Дар Божий

Он повернулся и ответил:

— Предположим.

— А какую ты музыку слушаешь?

Миша никакую не слушал, кроме старых записей на пластинках для граммофона, заводя его на чердаке.

— Фифти фо!

— Никогда не слышала, — сказала Кира.

— А в каком они стиле играют? — спросила Нюта, — Гранж?

— Нюта, почему обязательно гранж? — возразила Кира.

— Ну я не знаю, я просто так предположила.

— Нет… — начал медленно рожать слова Миша, — Это не гранж, но достаточно… — сообразил, — очень, очень тяжелая музыка.

И закачал головой так, как по его мнению качают головой суровые рокеры. Потом перевел разговор:

— А что за имя такое, Нюта?

В голове был полутемный коридор и — Тая, а меня Ная. Почти вещий сон?

— Сокращение от Анюта, — пояснила скуластая и подняла руку. По кругу напульсника шла бусинками надпись: «НЮТА».

— А мы тебя не могли на Зеленке видеть? — Кира прищурилась.

— Я туда не хожу, — и это была правда. Миша даже не знал, что за Зеленка такая.

— Но где-то я тебя видела кажется. Ты случайно в какой-нибудь группе не играешь?

— Фифти фо! — но осекся, добавил: — Шутка! Вообще хотел бы играть.

— Мы как раз собираем группу, — сказала Нюта, — Ты на каких инструментах играть умеешь?

— А что за группа?

Двери лифта, успевшего уехать наверх и спуститься, раскрылись, появился дядечка, поздоровался с Кирой и прошел к выходу.

— Понимаешь, — ответила вместо Нюты Кира, — Мы еще толком не придумали. Всё упирается конечно же в репетиционную базу. У нас ее нет.

— У нас она была бы, если б твой папа разрешил нам репетировать в мастерской. Он же не постоянно там работает.

— Мы уже об этом говорили, — лицо Киры резко стало злым.

— В идеале нам нужен гараж, — вздохнула Нюта.

Мишу будто за язык потянули. Сопротивляясь сам себе, он проговорил:

— У меня нет гаража, но я живу в частном доме. У нас есть сарай.

— В сарае репетировать? — Нюта посмотрела на Киру.

— Да это как-то… А там есть электричество?

— Есть. Двухэтажный сарай, правда первый этаж занят, но там можно освободить место.

Опять Миша воевал сам с собой. Освободить место не согласится мама. Куда же девать припасы? Хотя есть конечно в самом доме кладовые, и чердак. Но группа…

А потом оказалось, что надо созвониться, дабы собраться и всё подробно обсудить, а заодно посмотреть сарай, и Миша признался, что у него нет дома телефона, он сам позвонит, и взял телефон Нюты, а на всякий случай и Киры.

Миша решил, что теперь все просто. Можно не звонить и всё, никакого продолжения про группу, всё просто, не надо напрягаться, корчить из себя неформала, разговаривать с мамой про сарай, вообще ничего не надо, будет себе копаться в саду и вынашивать сценарий, и лазать по мусоропроводам. А если — позвонить?

Но всё ускорилось, потому что Нюта с Кирой собирались пойти завтра за кассетами, и пригласили Мишу пойти с ними, и он согласился.

Глава 6

— Что ты вечно со своим гранжем? — когда Миша ушел, Кира еще стояла с Нютой под парадным.

— Видела как он одевается? Рваньё, типичный гранжер. Косит под Курта. Я бы тоже косила, но у меня рваного нет, а новое рвать мама не даст. Ну всё, на завтра тогда в одиннадцать внизу у цирка.

— Внизу у цирка.

От цирка чем удобно — можно подняться по Воровского на Сенной базар, пробраться через окружающую его барахолку и, войдя в прохладное, сталинских времен здание, посетить там второй этаж. С магазином кассет от фирмы «Вестерн Сандер». А можно поступить иначе. Никуда в гору не лезть, но свернуть от цирка же на неприметную улочку Володарского, тихую и обреченную. По правой стороне там стоят отселяемые дома — перепуганные сносом, с зассанными сквозными проходняками, через которые виднеются дворы и развешенное на веревках белье. А слева спряталась за забором папиросная фабрика, и на всю улицу пахнет табаком. Дальше — парочка домов поновее, а за ними снова убогий домик, скромнее всех, желтый, от двух этажах, с памятной табличкой, что здесь была подпольная типография.

Но не этим знаменит желтый домик. Со всего Киева стягиваются на улицу Володарского рокеры и разные прочие неформалы, и кажется, будто нет других прохожих, а их там в самом деле мало, почти никого. Идут же, компаниями либо в одиночестве гордом, длиннокудрые личности в косухах с заклепками, в черных футболках с держащими наперевес гитары скелетами на животе. И рюкзачки, рюкзачки за спинами — тоже черные, тоже с картинками. Улыбается череп с красными глазами.

На первом этаже, вернее в полуподвале желтого домика, был рок-шоп. Там продавались кассеты, косынки-банданы, перстни с черепами, и эти самые футболки да рюкзачки. Внутри всегда играла хриплая музыка, а за прилавком стоял колоритный здоровяк. Отворив скрипучую, обшитую вагонкой дверь единственного парадного домика, надо было по стертым ступеням лестницы сойти в полумрак и свернуть налево, в дверной проем помещения магазина. Но лестничка, коридор близ нее, несмотря на полумрак, таили наивысшую ценность.

На стенах, наползая друг на друга, висели объявления. Вокалист ищет группу. В дружный коллектив панков нужен ударник со своей установкой и гаражом, а лучше студией. Барабанщик купит палочки — но такие больше висели около Дома музыки на площади Дзержинского. А тут искали музыкантов. А музыканты вокалистов, но редко. Вот вокалисты подыскивали себе группу часто, наверное половина из тех, кто сюда ходил, считали себя неплохими певцами. Многие же подпевают тому, что слушают.

Только завтра в рок-шопе выходной, по воскресеньям он не работает, зато можно почитать объявления, а затем подняться на второй этаж. Там тоже комната, поменьше подвальной, и другой магазин, магазин кассет от студии «Мун-рекордс». Они были дешевле, а по направлению такими же, как внизу, и с красивыми обложками — «полиграфией». А внизу можно было встретить как подобные фирменные, так и самопальные, записанные на девяностоминутки, с вручную написанными названиями песен.

— Внизу у цирка.

С тем и разошлись.

Глава 7

Утро, сыро. Миша уже минут десять торчал под Домом Художников, чтобы встретить Киру. С мамой про сарай он еще не говорил. Мама ушла на работу. Ехать к цирку вместе с Кирой было необходимо. Потому что сначала, вчера, возникла мысль встретиться сразу возле рок-шопа. Но Миша не знал, как туда добраться, но и признаться в этом не мог, поэтому предложил:

— Давай вместе поедем, я же рядом живу. Я тебя тут под домом встречу!

И Кира согласилась. А потом переиначили, что неизвестно еще, куда пойдут — на Сенной или на Володарского, или в оба места, и решено было всем собраться около цирка, а договор с Кирой остался в силе.

Миша пришел в том же невообразимом рванье, что и вчера, и только начищенные остроносые туфли выдавали в нем человека, который нарочно так одевается.

До двух часов ночи он не спал, слушал какое-то радио, где передавали рок. Чтобы хотя бы узнать названия групп. У Мишы был поломанный кассетный плейер, с мусорки. Кассеты плейер крутить уже не мог, зато играл радио. Подключив поломанные же наушники, где работал только один, и то если проводок пальцем прижать, Миша ночами вращал колесико настройки и ловил сигналы из космоса. Если инопланетяне существуют, они должны переговариваться между собой, либо искать братьев по разуму, отправляя в эфир одно и то же сообщение с координатами своей планеты…

Но вчера Миша лежал, задрав ноги и слушая рок. Он глядел на свои ноги на фоне потолка и то разводил пальцы на них в стороны, то сводил воедино. Тренировал хватательные способности. Желтые, крючковатые ногти закруглялись который книзу, который в сторону, поэтому Миша носил обувь на пару размеров больше, чем требовалось. Зато прочно стоял на земле.

Потом музыка кончилась, и под светом ночника, в виду пальцев ног, сжимаемых разжимаемых, он погрузился в давнюю грёзу про мощное биохимическое, а одновременно и бактериологическое оружие — говномет. Надо только физику подучить в плане насосов. Миша примерно продумал, как всё сделать. На улице есть несколько водяных колонок. Одну он как-то ночью вырвет с корнем и притащит к себе. Это пока не горит. Физику надо сперва подучить. Шланг уже есть, даже несколько, для полива, отлично. Нужны только соединительные муфты.

Один шланг крепим к низу колонки, а другой конец проводим в выгребную яму. У Гнутовых удобства были во дворе, в деревянной будке.

Другой шланг присоединяем к носу колонки, откуда вода бежит. Теперь остается только качать за рычаг колонки и направлять шланг на врагов.

Множество разных вариантов нападения на усадьбу проносилось в воображении Миши. То за ним приходит психиатрическая комиссия и он при помощи говномета отражает попытки врачей проникнуть за забор. Эгегей, врачи посрамлены! «Как теперь вы поедете домой?» — иронизирует Миша.

Или — лезут воры. Соседи за грушами… Какие-то пацаны на грушами… Пацаны с Бастионного переулка. Психиатры подговорили сначала пацанов полезть за грушами, а потом, когда Миша израсходует весь запас боевой субстанции, сунутся сами. Но у Миши много, хватит на всех.

Глава 8

Дом на прямой как палка улице Вавиловых, где живет Шура, странный. Вообще там все дома странные — взять хотя бы те двухэтажные, чем-то похожие на куриный насест. Но дом Шуры почти на два десятка лет новее, 1961 года, шестиэтажка на пересечении с Подвойского, и она соединена с пятиэтажкой, а со стороны кажется, что это одно большое, причудливое угловое здание. Причем вдоль Шуркиного дома тень, там растут каштаны, а мимо пятиэтажки выстроились тополя, да чахнет сирень, от них толку мало. А двор общий, и там прячется почта. На Подвойского это один такой составной дом, остальные так — по левую руку пятиэтажные хрущовки, по правую — двухэтажные насесты, как на Вавиловых.

Метро на Сырце тогда еще не построили, и Шура встала пораньше, потому что до цирка долго добираться, с пересадками. Она всю неделю выясняла, как именно, потому что — за все шашнацать лет жизни была в тех краях пару раз. Да за каким чертом ей было туда ездить?

Но так было прежде, а сегодня она договорилась с Нютой, потому что Нюта и Кира, про которую Шура знала по переписке, сегодня собирались пойти за кассетами, и почему бы всем не встретиться вживую? Письма по Киеву шли несколько дней, кажется их не перевозили машинами, а в больших коробах таскали на своих двух. Нюта с Шурой оставляли на конвертах шуточные послания, приветы почтовикам, не надеясь однако на ускорение доставки.

С одной стороны, в газете, на страничке «Андерграунд», возникла рубрика поиска друзей по переписке, с другой стороны была Шура, из окна с пятого своего этажа, под негромко запущенную на магнитофоне «Агату Кристи» вглядывающаяся в засыпающий район. А потом объявление Шуры напечатали, причем первым в колонке, и это было неожиданно пугающе. Потому что должен был, через соседнюю почту, обрушиться поток писем от умных, культурных, вежливых людей, не таких как компания матерящихся сверстников-дебилов под окнами. И почтальонша Люда будет в шутку жаловаться, что ей стало тяжело разносить почту.

Где один гриб, там и другой. Как грибы, одно следом за другим, пришло несколько писем. Ах какую прелесть таили эти белые конверты, с адресами, написанными незнакомыми почерками — наклонными, прямыми, крупными, мелкими и редкими. Первое письмо было скуууучным, от чувака, что мнил себя великим психологом. Шура споткнулась там на слове «бихевиоризм» и не стала выяснять, что это значит. Это просто ужасно, когда человек пишет тебе письмо и сразу начинает душить словом «бихевиоризм».

Хотя она и решила отвечать на все письма, но так получилось, что на первое так и не ответила, потому что купила конвертов для ответов ровно по числу писем, а потом один конверт испортила, и пришлось кого-то да ущемить. Обделенным оказался психолог, ну да ничего, потом как-нибудь ему ответит.

И так завязалась переписка с некоторыми людьми, потом пришла пара писем с зоны, их ожидала участь психолога. А через Нюту Шура узнала, что оказывается живут в городе люди, которые слушают примерно ту же музыку, что и она, и тусуются они на Зеленке — в развалинах Зеленого театра, кинотеатра под открытым небом, а еще прежде — части дореволюционных времен крепости. На склонах Днепра, ниже станции метро «Арсенальная», на уступе меж двух опорных стен, зеленью и выщербленным кирпичом таилась эта Зеленка, и ходили странные слухи о творящихся там делах, помимо нефорских сборищ. «Замешана мистика», — писала Нюта Шуре, «Но в этом месте тебе нужно побывать самой».

Слышишь, самой?

От Нюты она узнала и про магазин на Володарского. На Сенной в «Вестерн Сандер» она и сама ездила, ведь адрес его был написан внутри вкладышей многих кассет.

Были письма от задумчивого мальчика Арлекина из Бучи, что под Киевом. Он, оказывается, раз в несколько лет приезжал в Киев, а так сидел в Буче. Шура слабо представляла себе, как выглядит Буча, знала, что вроде Ирпеня, то бишь сто лет назад это был дачный поселок, а потом пригородный. Арлекин восторженно рассказывал о даче Булгаковых именно в Буче, и об окрестностях, и том, что его мир — это громадная старая семейная библиотека, откуда он черпает познания для размышлений. Но в музыкальном плане задумчивый мальчик был неразвит, и когда Шура вытаскивала из почтового ящика два письма одновременно — от Арлекина и от Нюты, то первым делом распечатывала от Нюты, ведь там человек продвинутый, а еще может быть вложение — то распечатка текста песни с аккордами, то ксерокопия статьи о группе «Депеш Мод». А мальчик Арлекин вкладывал высушенный листик от дуба.

Взамен Шура посылала ксерокопии своих рассказов. Шаровые ксерокопии делала мама на работы. Иначе где взять столько денег? Рассказы были про страшный мир, похожий на Киев. Там правит господин Пуго. Одутловатый карлик, живет в шкафу в обычной городской квартире, у подчиненной им семьи. При помощи шахматной доски управляет людьми, связывая личности с фигурами. Бизнесмены, политики, милицейские чины. Играет Пуго сам с собой, за черных и белых, и ест печенье, которое ему приносит дочка хозяев квартиры, Маша. Она ходит в школу, родители на работу, и никому не рассказывают, что дома у них поселился Пуго, никому-никому.

Эти рассказы читала еще белая кошка Мариська. Шура подобрала ее котенком с помойки. И когда Мариська выросла, все думали, она только и умеет, что самоубийственно ходить по перилам балкона. А она самостоятельно освоила чтение.

Глава 9

Глядя на цирк с круглым куполом, Нюте иногда, только иногда приходило на ум, что там живут в клетках звери. Поэтому она не ходила в цирк. Но встречаясь с кем-то возле цирка, мысль про клетки уползала на задворки сознания и совсем отключалась, а иногда возвращалась вопросом — улыбки рядом с тюрьмой? — и снова уползала.

Без пять минут двенадцать. Шпиль-памятник со звездой, выше всего на площади. Квадратный универмаг «Украина» на другой стороне. Временами за ним, около трамвайной остановки, возникал стихийный рынок, родители Нюты называли его Евбазом, а по рассказам тёти Даши Нюта знала, что когда-то вся площадь, где стоял цирк, была занята огромным Еврейским базаром.

К площади спускаются с горы улицы, подсоединяется с низины Лыбеди улицы, сбоку, спереди, со всех сторон. В глухой тишине подземных труб, под снующими машинами, мельтешащими ногами пешеходов, течет к Лыбеди в темноте холодная вода Афанасьевского ручья. Но по ее коллектору еще не лазают диггеры, диггеры совсем юны, и совсем еще не диггеры, хотя некоторые готовы начать, а иные начинают, и варятся в большом чародейском котле Зеленки.

Надо сходить туда на недельке — решила Нюта, и в это время перед ней появилась девушка, похожая на главную героиню «Москва слезам не верит» в молодости.

— Привет, ты Нюта? — как-то шибко слитно спросила она, и Нюта поняла, что это Шура, однако не поняла сначала, почему так быстро сказано. Это стало ясно позже, и когда Шура сама объяснила. Ведь заикание это такой идиотизм, что если говоришь, как кажется, не своей обычной речью, то нет запинок. Но эти партизанские методы приходится постоянно менять, потому что они очень быстро перестают действовать, или вообще срабатывают только раз.

Потом подтянулись — сверху, от Универа — Миша с Кирой. Все пошли на Володарского, и большей частью молчали или отвечали односложно, как это бывает в компании, где те кто не знакомы, чувствуют себя внешними ко взаимно знакомым. Последние это тоже ощущают и начинают болтать между собой, то ли для заполнения тишины, то ли чтобы втянуть вынужденных молчунов в разговор, но молчуны еще больше отстраняются.

Шура уже жалела, что пошла. Всегда ли друзья в переписке оказываются незнакомыми людьми при встрече? Унылый дом с подворотней поглядел на нее темными окнами и вздохнул. Внутри, от окна отпрянул старик в шаркающих тапках. Больше он никогда не увидит этих молодых людей внизу. Все изменилось. Старик помнил, как было внизу и вокруг еще тридцать лет назад. Выглядело как в центре где-нибудь возле Софиевской площади. Дома-красавцы, с коваными балконами, с узорами-финтифлюшками. А потом их сильно проредили, и уцелевших обрекли. Скоро, совсем скоро. Надеется не дожить.

— Табаком пахнет, — заметила Шура. Она хотела сказать шире, подробней, но мало ли что хотела? Хорошо хоть выдала два слова.

— Вон за забором табачная фабрика, — пояснила Нюта.

На улице — ни прохожих, ни машин, будто раннее утро. Навстречу двигалось несколько металлюг, и Нюта прищурилась — она плохо видела, а очков не носила — надеясь выцепить знакомых. Но это были какие-то левые парни.

— Я живу на Мичурина, — стал рассказывать Миша, — улица вроде этой, только частный сектор. Но что одинаково — тоже пусто, тоже не ходит никакой транспорт, и нет ни одного продуктового магазина. И так испокон веков.

— Наверное, тут живут одни работники табачной фабрики? — сказала Кира про окрестности.

— Не знаю, — ответила Нюта, — Но я бы такому соседству не радовалась. Это же всё, каждая вещь в доме должна вонять табаком. Улица для отъявленных курцов.

— Пис! — «миром» по-английски приветствовали металлюги, оказавшиеся при ближайшем рассмотрении хиппанами.

— О, наши люди! — откликнулась Нюта.

Впереди, за пару относительно современных домов, показался знаменитый желтый домик о трех этажах — нижний подвальный. Старик из-за портьеры сказал бы, что раньше он стоял не одиноко, но были впритык сращён с трехэтажным слева, и двухэтажным справа, и у стыка с последним был въезд в проходняк. Исчез дом слева, дом справа, заделали подъезд, ногами вперед вынесли нескольких жильцов из парадного посередине. Из парадного, где оббитая вагонкой дверь на скрипучей пружины такой силы, что опасаешься, как бы не пристукнула входящего. Зато какая от нее польза в зимнюю стужу!

Вошли. Миша — последним. И он увидел, как девочки быстро поднимаются по широким стертым ступеням. Стук-стук-стук. Наполовину жилой дом, тут почтовые ящики. Сверху доносилась музыка и разговор, смех.

Глава 10

И вечером Миша никак не мог вспомнить, какие же были те ступени, скрипучие деревянные или наоборот, холодные каменные, а это непременно надо занести в дневник, полный записей о наблюдениях за живыми мертвецами в ботсаду. Подозрительный человек на аллее, шел одиноко, кажется подволакивая за собой ногу, одет в серый, даже бежевый плащ, и главное — очень бледный. Другая аллея, земляные следы. Это же наверное мертвец выбрался из могилы и оставил за собой.

Уйти, уйти, уйти, дальше.

А всего рукой подать до этого чудесного мира, там, выше усадьбы, за забором, творятся странные дела.

Хотя можно как вчера утром встретиться с Кирой, потом сесть на четырнадцатый троллейбус около школы — ненавистной — и под мурлыкающее пение электродвигателя зайцами доехать до другой школы, на Бессарабке, и пройти до цирка по всему тополиному бульвару Шевченко — сначала вверх, а потом вниз.

Миша тогда непрерывно говорил, шутил и сам смеялся, рассказывал про свой ненаписанный сценарий, спрашивал, смогут ли Кира и Нюта сниматься в «Экскурсии», и взамен даже получил предложение пустить в озвучку фильма музыку их общей рок-группы, которую надо срочно создавать. Миша согласился и вспомнил, и сказал об этом, что недавно он смотрел фильм ужасов «Мурашки по коже», и там как раз звучала музыка группы «Гоблин», и так еще страшнее.

— Как здорово! — у Миши глаза стали круглыми и будто пронзали время.

Да, но надо поговорить с мамой про сарай.

— А ты еще не поговорил про сарай?

Это не Кира спрашивала, Кира вообще не знала, что надо поговорить про сарай, и проще вообще его поджечь и тогда продолжения не будет. Он просто скажет — нет, распишет художественно, как объятый пламенем погибал сарай, а в нем молча кричал, крутя от боли ручкой, граммофон и корчились плавясь шеллаковые пластинки.

О как просто погибает мечта!

На бульваре на Мишу оглядывались. Он знал. Смотрят в спину. Но это неформальный стиль. Самый неформальный неформал. В Киеве. И Кира вот сказала: