Один

Я резко обернулся и успел заметить какой-то клубок, скатившийся под край палатки.

И только когда по ногам пробежало еще раз, я разглядел, что это такое.

Я не боюсь крыс, но все-таки они противные. Особенно их хвосты — голые, похожие на серых червей. И еще этот омерзительный писк, которым они переговариваются. Ну и, конечно, то, что крыса всегда действует исподтишка. Только откуда они могли взяться здесь, на необитаемом острове? Что они едят в этих камнях, на кого охотятся?

Когда я учился в пятом классе, мне пришлось наблюдать бой крысы с котом. Кот жил в лаборатории, где препарировали морских животных. Он был ленивый и рыжий. Целыми днями валялся на крыльце, на солнце, переворачиваясь с боку на бок, и с таким презрением смотрел щелочками глаз на людей, будто хотел сказать: «Плевать я хотел на вас всех!» Вставал он только тогда, когда хотел есть.

В эти моменты он оживал, становился очень общительным, начинал вертеться под ногами, выгибал спину и терся головой о дверные косяки и ножки табуретов, всем видом показывая, что влюблен в каждого человека, который работает в лаборатории. Но достаточно было ему съесть кусок рыбы, как все сразу менялось. Он опять заваливался на крыльцо и снова «плевал» на всех. Так уж они устроены, кошки. Они всегда сами по себе.

Так вот этот самый рыжий однажды схватился под крыльцом со здоровенной крысой. Я как раз подходил к лаборатории, когда услышал рычание, визг и какое-то кувыркание под ступеньками крыльца. Казалось, там дрались две или три собаки сразу. На шум выбежал лаборант Гриша.

— Что там такое?

Я пожал плечами.

Гриша схватил из-за двери швабру и несколько раз ткнул ее ручкой в щель между стеной лаборатории и крыльцом.

И вдруг из-под крыльца выкатился рыжевато-бурый визжащий ком. На мгновение он расцепился, и я увидел нашего рыжего и еще кого-то, которого принял сначала за второго кота. Этот второй снова метнулся к дыре, но рыжий прыжком загородил ему дорогу. И только тут я рассмотрел, что второй — здоровенная крыса. Честное слово, ростом она была не меньше кота!

Крыса с шипением поднялась на дыбы, рыжий прыгнул на нее, и они некоторое время стояли, как два борца, обхватив друг друга передними лапами. Потом крыса пискнула, будто пробкой потерла о стекло, и оба зверя комом покатились по земле, разбрасывая вокруг клочья шерсти. Гриша крутился вокруг, нацеливаясь ручкой швабры, но никак не мог выбрать момент для удара. Сверху оказывалась то крыса, то кот.

Наконец рыжий извернулся и поймал крысу за горло. Через минуту крыса вытянулась на земле, а кот, глядя на нас яркими желтыми глазами, прижав к голове уши, продолжал ее теребить. Я хотел отнять у него крысу, но он еще плотнее прижал уши, взгляд у него стал змеиным, и он так вякнул, что я отскочил в сторону.

И вот примерно такую крысу я увидел сейчас под краем палатки.

Наверное, она тоже спасается здесь от ливня!

Я выбрал сучок с набалдашником на конце и стал поджидать, когда эта зверюга снова покажется на свет. Но крыса будто поняла, чего я хочу, и больше не появлялась.

Снаружи светился мутный день, а вода все продолжала падать на землю, превращая все в серый кошмар.

Я съел несколько мидий и снова скорчился у огня, не зная, что делать. Кажется, я задремывал на несколько минут, потом приходил в себя, подбрасывал в огонь сучья и снова задремывал.

Постепенно стало темнеть.

Так прошли одиннадцатые сутки моей жизни на острове.

Проснулся оттого, что вода полилась на спину. Во тьме глухо светились угли костра. Снаружи все так же ровно шумело.

Все тело превратилось в хлипкий дрожащий комок. Руки и ноги ломило. С трудом разогнувшись, я нашарил сучок и, вынув из кармана куртки нож, начал тупо стругать деревяшку. Все было противным, и я сам себе был противен.

Кое-как настругав ежиков и раздув костер, я уселся у самого огня. Есть не хотелось. В животе каменел холодный ком.

Временами казалось, что все, что сейчас происходит. — неправда. На самом деле я сплю и вижу во сне этот проклятый остров, и хожу по нему, и раздуваю огонь. И никак не могу проснуться.

Так бывает: видишь во сне что-то страшное, оно надвигается на тебя, вот-вот навалится, сомнет, придушит, а ты не можешь убежать, тело оцепенело, не двигается… И наконец, собрав все силы, крикнешь и проснешься от этого крика, и долго лежишь в темноте, переживая то, что произошло.

Я бил себя кулаком по лбу, щипал руку, хлестал ладонями по щекам, но сон не проходил.

Тогда я понимал, что я все-таки на острове, что надо не дать погаснуть костру, и я снова стругал деревяшки, глотал горький дым и дрожал от холода.

Наконец внутри костра нагорело порядочно угольев, они подсушивали оседающие на них ветки, и огонь хоть и не полыхал, но грел.

Я съел две саранки и несколько мидий, потом спохватился и вырезал на календаре еще одну черточку — двенадцатую.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

А ведь была у меня когда-то нормальная постель, письменный стол, книжки, уроки в школе. Были отец, лаборант Гриша, Виктор Иванович и Таня. Они и сейчас есть где-то…

На катере был даже шкафчик для одежды! А кают-компания, стол, стаканы, тарелки, полные макарон по-флотски…

Я со злостью отбросил от себя эти мысли. Какой толк мечтать о том, что так далеко!

Сейчас я один на один с островом. И природа вовсе не добренькая и не красивая, как кажется, когда смотришь на нее из окна комнаты или из туристской палатки. Все эти двух-трехдневные походы в тайгу или прогулки за грибами или дикой смородиной — игра для детей и для взрослых. Все равно ведь придешь домой в тепло и уют. А вот когда не поход, а по-настоящему… Да еще не знаешь, сколько это настоящее продлится…

Неужели они все-таки решили, что я утонул?

Я представил, как отец открывает своим ключом нашу квартиру. Обе комнаты пусты. На моем столе пыль. Стопа никому не нужных учебников и тетрадей. В кухне не пахнет едой. Тишина. Даже будильник не тикает: отец, как всегда, забыл его завести. В ящике у двери лежат мои ласты, маска со шноркелем[4]. Под ними еще одни ласты — длинные и узкие «барракуды» — материны. Отец, не раздеваясь, проходит в мою комнату, садится за стол и закрывает лицо ладонями. Ему теперь некого ждать. Пустота кругом…

Я стиснул зубы.

Ладно. Если они подумали, что я утонул, если меня уже никто не ждет, если я сам по себе, то и нужно быть полезным только самому себе. У меня сейчас только одно право — драться до конца.

Я поворошил сучья в огне.

Право…

Нам в школе рассказывали о правах человека. Право на труд, право на учебу, право на отдых… Но все это — когда ты находишься среди людей. А вот если человек совсем один, как я сейчас? Есть ли у него какое-нибудь право и что это за право? Права завоевывают. Что мне нужно завоевать? Остров? А для чего он мне? Разве чтобы прокормиться — копать саранки, добывать мидий у скал, пить воду из источников. Это для того, чтобы жить. Значит, природой мне дано право на жизнь. И природа может в любой момент отнять у меня это право. Очень просто: запустит вот такой дождь дней на десять, и я отдам концы от голода и от холода. Выходит, и здесь мне надо завоевывать право на жизнь. У острова. У дождя. У этих деревьев.

Я здорово ослабел за эти дни. В голове непрерывно гудело, и все время хотелось спать. Иногда я засыпал на несколько минут, присев отдохнуть. Иногда останавливался во время ходьбы, забыв, куда иду и зачем. И тогда все вокруг становилось расплывчатым и ненастоящим. И сейчас, у огня, мне тоже все казалось ненастоящим.

А дождь все шумел, падая на парусину, затекая в щели между землей и пологом палатки, и снаружи все так же бесился ветер.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Четырнадцатый день

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Что-то приснилось. Но что — сразу же вылетело из головы, потому что на кустах снаружи увидел бледные желтые отблески.

Я, как барсук, выкатился из своей норы.

Все вокруг стояло точно стеклянное — так было пропитано водой. А над морем, спокойным и серым, поднимался желтый теплый шар.

Руки мои задубели в суставах пальцев, в локтях. Колени, казалось, скрипели, когда я передвигал ноги. Горло саднило. В глазах то темнело, то снова светлело. Я чувствовал себя как после хорошей драки.

Сделав что-то вроде зарядки, я начал ворошить костер. Потом полез в палатку за едой. Долго искал мешочек с мидиями и пакет с луковицами саранок. Я положил их в самый дальний конец шатра, рядом с огневым инструментом. Но сейчас их там почему-то не оказалось. Может быть, ногами его куда-нибудь задвинул? Приподнял края брезента, чтобы внутри стало светлее, и обшарил все уголки жилья.

Ничего.

Однако я хорошо помнил, что они лежали именно там!

Снова переворошил все ветки подстилки и скатал в рулон матрац, чтобы он не мешал. Мидии и саранки исчезли.

А может быть, я доел все вчера и позабыл об этом? Жевал машинально, даже не замечая, что ем, а в это время думал о чем-то другом? Нет, быть такого не может. Я отчетливо помнил, что еще оставалось горсти две мидиевого мяса и десять — двенадцать луковок саранок.

Подстилка из веток сильно отсырела, и я выбросил ее из палатки. Под руки попались обрывки полиэтилена, напоминающие мешочек, в котором хранились мидии. Я расправил лоскутья. Да, это был тот самый мешочек, даже завязка из капронового шнура сохранилась. Только почему он весь в дырках?

Я бросил обрывки у костра и снова стал шарить под пологом. Нашел пакет из-под луковиц. Он тоже был весь изорван, будто его жевала коза. В складках пленки застряли огрызки саранок.

И тут я вспомнил крысу, которая пробежала по моей ноге. Вот кто разделался с моими продуктами! Наверное, даже не одна крыса, а несколько. И они жрали мои припасы, а я ничего не слышал из-за шума дождя!

Надо снова тащиться на поляну и копать луковицы…

У костра нашел кирку, навалил в огонь веток от подстилки и несколько минут сидел, отдыхая. Как быстро я стал уставать! Сделаешь несколько шагов — ноги уже дрожат и ведут в сторону, как пьяного. Голода я не чувствовал, просто какая-то тупость в желудке да живот так сильно запал, что ремень на джинсах пришлось затянуть на самую последнюю дырку.

«Плантацию» саранок я уже съел наполовину. Вся поляна ископана ямками, везде лежат вялые стебли. Это я выбирал сначала самые крупные клубни. Мелкие тем временем подрастали. Я заметил, что под теми стеблями, на которых цветы пожухли, прятались самые сочные луковицы.

Передохнув, принялся копать. Тут же съел несколько луковок, но сытости не почувствовал, просто распух живот. После дождя луковицы стали водянистые и безвкусные.

Набрав пол-майки про запас, я оттащил их к палатке и немного погрелся у костра.

Солнце влезало на небо все выше и выше. Над островом стоял пар. Но меня знобило, будто из тела выходил накопившийся за эти дни холод.

К полудню трава и кусты высохли. Растаял туман. Небо выгнулось надо мной чистое и голубое. Слабость почти прошла. Я решил спуститься к бухте и набрать мидий.

Отлив уже начался. Прибой ослабел. Только отдельные большие волны пенились среди рифов.

Я сунулся в воду, но почти сразу же выскочил на камни. Вода оказалась такой холодной, будто с нее только что сошел лед. Наверное, шторм пригнал с севера холодные слои воды и угнал на юг от моего острова теплые.

Я с тоской смотрел на скалу, открытую отливом почти до основания и сплошь облепленную ракушками, но еще раз полезть в воду не решился. В такой холодюге меня бы сразу скрутило судорогой.

А что, если пойти за яйцами? В прошлый раз я несколько штук выпил прямо сырыми. Белок слегка отдавал свежей рыбой, но это не было противно. Я вспомнил вкус яиц и сглотнул слюну.

Пойду.

Просушив хорошенько джинсы, рубашку и куртку, я отыскал в щелях среди камней несколько кусков толстой пленки почище и завернул в нее саранки. Засунул пакет в надежное место, чтобы его не распотрошили крысы. Прихватив с собою на всякий случай палку, кирку и несколько луковиц на обед, я подался вдоль верхней линии прибоя к мысу Форштевня.

Сухого водорослевого «картона», по которому я шагал в прошлый раз, не было и в помине. Вместо него камни покрывала вязкая подсыхающая слизь. Запах от нее шел такой, что голова кружилась.

Через час я добрался до того места, где семь дней назад откопал тузик. Сейчас здесь все изменилось. И тузика, конечно, на том месте, где я его бросил, не было. Наверное, его снова унесло в море.

Вероятно, каждый раз штормы срывали с камней старую грязь и набрасывали на берег новую. Опять попадались побуревшие, расщепленные ящики, лохмотья, пропитанные мазутом, обглоданные волнами стволы деревьев, мокрые доски.

Сколько мусора оставляет после себя на земле человек! И это ведь необитаемый остров на порядочном расстоянии от материка. А что делается на обитаемых? А на береговой полосе самого материка?

Отец учил меня: «Если открыл консервы в тайге, обязательно закопай банку в землю. И бумагу с остатками еды тоже. Там они перержавеют и разложатся через несколько лет, и что взято из земли, то и уйдет в землю. Но никогда не оставляй после себя бутылок и полиэтиленовой пленки. Они замусорят природу на сотни лет». Но это меня учил отец. А других людей учат? Ведь есть такие, которым можно тысячу раз сказать одно и то же и — как в песок… Жалко природу. Мы берем от нее все, а ей швыряем только отбросы.

Вот наконец и осыпь.

Те же черно-зеленые столбы скал. Тот же мостик из огромных каменных глыб. Так же перекатывают через него волны.

Солнце жгло. Я весь вспотел. Сбросив куртку и рубашку, посидел в тени, отдыхая. На гребне, как часовые, торчали чайки. Головы их были повернуты в одну сторону — в мою. Следят…

Засунув за пояс мешок из майки, я начал карабкаться на завал.

Теперь я уже не обращал внимания на крики, хлопанье крыльев и карусель, которую они затевали надо мной. Я ни черта не боялся. Дело шло о жизни. Это был мой бой. Это было мое право — право сильного грабить их гнезда.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Как только под руки попалось первое яйцо, я пробил острием ножа скорлупу и высосал из него белок. Высосал я его одним духом, потом с минуту сидел вытаращив глаза, не в силах вздохнуть, пораженный тем, что скользнуло в желудок. Потом начал плеваться и плевался минут пять от отвращения. У белка был тошный горький привкус, и вонял он всеми запахами мира. Может быть, мне попалось испорченное яйцо?

Я раздавил скорлупу пальцами. На ладони в серой вонючей слизи лежал противный голый цыпленок с тонкой шеей, несуразно большой головой и синими буграми глаз. Меня чуть не вырвало.

Во втором яйце тоже оказался цыпленок.

И в третьем тоже…

У, проклятые, как быстро они насидели птенцов! Всего семь дней назад яйца были совсем свежими!

Что же теперь буду есть?

Я сидел в туче кружащихся птиц растерянный и отупевший. Так надеялся на это гнездовье, и вот пожалуйста…

Одна из чаек с лета стриганула меня крылом по голове и облила чем-то горячим и жидким. Я запустил в нее яйцом.

Теперь у меня остались только мидии. Все-таки это вроде мяса.

Раз десять пришлось отдыхать, прежде чем добрался до своей бухты. Попробовал воду. Прохладная, но выдержать можно. Разделся и поплыл к скале.

К вечеру я надрал целых три майки раковин.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Берег Левого Борта

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀