда, к словам Киры. Кира что-то говорила и говорила, но это было как… как диктор по радио, не обращаешь внимание, как дырчит мотор или шелестят листья. Есть и есть.

Все внимание Миши заполонило повторение слова: гратиери, гратиери, гратиери, гратиери. Слово это, размноженное тысячекратно, косым дождем падало и падало с серого неба. Гратиери, гратиери, гратиери, гратиери. Голова Миши стала откидываться, язык прилип к вибрирующему горлу. Трамвайный звонок. Миша ухватился за его звук, звук был тонкой нитью, веревочкой, потолстел до корабельного каната, наконец вытянул его сюда, к словам Киры. А она и не заметила.

Это хорошо.

Тут солнышко выглянуло и показало язык.

Глава 13

От Володарского отправились пехом к Лукьяше, чтобы сесть на новой, пахнущей сырым бетоном и нефтью, станции метро и отправиться к Арсенальной, чтобы спуститься оттуда к Зеленке. Около улицы Речной, которая в названии хранила память о протекавшем тут ручье Скоморохе, а может и самой Лыбеди — потому что старожилы Скоромоха не знают, а знают, что тут протекала Лыбедь — около улицы Речной, пройдя мимо старого, мрачного здания фабрики театрального реквизита, свернули влево за следующим, жилым старым домиком, и пустырем добрались к перекрестку возле улицы Рыбалко.

Тут, увидев ограду стадиона «Старт», Шура узнала местность. Она время от времени бывала на Рыбалко, только ходила с другой стороны, от Лукьяновки — вдоль старинного трамвайного депо, а потом завода Газприбора. На улице маршала Рыбалко был пункт проката бытовой техники. Мама Шуры арендовала там телевизор и по знакомству купила Саше списанный магнитофон. Это была переносная «Весна 212» в желтом, вытянутом в стороны корпусе, частично разбитом и в следах чего-то черного вроде краски. Однако, магнитофон довольно сносно играл во всю мощь своих встроенных колонок, и не имел дурной привычки жевать кассеты.

Иногда, примерно раз в год, он ломался. Но выручал сосед Юра, который знал, что в магнитофонах есть важная деталь — резиновый пассик, эдакий передаточный ремень в миниатюре. Несколько раз сосед посылал Шуру на радиорынок Караваевы дачи за этим пассиком, а затем с чрезвычайно торжественным видом разбирал магнитофон и менял пассик. А Шура смотрела.

В очередной раз, она уже ничего не сказала Юре, а поехала, купила пассик и сама его заменила. Ничего сложного.

Поездки за пассиком вдохновляли. Шура добиралась до Политеха и шла оттуда пешком по улице Политехнической. Там по обе стороны стояли институтские корпуса — одни серые и унылые, другие высокие, могучие, в них напрягала электронные мозги вычислительная техника. По тротуару — а улица имела тогда и проезжую часть — шагали студенты, и Шуре отчего-то приятно было думать, что ее тоже могут принять за студентку.

Вокруг был притягательный, незримый мир, известный ей только по фильмам. В этом мире добровольные рабы образовательной системы ходили на концерты, жили в общагах, питались в столовках и сыпали словами вроде — препод, пары, курсач.

Потом она пересекала линию скоростного трамвая и какой-то улицей добиралась до промзоны, граничащей с частным сектором. Там была странная местность — зеленая поляна около заводского корпуса. Поляна близ дебрей, и виднелись следы ручья. Другой ручей Шура видела неподалеку, прямо среди улочек. Из частного сектора она подымалась на пригорок к поперек лежащей улице Индустриальной, и перейдя железнодорожный мост, оказывалась на знаменитых Кардачах.

На днях, скорее всего во вторник — созвонимся — Шура со своим магнитофоном поедет в гости к Нюте, они будут переписывать друг у друга кассеты. Надо в магнитофон, с которого пишешь, в его разъем «ВЫХОД», воткнуть один штекер кабеля. А другой штекер в разъем «УНИВ» магнитофона, на который пишешь. Туда вставляешь чистую или с какой-нибудь лабудой кассету и нажимаешь на магнитофоне кнопки: запись, воспроизведение, пауза. Потом в первый магнитофон вставляешь кассету, с которой будешь писать. Нажимаешь воспроизведение. Снимаешь второй магнитофон с паузы. Запись пошла.

Кира радушно предлагала вместо этого сходить к ее знакомому, рокеру Юрику, у него двухкассетник, и просто переписать с одной деки на другую, но Шура и Нюта не желали никого напрягать. Просто обе купили в «Муне» кассеты, которые взаимно хотели переписать, да и раньше в письмах возникала эта мысль, что одна подвалит к другой с магнитофоном и будут переписывать кассеты. У Нюты тоже была «Весна», только другой модели, «207» — серая, с двумя прыгающими стрелками индикаторов громкости, и одним динамиком, над которым располагался встроенный микрофон. Впрочем часто Нюта слушала музыку на братовом «Маяке» с усилителем и приличными колонками, но «Весна» была своей личной вещью. Доставшейся впрочем от Лёхи.

У брата в шкафу лежал еще небольшой, черный и на вид пуленепробиваемый, но совсем убитый «Протон 401», причем очень возможно, убит он был от рождения. Динамик его был глух, а микрофон писал будто другого человека. Нюта собиралась таскать «Протон» на репетиции, для черновиков, сама же записывала свои гитарные песни на «Весну», ибо микрофон там был более-менее приличный. Лёха в юности то ли выменял этот «Протон», то ли купил, причем состояние его с тех пор не изменилось — магнитофон играл одинаково плохо и, даст бог, будет так же плохо играть, когда наступит закат цивилизации и вся музыкальная техника на Земле обратится в прах.

Прошли вдоль хрущовки с пунктом проката, причем она имела сходство с родным домом Шуры, то же — с одной стороны пять этажей, с другой шесть, но Шурын дом составлен из двух, а тут цельный. Двигались по противоположной стороне, мимо ограды стадиона. Столбики, столбики, между ними копья. Шура знала от мамы, что во время войны на этом стадионе проходил трагический матч смерти между командой фашистов и киевских работников хлебзавода, которых потом за победу в матче сослали в концлагерь и убили.

Из-за ограды лезли кусты. Весной тут хорошо, весной сразу видно, что эти кусты — сирень.

У перекрестка с улицей Шолуденко был вход на стадион, колоннада с арками. На крыше стояли порознь белые буквы: «СТАРТ». Справа от арок, на стене, красовалась другая: «Fidonet» и какие-то цифры.

Тут заспорили — Кира предлагала идти дальше, прямо наверх, до улицы Ванды Василевской, и на метро к Политеху, а Нюта и Шура — пройтись по Шолуденко мимо Газприбора и депо на Лукьяшу, так быстрее. В это время к Мише обратился прохожий — круглолицый бровастый парень с круглыми, под стать лицу, глазами. Остальные его, кажется, и не заметили.

— А знаешь, в чью честь назвали эту улицу? — негромко спросил парень.

— Понятия не имею, — Миша пожал плечами.

Прохожий как бы огляделся — на небо, на стадион, вообще вокруг, и заговорщицки сообщил:

— Я тот самый Никифор Никитович Шолуденко.

— Тоже понятия не имею, — сказал Миша. Ребята спорили или просто стояли, не принимая участия, только солнце осветило тополя и колоннаду, а Шолуденко сжато рассказывал:

— Значит, как это было. Мы освобождали Киев. Я был командиром взвода разведки. В лесу под Святошино мы с Аветисяном взяли в плен фрица. Он возле дома лесничего справлял нужду, там мы его и взяли. У фрица была ценная карта, как Киев заминирован. Мы сдали карту командиру, Кошелеву, и потом после допроса нам немца отдали обратно, мы посадили его в танк и поехали в голове колонны бронетехники, мы впереди. Я немецкий знаю, и Киев знаю, прожил в нем можно сказать сознательную жизнь. А из танка обзор прямо скажем хреновый, поэтому я вылез на броню и оттуда показывал, куда ехать. А под Кардачами по нам самоходка пальнула. И что ты думаешь? Вернуться в Киев освободителем и умереть, ну как так можно, а? Не, я не сразу помер, меня осколком, а танку что? Меня с брони сняли, внутрь, повезли в Октябрьскую, я этого уже не помню почти, проваливаюсь, — Шолуденко улыбнулся, — а то очнусь и понимаю, что-то засело в груди, и болит и не вырвешь, и это с ума просто сводит. А я глаза закрою и представляю, будто это не танк урчит, а трактор, что трактор меня куда-то везет, вроде как я на поле допустим под комбайном пострадавший, лежал человек отдыхал на покосе, комбайн на него наехал, и везут меня спасать в больницу. Это я себе представлял такое. А потом я умер и меня похоронили. А было мне, братец, двадцать четыре годика… Мне и сейчас столько.

— Брэ! — сказал Миша, — Это ты всё выдумал.

— Ну хочешь верь, хочешь не верь.

Победила Нюта, потому что на стене депо они увидят классные граффити, и все пошли по улице Шолуденко, а Миша отвлекся и тоже пошел, а когда обернулся, то никого на улице больше не было, и уже много позже Гнутов вспомнит, что на лицо Шолуденко не падала никакая тень, оно само как бы… Да нет, не светилось, но не зависело от окружающего. И его никто не заметил — ни Кира, хотя стояла рядом, ни Нюта, ни эта тоже писательница девушка Шура.