Один

Но компаса у меня нет, а определять по-другому я не умел.

Я стал вспоминать, чему нас учили в пионерском лагере. Однажды во время похода в тайгу вожатый сказал, что если мы вдруг заблудимся, то север легче всего найти по склонам сопок. На южных склонах будто бы трава гуще и выше.

Кажется, на моей сопке трава гуще и выше там, где я поставил палатку.

Еще можно определять по ветру, говорил он. В наших местах больше дуют северо-восточные ветры, поэтому кроны деревьев как бы перекошены. На северо-востоке ветви у них короче, чем на юго-западе.

Я вспомнил дуб на вершине сопки. Действительно, у него несколько самых толстых сучьев направлены в одну сторону. Вроде бы в сторону моего «лагеря».

Лучше всего, конечно, определять по звездам. Я знал всего четыре созвездия — Большую Медведицу, Малую Медведицу, Кассиопею и Орион. Большая Медведица похожа на ковш из семи звезд. Четыре из них образуют черпак ковша, а три — ручку. Если мысленно соединить две звезды переднего края черпака прямой линией, то первая яркая звезда, в которую эта линия упрется, будет Полярная. Она всегда стоит почти над Северным полюсом, и направление на нее — это направление на север. Беда в том, что я за все время жизни на острове только один раз видел звезды и не мог отыскать среди них Большую Медведицу.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Можно найти Полярную и по другим созвездиям, например по Ориону и Кассиопее, но я не знал, как это делается, — то ли забыл, то ли прослушал объяснение учителя географии.

А говорят, в Древней Греции любой сопливый мальчишка мог показать все созвездия Зодиака и назвать по имени чуть ли не каждую звезду. Как жаль, что мы так заняты разными земными делами, что почти перестали смотреть на небо.

В солнечную погоду как-то можно определить стороны света по теням, но этого способа я тоже не знал.

Я долго перебирал в памяти всякие способы определения севера, но так и не нашел ни одного, пригодного для меня.

И тут мне вспомнился один разговор на катере, который я слышал краем уха. Будто бы чайки всегда гнездятся большими стаями на западных и северо-западных берегах островов.

Я сразу же вспомнил мыс Форштевня. Больше нигде на острове я не видел такого количества чаек, как там. Я еще удивился, почему они выбрали самые угрюмые скалы для гнезд, когда на острове сколько угодно более удобных уголков. И еще вспомнил, что солнце всегда заходит на западе.

Не знаю, почему не вспомнил об этом сразу: ведь это самый главный ориентир! Вот глупец! Значит, мыс Форштевня — это запад или северо-запад.

Теперь я мог мысленно представить, где наша станция. Остров повернут берегом Левого Борта к материку! Станция лежит где-то по направлению Правого мыса. А в той стороне, куда открывается бухта Кормы, — Япония, бухта Находка, Владивосток. Оттуда и пришел тот катер, который меня не заметил.

Теперь я мог даже мысленно начертить карту своего острова.

Ну, а направление на Северный полюс идет примерно по линии от Правого мыса через середину берега Правого Борта. Бели, конечно, чайки на моем острове нормальные и гнездятся по всем правилам.

Разжигать сигнальный костер надо только на берегу Левого Борта. Там запад, там и корабли, наверное, ходят чаще. И деревьев там больше, чем в других частях острова. И сушняка, наверное, навалом.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Мое право

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Солнце садилось в облака.

Они стояли на горизонте темно-синие и плотные, как скалы.

Это была чудесная страна, недоступная человеку. Страна со своими землями, вершинами, реками и океанами, быстро меняющаяся, иногда страшная, иногда фантастически красивая. Все там происходило, как во сне: мягко обрушивались колоссальные горные пики, рождались тихие бухты, залитые золотым светом, возникали на вершинах белых гор замки с неприступными бастионами, открывались и закрывались провалы с глубокими синими тенями и вдруг все превращалось в дым и таяло в синеве.

Можно было целый день лежать где-нибудь в тени, на траве, смотреть на облачные громады и от этого никогда не уставать. Потому что на небе никогда ничто не повторилось, все было новым и необычным каждый день, каждый час, каждую минуту.

Вот и сейчас: чем ниже опускался остывающий шар солнца, тем гуще наливались облака тревожной синью и тем плотнее они становились. Только верхние клубящиеся кромки их светились, как раскаленные. Небо приняло какой-то неприятный зеленоватый оттенок. А на востоке, за моей спиной, все быстро затягивалось серо-синей мглой.

Через несколько минут от солнца осталась только половина, багровым куполом поднимающаяся над облаками. Лучи широким веером прорвались через трещины облачных скал и упали на море, придав ему цвет огня.

На всякий случай я притащил из зарослей четыре больших сучка и положил их у входа в палатку. Наверное, хватит до утра.

Я научился так раскладывать костер, что дым не попадал под брезент, а тепло от пламени проходило и все внутри оставалось сухим.

Сел у огня и задумался. Сколько все-таки труда нужно, чтобы не умереть человеку на этой земле!

Когда живешь в городе или в поселке вроде нашего, ничего этого не видишь. Пошел в магазин, купил, что нужно, дома сварил или поджарил на газовой плите. Если порвались носки, брюки или рубашка, — тоже, пожалуйста, в магазин. Кто-то для тебя уже заготовил продукты, какие хочешь, сшил костюм, ботинки, пальто. Кто-то написал для тебя книгу и снял кинофильм. Кто-то изобрел радио и телевизор, построил тебе дом. А чтобы не устал в дороге, — пожалуйста, автомобиль или самолет. И ты ко всему так привык, что уже не замечаешь, что кто-то невидимый и неизвестный все время работает на тебя. Ты только пользуешься его трудом да еще злишься, что не достать хорошей книжки в библиотеке, не купить в магазине красивой рубашки или программа по телевизору не интересная.

И вот тебя вышвыривает из привычной жизни на землю, на которой нет ничего, кроме камней, кустов и деревьев. Над головой — небо, а кругом — вода. И никуда не уйдешь с этой земли, не крикнешь, чтобы кто-то помог, не побежишь к людям жаловаться.

А ведь я и сейчас тоже пользуюсь тем, что кто-то когда-то сделал. Например, брезент для палатки. Перочинный нож. Булавки, которые я пустил на крючки. Кеды. Мой джинсовый костюм. Не будь этих вещей, я бы уже давно загнулся.

А если бы случилось так, что я вылез бы на землю совсем голый? Наверное, замерз бы в первую ночь. Ну, не в первую, так во вторую. В самом деле, из чего бы я мог здесь сделать себе одежду?

Нож…

Я вынул его из кармана куртки и погладил теплую рукоятку. Если бы я очутился на берегу без ножа… Недаром Жюль Верн в «Таинственном острове» надел на собаку, спасшуюся вместе с колонистами, ошейник из стальной пластины. Потерпевшие крушение сделали из нее лезвия. И у маленького Филиппа из «Морского волчонка» Майн Рида тоже был нож, подаренный ему матросом. Если бы не этот подарок, Филипп через несколько дней рассчитался бы с жизнью на дне темного трюма.

А сколько раз я жалел за эти дни, что знаю не так уж много! Почему я так мало прислушивался к разговорам взрослых? Почему не присматривался, как они работают? Ведь они умеют делать многое такое, чего я еще не умею. Невелика хитрость смонтировать транзистор в радиокружке или наладить электропроводку в доме. Это вроде игры в «Конструктор»: все делаешь из готовеньких деталей. А вот вырежь из дерева самую простую ложку или добудь огонь без спичек! Или вылепи хотя бы самый примитивный глиняный горшок! Не тут-то было! Человек сейчас делает самые сложные вещи вроде самолетов, атомных бомб, электронных счетных машинок, зато совсем разучился делать самые простые и необходимые…

Да, учиться надо не только по книжкам!

Я отвел глаза от огня и взглянул на небо.

Неба не было.

Сплошная тьма затопила все вокруг. И стояла такая тишина, что показалось, будто я провалился под землю. Ни шороха, ни дуновения в невидимых кустах. Все замерло. Язычок пламени от горящих веток тянулся вертикально вверх, красно освещая внутренность палатки и ствол дерева, под которым я ее поставил. Никогда еще не было на острове такой ночи.

Завтра наступит одиннадцатый день.

Чем больше я здесь живу, тем меньше остается времени до момента, когда меня найдут.

Хочется или не хочется мне домой?

Не знаю.

Вероятнее всего хочется, если все время думаю о том, найдут меня или не найдут.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

И все-таки не каждому человеку выпадает в жизни такое. Это же самое настоящее приключение! Остров, море, деревья, палатка…

Тут я заметил на рукаве куртки дырку. Ого! Где же я так зацепился? И ведь зашить нечем — у меня ни иголки, ни ниток…

Я внимательно осмотрел весь костюм и нашел еще одну дырку на джинсах под коленом. Потом еще одну, на рукаве, под мышкой.

Плохо. Костюм ничем не заменишь. Надо будет осторожнее лазать по кустам и деревьям. И особенно беречь кеды: без них здесь и шагу не ступишь.

Я разулся и проверил кеды. Скоро они у меня год, а подошва только чуть начала снашиваться. Крепкая штука! Вот сбоку, там, где мизинцы, слегка начинает протираться ткань, но это ничего. Ткань вон какая толстая. Еще на два года хватит. А шнурки можно менять хоть каждый день, их у меня сколько угодно. Надо будет от палатки до берега проложить дорожку. Там, где начинаются камни, расчистить и сделать что-нибудь вроде мостовой из плоских булыжников…

С моря донесся странный звук вроде длинного приглушенного крика, а за ним — глубокий протяжный вздох. Пламя костра дернулось в сторону и почти легло на землю. В тот же миг над головой быстро зашумели листья, палатку вздуло пузырем и чуть не сорвало с колышков. И сразу засвистело в кустах, загрохотало внизу у скал, затрещало где-то вверху, на склоне. Весь остров зашевелился во тьме.

Воздух потяжелел, стало трудно дышать. Снаружи еще сильнее потемнело. В свете костра наискось пролетела отломившаяся от дерева ветка. И вдруг огромная бело-голубая трещина раскроила темноту, соединив небо и море. На один миг отчетливо, как выточенные, высветились кусты с неподвижными, будто вычеканенными листьями, травы и камни и клубы вулканических облаков над деревьями. А потом все опять прыгнуло во тьму и взорвался такой гром, что у меня захватило дыхание.

И сразу же по парусине, по листве надо мной, по траве часто-часто застрекотал дождь. Костер зашипел под ударами капель, и только я успел передвинуть часть огня в палатку, как ливень рухнул водопадом. Не моросило, не капало, не лилось струями — сплошные полотнища воды падали на землю. Ветер ударял с такой силой, что палатка то надувалась парусом, то сплющивалась и трепетала, как повешенное на веревку белье. С дерева летели сбитые листья и сучья. Свистело и скрежетало на разные голоса. Остров будто сорвался с места и понесся по взбесившемуся морю в темноту.

Как стремительно меняется здесь погода! Безветрие, тишина — и вдруг сразу, за несколько минут такое!

Скоро в палатке сухое место осталось только там, где сидел я и горел костер. От налетов дождя меня и огонь спасал ствол дерева. Я боялся только одного: как бы не залило огневой инструмент. Поэтому плотнее завернул его в пленку и пожалел, что не насобирал на берегу этой пленки побольше. Можно было соорудить из нее полог, и тогда вода не залетала бы с ветром внутрь. Измазанная нефтью, она совсем не пропускала воду, но в солнечные дни воняла керосином так, что к ней неприятно было прикасаться.

Я представил, что сейчас делается у Кормы и у мыса Форштевня, и улыбнулся. Пусть палатка похожа на собачью конуру и из нее нужно выползать чуть ли не на четвереньках, пусть я живу, как первобытный, добывая огонь палочками и питаясь поджаренными слизняками и травой, — все же я не голый на голом берегу. Не распустил слюни, не испугался и пока еще не согнулся!

Я поплотнее запахнул куртку. Спина промокла, брюки на коленях тоже, но я уже привык к этому и не обращал никакого внимания.

Ветер ослаб. Снаружи водопадом шумел дождь. Кажется, он затихает и, наверное, скоро кончится. Просто это был шквал, который пролетит так же быстро, как налетел. А завтра опять будет солнце, я просушу одежду, и все пойдет, как надо.

Но через минуту палатку снова рвануло, сердито зашипел костер и новые каскады воды рухнули на землю. Я распялил полы куртки, как наседка крылья, защищая слабый огонь от водяной пыли. Ну и ночка! На этот раз ветер и дождь стали такими холодными, будто они скатывались откуда-то со снеговых вершин. Струи воды летели не косо, а параллельно земле. Я повернулся левым боком к костру, и тут что-то раскаленной иголкой ткнуло под мышку. Я запустил руку под куртку и вытащил на свет муравья.

Он был рыжий и здоровенный — с ноготь указательного пальца длиной. Честное слово, раньше я таких муравьев не видел. Туловище, обросшее жесткими волосками, круглая с выпуклыми глазами голова и челюсти, острые, как крючки, — он их то закрывал, то открывал, как клещи.

Я бросил его в огонь. И тут же меня ожгло под коленом.

Только сейчас я заметил, что в палатке их видимо-невидимо! Они ползали по внутренней поверхности парусины, по сучьям, которые я подбрасывал в костер, по моим ногам. Наверное, они тоже спасались от сырости и случайно наткнулись на мое жилье. Но и здесь им казалось не особенно уютно, и тогда они забирались в брюки и под рубашку. Я мог бы вытерпеть, если бы они сидели там тихо, но они кусались! Да еще так, что я дергался от неожиданности и боли. И казалось, с каждым мгновением их становилось все больше. А ведь в сухое время их не было в палатке совсем. Ну, попадались один-два маленьких, так я не обращал на них внимания.

Когда укусило раз десять подряд, я не выдержал, содрал с себя куртку, рубашку и джинсы и выскочил в темноту под ливень. Вода успокоила горящее тело, но лишь только я опять заполз в палатку и немного подсох, как опять началось…

Я упражнялся так раз пять за ночь. Если вас не кусали такие здоровенные муравьи, вы не поймете, что это такое. Все тело зудело, и на местах укусов вскакивали белые волдыри. Они так чесались, что никаких сил не было. Некоторые укусы я расчесал до крови. Когда стало светать, я уже не замечал ничего, кроме проклятых муравьев. Тело пылало и мерзло одновременно. Суставы ломило. Голова кружилась. Я уже почти не видел того, на что смотрел. Я молил природу об одном только: чтобы поскорее кончился дождь и вместе с ним ушла бы от меня эта рыжая напасть. Сколько муравьев я передавил за эту ночь! Но их не становилось меньше, и они нисколечко меня не боялись. И к смерти они относились с каким-то жутким презрением.

А дождь все не кончался.

Будто все облака мира собрались над островом и поливали его водой.

В полузабытьи я наконец увидел серый рассвет и мокрую траву кругом. Подбросил в слабо дымящий костер последние сухие сучья и выполз наружу. Надо искать топливо.

Сырая одежда мгновенно приклеилась к телу. Меня охватил страшный озноб. Тряслись руки, тряслось все внутри меня, зуб не попадал на зуб. Я покрутился по поляне в каком-то диком танце, чтобы согреться, и полез по склону вверх, к деревьям, под которыми еще не собирал сучья.

Все кругом плыло и покачивалось, будто во сне. Деревья тенями стояли за завесой дождя. А дальше — ничего, серая мозглая мгла. Каким унылым, каким страшным местом был во время ливней мой остров! А ведь первобытные не только жили на такой земле, но ухитрялись делать орудия, охотиться да еще рисовать на стенах пещер. Ну почему в моей горе нет ни одной подходящей пещеры?

И тут я вздрогнул.

Сколько муравьев в ней, наверное, было бы!

Нет, к аллаху, никаких пещер, ничего сухого не нужно. Лучше так: холодно, мокро, но не кусают…

Под первым деревом лежал огромный сук, сломанный шквалом. Я не смог его даже приподнять и стал искать другие, поменьше. Ветер поработал вовсю, сучков на земле валялось много, но маленьких почему-то не было. Я ползал под ледяным душем по мокрой земле и не находил ничего. Топор бы сюда, хоть какой-нибудь, даже каменный…

Наконец удалось найти короткий обломок вроде дубины. Потом еще несколько, тяжелых от пропитавшей их воды. Скользя по раскисшей земле, весь вывалявшись в грязи, я спустил их к палатке.

Костер совсем захирел. От него осталось несколько слабых угольков, прикрытых слоем пепла, и несколько несгоревших веток. Я настругал эти ветки ежиками, осторожно положил их на угли и стал раздувать. Когда языки пламени снова начали облизывать дерево, я принялся кромсать ножом те сучья, которые принес. Они оказались мокрыми только снаружи. Скоро я сидел у хорошего огня, обогревая то живот, то спину.

Обогревая…

Джинсы, куртка, рубашка, кеды были настолько пропитаны водой, что я чувствовал себя как в скафандре. Сквозь этот скафандр тепло от огня едва пробивалось к телу. И чем сильнее я мерз, тем больше злился на самого себя.

Злился, что попал на этот остров, такой красивый и неуютный одновременно.

Злился, что проснулся в тот день на катере так рано и дернуло меня выскочить на палубу и попасть под эту несчастную волну.

Злился на авторов приключенческих книжек, которые выдумывали для своих героев теплые удобные острова и давали им в руки ружья, топоры и одежду.

Злился даже на то, что упросил отца устроить меня на катер в группу планктонщиков…

А дождь все хлестал, то усиливаясь, то ослабевая, и злость моя переходила сначала в уныние, а потом в какое-то отупение.

Уже совсем рассвело. Из тумана вышли кусты шагах в десяти от палатки. Ветки у них обвисли, листья зябко вздрагивали. Но меня не радовал ни пришедший день, ни хорошо разгоревшийся костер, ни то, что дождь начал вроде бы терять силу. Не радовало даже то, что по мне перестали ползать муравьи. Вероятно, они тоже не любили мокрого и нашли для себя что-нибудь посуше моих джинсов и рубашки. Мне хотелось свернуться клубком, лечь на землю, закрыть глаза и заслониться сном от всего. А проснуться уже при солнце, сухим, бодрым, веселым…

«Наверняка простужусь», — прошло в голове.

«Ну и пусть…» — подумалось в ответ.

Сейчас я был равнодушен ко всему на свете.

Что-то пробежало по ноге. Будто маленькие холодные лапы протопали по щиколотке. Я, не оборачиваясь, хлопнул ладонью по оголившемуся месту.

Ничего.

Или это мне показалось?

Я потянулся за очередным сучком, чтобы обстругать его и бросить в огонь, и в этот момент по ногам пробежало еще раз.