Клятва

1

Ночь смыкала горизонт. Луна восходила на свой небесный трон, разбрасываясь бледными, безжизненными лучами приглушённого света. Чёрные нагромождения туч услужливо расступались перед своей королевой. Где-то там, далеко, блестели сотнями точек звезды, отдаленные от людских проблем миллионами световых лет. Дождь, что неутомимо лил весь день, наконец, стих. Ветер неспешно покачивал макушки стоящих колоссов-тополей, устремившихся своими пёстрыми верхушками к небу.

Путники стояли над огромной, чернеющей десятками тел, полосой, вытянутой вдоль ограды здания.

Бок о бок лежали с обгоревшими деревьями, мертвецы, которые, наконец, обрели покой. Все, аккуратно обёрнутые плотной, не раз перекроенной тканью, они мирно лежали, устремившись остекленевшими глазами вдаль. Так вышло, что последним, кто ляжет в эту братскую могилу, был Ром.

Даня, с трудом тянущий с собой его тело, наконец передал его Егерю, что ждал на дне мертвой полосы.

Старый товарищ перевозчика коснулся чёрствой, холодной земли.

— Вот и все, дружище… — проронил Егерь, глядя в погасшие глаза Рома, — До встречи.

Зашумели лопаты.

Наконец, после тяжелой работы, можно было отдохнуть.

Тихо трещал костер. Даня его разжег, как только стало смеркаться. Вокруг были раскиданы бетонные блоки, из которых вышли отличные стулья.

Пацан уселся на один из них. Утирая пот с лица, он ещё долго всматривался в землю, под которой покоились десятки тел. Невольно его била дрожь, ползущая по телу, словно змея.

Егерь курил. Он перебирал в руках амулет, подаренный Ромом ему перед смертью. Теперь это была единственная память о ушедшем друге. Трудно передать боль, что испытывает человек, теряя близкого. Это жгучее, разъедающее чувство, способное поглотить разум, сковать волю, обессилить тело. Чувства, эмоции — всё гаснет, погружаясь в беспросветный мрак. В бездну.

— Не думал я, что вот так вы кончите, ребята… — шептал перевозчик, сжимая пушистый амулет. — Вы простите, что раньше не пришёл.

Даня, присевший у деревянной лестницы, дрогнул. Таким, он видел кавказца впервые. Развеялась та стойкость, уверенность и решительность. Словно щиты, укрывавшие душу, треснули.

«Кем был этот человек, чья смерть так выбила Егеря?» — думал он, вглядываясь в огненные языки, пылающего костра.

Любопытство взяло вверх над приличием.

— Егерь, — едва слышно обратился он к перевозчику, — кто это?

На несколько минут повисла тишина, иногда прерываемая воем ветра. Казалось, перевозчик не услышал вопроса. Но он лишь собирался с силами.

— Это был Ром, — вздохнул Егерь. — мой старый товарищ. Я знал его также хорошо, как и твоего дядьку. Столько мы с ним прошли… А я… Даже не вернулся.

Яркий сигаретный огонек едва заметно подрагивал.

Совсем незаметно к выжившим прильнул Зевс. Он все это время ошивался у здания, намеренно не подходя к трупам. Теперь же, когда мертвецы скрылись под землей, он увалился на ноги, к севшему на небольшой бетонный блок, Егерю.

— Да, зверюга, ты Рома не любил… — грустно улыбнулся Егерь, поглаживая питомца, — всё таскал у него еду да рвал комбинезон…

Пёс жалостливо заскулил. Потом свернулся в клубок и закрыл свои блёклые глаза.

— Подкинь дров.

Через несколько минут костёр воспылал с новой силой. Стало тепло и уютно. Если вообще можно чувствовать себя уютно, сидя рядом с десятком похороненных тел.

— Я вижу любопытство в твоих глазах, — наконец, продолжил Егерь, — что-что, а знать про прошлое своего дядьки ты всяко разно должен. Но вот рассказывать про него и Рома по отдельности — задачка ещё та. В общем, слушай…

2

— Я больше не собираюсь здесь ошиваться… — ворчал Артем, поигрывая стаканом, в котором плескалось туда-сюда самодельное деревенское пиво, что наловчились делать местные. — У меня там, в Сибири, мальчонка вот такой махонький живет с тёткой уже какой год, а я здесь просиживаю штаны!

— Успокойся, Тема, — вмешался Ром, — ты же знаешь, что зимой ехать так далеко — не лучшая затея.

— Да? — продолжил Хриплый, наклонившись к щетинистому лицу своего друга. — А вот гнить здесь, мерзнуть от ночных холодов, бездумно таскаться по этой богом забытой деревеньке и смиренно ждать, пока окочуришься — идея в самый раз!

Ром по своему обычаю сложил руки на груди, немного качнулся на скрипучем стуле назад, чтобы глянуть в раскрашенное зимними морозами окно.

— Да, осталось только смотреть как царевна в окошко, ожидая когда прынц на белом коне приедет! Правда, ты и коня в такую погоду не увидишь, — усмехнулся Артем, опрокинув стакан пива.

Жидкость приятно обожгла рот, отчего он невольно замолк на какое-то время.

А за окном и правда была непогода: выл ветер, перемешивая и закручивая падавший с неба огромными хлопьями снег. От окна веяло диким холодом, к которому мы, впрочем, давно привыкли.

— И всё-таки, куда ты собрался, Тёма? — нахмурил свои большие брови Ром. — Утонуть в снегу?

— Да пошел ты, Витя! — засипел второй. — Я на Второй Чеченской из плена один выбрался, а потом еще несколько дней до наших волокся почти шо голый! Думаешь меня снег остановит?

Он плавным движением вынул очередную бутылку из-под стола, небрежно откинув прошлую в сторону. Та с глухим звуком шмякнулась об пол и укатилась в угол. Из запотевшего горлышка забурлила водка.

— Тебе не хватит? — усмехнулся Ром, утерев красный, сломанный давным-давно нос, будто бы сложенной надвое.

— Этого? — фыркнул Хриплый, раскинув руки над тремя опустошенными бутылками. — Мы с тобой в пятом классе что ли?

— Дамиру по-моему хватило.

— А, да ты же знаешь его занудство! Как сели выпить, отдохнуть, так он сразу язык откусил и сидит, как бес на нас пялит. — Хриплый хмурым взглядом окинул меня.

Я курил, сидя рядом с ними, лишь немного откинувшись назад.

— Слышь, мсь-е, ты пить-то будешь?

Я молча кивнул.

— Да, и вправду немой… — продолжил Артем, утирая капли пива с седеющих усов.

Скоро Хриплый совсем опьянел. Он стал упорно доказывать, что в одиночку, без ромовой «Шишиги» дойдет не то что Иркутска, он к Владивостоку добредет.

— Ну да, ну да! — парировал Ром, ударив кулаком о еловый стол. — Я помню, как ты точно также уверял нас с Дамиром, что зима тебе нипочем, а после мы нашли тебя пьянущим в стельку около свиного амбара.

— Ай… — Артем смущенно махнул рукой, облокотившись на стол. — Шёл бы ты!

Метель усиливалась, но от того приятней было сидеть здесь, в небольшом уютном домике, рядом с большой, отдающей теплом русской печкой, среди близких мне людей.

Я знал, что так не может больше продолжаться. Мы мариновались в этой деревеньке уже больше трех лет, но так и не смогли выбраться за периметр. Не знаю, что нас останавливало, ведь Хриплый уже через год стал подначивать нас с Витей на этот марш-бросок. Мы все отнекивались, говорили, что еще не все готово и сначала он даже верил. Но теперь, когда Шишига готова, стволы, еда и одежда приготовлены, незачем сидеть здесь, в Туле, селе на берегу змеиной реки Оби.

— Ну и где этого засранца носит? — возмутился Хриплый, морщась от горечи водки.

— Да, что-то долго его нет. Давить водку без закуси — нехорошо, — дополнил Витя, осматривая запотевший стакан. — Плесни ещё.

Так они и ворчали, словно старые деды, пока внезапно дверь не распахнулась, впустив за собой языки холода.

Артем тут же обернулся, оторвав губы от стакана с выпивкой. Ром тоже оглянулся, но после сразу же вернулся в исходное положение, словно ничего не произошло.

— Ну неужели! Припёрся!

Я развернулся. На пороге стоял Костя.

— Да, а вы тут уже без меня четвертую чекушку откупорили! Нельзя вас тут одних оставлять, — сказал он, поглядывая то под стол, то на красного, как помидор, Хриплого, то на Рома.

Одет Костя был в теплую зимнюю дублёнку, сделанную местным мастером на заказ. На удивление, за три года беспрерывного использования, она ни разу не рвалась. На лицо он натянул себе теплый шарф, цвета седины, а на голове красовалась знакомая шапка-ушанка с красной звездой СССР.

Костя скинул пузатый рюкзак на пол и принялся раздеваться.

Артём вскочил с места и, дойдя до двери, зло схватил рюкзак.

— Давай быстрей, Костян, пока Хриплый не расплылся! — хохотнул Витя.

— Я? — Артём выпучил глаза. — Это ты через пару рюмок стухнешься!

— Да ладно, мужики, щас вы тут все сопьётесь, мне с кем разговаривать потом? — улыбнулся Костя, стянув с себя шарф.

Показалось доброе, чистое юношеское лицо. Глаза отдавали малахитом, давно не стриженные русые волосы свалились до бровей. Больше всего выделялся длинный и острый нос, покрасневший от лютого сибирского мороза. Роста он был среднего — чуть больше Хриплого. На лице его часто сияла улыбка и иногда мне казалось, что он — это я до войны. Не нюхавший смерти, боли, отчаяния и ужаса, наивный паренек. Но мне лишь казалось.

Хриплый с еврейской жадностью начал вскрывать все отделы рюкзака, вытаскивая оттуда различные соленья: баночку грибов, огурцов, помидоров, несколько рыбных консерв, пару банок тушенки. Но его это не интересовало: он почти с головой нырнул в рюкзак, пока, наконец, не вынул пухлую бутылку, в которой игриво плескалась жидкость.

— Вот она! — улыбнулся Артем. — Дед Иван не обманул!

— Алкаш ты и есть алкаш, Тема… — вздохнул Витя.

Хриплый по-детски нахмурил брови, а после выдал:

— А у кого это, Витенька, из нас погоняло Ром, а?

Витя рассмеялся.

— Слухай, Дамир, ты если продолжишь так сидеть, я тебе вот энтой бутылкой, — Артем указал на угол, куда недавно бросил опустошенный сосуд, — тресну.

— Ладно тебе, — ответил я, выпустив облачко дыма.

Артем почесал затылок.

Наконец, Костя, подтащив стоящий подле печки стул, сел к нам.

— Ну что, теперь-то можно и отдохнуть, а мужики?

Хриплый поставил все стаканы в кучу, небрежно разливая водку.

— То на потом? — улыбнулся Костя, немного отхлебнув из стакана.

— То я один буду пить, — усмехнулся Артем, — не вы же деду Ивану кости промывали несколько дней, чтобы он нам сегодня это сокровище предоставил.

— Мне кажется ты преувеличиваешь на счёт вкуса этого пойла, — вставил я, открывая банку соленых огурцов.

— Тебе кажется… — Хриплый буквально сиял от предвкушения, но, все-таки отложил бутылку под стол. На потом.

— Дрогнули! — весело гаркнул Ром, небрежно приподняв стакан.

Загремели стаканы. Водка обожгла рот горечью, но пара соленых огурцов быстро исправили это.

Костя сразу же сморщился, занюхав пойло куском грубо порезанного чёрного, черствого хлеба.

А вот Хриплый и Ром даже не притронулись к закускам, а, зло смотря друг на друга, лакали пойло без остановки. Мы с Костей быстро переглянулись и дали молчаливое обещание друг другу не вмешиваться в эту дуэль.

Наконец, Ром сдался, закашлявшись на четвертой рюмке подряд.

— Ха-ха-ха! Вот ты и прошляпил! — смеялся Хриплый, похлопав приятеля по плечу. — С тебя бутылка.

Ром, утирая слезящиеся от кашля красные глаза, кивнул.

Позади нас потрескивал костер, а веселье лишь нарастало. Скоро Хриплый с Ромом в очередной раз решили посоревноваться, только на этот раз в силе.

Хоть первый был и гораздо шире и выше второго, но Хриплый лишь казался алкоголиком-доходягой. Задрав рукава шерстяных кофт, что нам связала местная швея — Ульяна, которой мы подняли дом после бурь, они сцепились.

Мы с Костей с детским азартом смотрели на это представление.

Вены на руках у обоих вспучились, а на лицах загорелась жажда победы. Сначала вёл Ром, но потом Хриплый, словно в него влили ещё бутылку водки, навалился с новой силой. И так, раскрашенные в багровый цвет, они буквально походили на помидоры, что сейчас плавали в банке соленьев.

— Хрен тебе, а не бутылка! — ворчал Хриплый, у которого от напряжения бешено дрожала рука.

— Вот ту самую и отдашь! — хрипел Ром.

Я с интересом наблюдал за баталией, в то время как Костя нервно бросал взгляд то на Артема, то на Витю. Не зря ведь поставил бутылочку отличного портвейна, на который даже я смотрел не без чувств, ведь в наше время это был самый настоящий алкогольный артефакт. Уж незнаю, где Костя его нашёл, но хранил его как зеницу ока — на особый случай. Жаль будет его терять. Я же в противовес поставил несколько отличных кубинских сигар, бережно хранимых мной в изящной кедровой коробочке.

— Давай, Витя! — кричал молодой, изредка подпрыгивая со стула, не в силах сдержать эмоций.

— Артем, если ты проиграешь, то придется расстаться с теми сигарами, которые ты хотел раскурить перед смертью!

— Да шел ты! Я тебя ещё переживу…

Бой шел на равных, но вот-вот рисковал закончится проигрышем моего патрона.

И вот, когда оба были на исходе, Ром резким рывком уронил руку Темы на стол.

— Сукин сын! — выругался Артем, потряхивая рукой.