Как он лгал ее мужу

ЛЕНИНГРАД «ИСКУССТВО» ЛЕНИНГРАДСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ 1979

ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ ПЬЕС В ШЕСТИ ТОМАХ

Под общей редакцией А. А. Аникста, Н. Я. Дьяконовой, Ю. В. Ковалева, А. Г. Образцовой, А. С. Ромм, Б. А. Станчица, И. В. Ступникова

Том 3

© «Искусство», 1979 г.

Бернард Шоу

КАК ОН ЛГАЛ ЕЕ МУЖУ

HOW HE LIED TO HER HUSBAND

1904

Перевод Наталии Волжиной

Восемь часов вечера. В ее гостиной на Кромвел-роуд шторы спущены, лампы горят. Входит ее возлюбленный — красивый восемнадцатилетний юноша во фраке и плаще, с букетом цветов и цилиндром в руках. Дверь в углу гостиной; по правую руку от вошедшего — камин, у стены налево — рояль. На инкрустированном столике у камина лежат длинные белые перчатки, ручное зеркало, веер и белое пушистое облачко — нечто вроде воздушного шарфа, которым женщины закутывают голову. Налево, перед роялем, — широкий мягкий табурет. Гостиная меблирована в излюбленном с аут-кенсингтонском стиле: другими словами, она почти неотличима от витрины мебельного магазина и выставляет напоказ общественное положение и чековую книжку своих хозяев, в то же время лишая их элементарного комфорта.

Ее возлюбленный — повторим это еще раз — очень красивый юноша, двигающийся словно во сне, ступающий словно по воздуху. Он бережно кладет цветы на столик рядом с веером, снимает плащ и, так как на столике места уже нет, кладет его на рояль, ставит сверху цилиндр; подходит к камину, смотрит на часы, снова прячет их в карман; замечает вещи, которые лежат на столике; светлеет лицом, словно перед ним открываются небеса; снова подходит к столику и обеими руками берет «облачко», зарывается лицом в этот мягкий комок и целует его, целует одну за другой обе перчатки, целует веер, испуская долгий, блаженный вздох; садится на табурет и закрывает глаза руками, чтобы хоть на мгновение оторваться от действительности и помечтать; отнимает руки от лица и с улыбкой покачивает головой, укоряя себя за такое безумство; заметив, что ботинки у него чуть запылились, торопливо, но старательно смахивает с них пыль носовым платком, поднимается, берет со столика ручное зеркало и озабоченно поправляет галстук; снова смотрит на часы, и в эту минуту, взволнованная, в гостиную входит Она. В вечернем туалете, сверкая бриллиантами, очевидно, балованная и капризная, Она кажется молодой и красивой, но, если говорить начистоту, отвлекшись от ее претензий и туалетов, это самая обыкновенная саут-кенсингтонская{1} женщина тридцати семи лет, и в физическом и в духовном отношении явно уступающая красивому юноше. Увидев ее, Он поспешно кладет зеркало на место.

Он (целуя ей руку). Наконец-то!

Она. Генри! Случилась ужасная вещь!

Он. Что такое?

Она. Я потеряла твои стихи.

Он. Они были недостойны тебя. Я напишу другие.

Она. Нет, покорно благодарю. Довольно с меня стихов. Боже мой, какое безумие! Как я могла поступить так опрометчиво! Так легкомысленно!

Он. Да благословит бог твое безумие, твою опрометчивость, твое легкомыслие!

Она (нетерпеливо). Ах, Генри, перестань говорить глупости! Неужели ты не понимаешь, чем это мне грозит? Вдруг кто-нибудь найдет твои стихи! Что подумают?

Он. Подумают: вот мужчина любил женщину такой преданной любовью, какой мир еще не знал. Но кто он, этот мужчина, — останется для всех тайной.

Она. Нечего сказать — утешение, если для всех станет явным, кто эта женщина!

Он. Но каким образом это могут узнать?

Она. Каким образом? Да ведь там на каждом шагу мое имя — дурацкое, злосчастное имя. Господи! Почему меня не назвали Мэри-Джейн или Глэдис-Мериел, Беатрисой, или Франческой, или Дженифер, или как-нибудь совсем просто! Но Аврора! Аврора! Я единственная Аврора во всем Лондоне, и все это знают. Наверно, и во всем мире нет другой Авроры. И вдобавок это имя так легко рифмуется! Ах, Генри, неужели ты не мог умерить свои чувства хотя бы ради меня? Неужели ты не мог писать немного сдержаннее?

Он. Писать сдержанные стихи о тебе! И ты просишь меня об этом!

Она (с напускной нежностью). Конечно, дорогой, это было очень мило с твоей стороны, и я знаю, мы оба одинаково виноваты. Я должна была сообразить, что такие стихи нельзя посвящать замужней женщине.

Он. О, как бы я хотел, как бы я хотел, чтобы они посвящались незамужней!

Она. Ты не имеешь права так говорить. Эти стихи подходят только замужней женщине. В том-то и беда. Что подумают о них мои золовки?

Он (неприятно пораженный). У тебя есть золовки?

Опа. Конечно есть. Ты что, считаешь меня бесплотным ангелом?

Он (кусая губы). Да, помоги мне боже, да, считаю... или считал... или... (Еле сдерживает рыдания.)

Она (смягчаясь и ласково кладя руку ему на плечо). Послушай, милый. Конечно, это очень хорошо, что ты лелеешь меня в своих мечтах, любишь меня и тому подобное. Но разве я виновата, что у моего мужа неприятные родственники?

Он (с облегчением). Да, конечно, это родня твоего мужа, я забыл. Прости меня, Аврора! (Снимает с плеча ее руку и целует.)

Она садится на табурет. Он продолжает стоять спиной к столику и смотрит на нее с блаженной улыбкой.

Она. Если уж ты хочешь знать, так основное богатство Тэдди — это его родственники. У него восемь родных и шесть сводных сестер и бесконечное количество братьев. Но братья еще туда-сюда. Вот если б ты, Генри, хоть чуточку разбирался в жизни, ты бы знал, что во всех больших семьях сестры грызутся между собой, как бешеные, но стоит только одному из братьев жениться, как они дружно набрасываются на свою несчастную невестку и посвящают остаток жизни тому, чтобы убедить брата: твоя жена недостойна тебя. Они могут говорить это прямо ей в глаза, и она все равно ничего не поймет, потому что у них имеется бесконечное количество глупейших семейных шуточек, которые только им одним и понятны. Для меня половина их разговоров совершеннейшая абракадабра. Это меня просто бесит! Надо издать такой закон, который запрещал бы сестрам появляться в доме женатого брата. Даю голову на отсечение, что стихи у меня из шкатулки выкрала Джорджина.

Он. Я уверен, что она не поймет их.

Она. Ну да, конечно! Еще как поймет! Докопается до таких вещей, которых там и в помине нет. Противная сплетница!

Он(подходит к ней). Ну, не надо, не надо так говорить о людях! Забудь о ней. (Берет ее за руку и садится на ковер у ее ног.) Аврора! Помнишь тот вечер, когда я сидел вот здесь, у твоих ног, и в первый раз читал тебе стихи?

Она. И зачем только я это позволила! Стоит мне представить себе, как Джорджина сядет у ног Тэдди и в первый раз прочтет эти стихи ему, и у меня голова идет кругом. Он. Да, ты права. Это профанация.

Она. Профанация или нет, мне все равно. А вот что подумает Тэдди? Что он сделает? (Отталкивает его голову, лежащую у нее на коленях.) Ты, кажется, совершенно забываешь о Тэдди! (Вскакивает с места, волнуясь все больше и больше.)

Он (лежа на полу, так как толчок вывел его из равновесия). Тэдди для меня пустое место, а Джорджина и подавно.

Она. Скоро убедишься, какое она «пустое место». Ты думаешь, если женщина любит посплетничать и одевается, как пугало, так она не может наделать гадостей? Жестоко ошибаешься! (Мечется по комнате.)

Он медленно встает и отряхивает пыль с рук. И вдруг она подбегает и бросается ему на шею.

Генри! Помоги мне! Найди какой-нибудь выход, и я всю жизнь буду благословлять тебя. О-о, как я несчастна! (Рыдает у него на груди.)

Он. О-о! Как я счастлив!

Она (отшатнувшись от него). Не будь таким эгоистом.

Он (смиренно). Да, я заслужил этот упрек. Но если бы нам пришлось идти вдвоем к позорному столбу, все равно я был бы счастлив от одного того, что мы с тобой вместе; я даже позабыл бы, что опасность угрожает не только мне, но и тебе.

Она (смягчается и нежно гладит ему руку). Ты прелесть, Генри, но (с раздражением отталкивает его) пользы от тебя никакой. Хоть бы кто посоветовал мне, что делать?! Он (со спокойной уверенностью). Наступит час, и нужный совет тебе подаст сердце. Я много думал над этим, и я знаю, что мы должны сделать рано или поздно. Она. Нет, Генри. Ничего предосудительного, ничего бесчестного я делать не стану. (Садится на табурет и с непоколебимым видом смотрит на него.)

Он. Не сомневаюсь, дорогая, иначе ты бы перестала быть Авророй. Наш путь предельно прост, предельно честен, безупречен и правилен. Мы любим друг друга. Я не стыжусь этого: я готов пойти и объявить о нашей любви всему Лондону. Мне будет так же легко это сделать, как рассказать обо всем твоему мужу, когда ты убедишься, — а ты не можешь не убедиться, — что это единственный путь, достойный тебя. Уйдем к нам домой, уйдем сегодня же, не таясь, не зная стыда. Не забудь, мы многим обязаны твоему мужу. Мы его гости здесь; он почтенный человек, он был добр к нам, он, может быть, даже любит тебя, насколько это ему позволяет его прозаическая натура и убогий меркантильный мирок, в котором он живет. Чувство долга обязывает нас позаботиться о том, чтобы он услышал правду не из уст сплетницы. Пойдем к нему спокойно, рука об руку, простимся с ним и покинем этот дом открыто, смело, честно, с полным сознанием собственной порядочности, собственного достоинства.

Она (глядя на него во все глаза). Куда же мы пойдем? Он. Мы ни на волос не отступим от обычного течения нашей жизни. Мы собирались в театр, когда пропажа стихов заставила нас принять решение действовать немедленно. И мы пойдем в театр, но бриллианты твои останутся здесь, потому что мы не можем позволить себе такую роскошь и не нуждаемся в ней.

Она (раздраженно). Я уже говорила тебе, что ненавижу бриллианты; это Тэдди хочет, чтобы я непременно была увешана драгоценностями. Нечего учить меня скромности. Он. У меня и в мыслях этого не было, дорогая. Я знаю, что эта мишура не имеет для тебя никакой цены. О чем я говорил? Ах да! Вместо того чтобы вернуться из театра сюда, мы пойдем ко мне домой, — теперь уже к нам домой, а потом, когда ты получишь развод, мы вытерпим любую процедуру, какая полагается по закону, — все, что ты пожелаешь. Я не придаю этому никакого значения. Моя любовь родилась независимо от закона, и он не в силах связать меня или освободить от моей любви. Все это так просто и так радостно, ведь правда? (Берет со стола цветы.) Вот твои цветы, билеты у меня, мы попросим у твоего мужа коляску и этим докажем ему, что между нами нет места злобе и вражде. Пойдем!

Она. Что же ты предлагаешь — пойти к Тэдди и выложить ему все начистоту, объявить, что мы уходим?

Он. Да. Что может быть проще?

Она. И ты воображаешь, Тэдди стерпит это? Да он убьет тебя!

Он (внезапно останавливаясь, спокойно и уверенно). Ты не понимаешь таких вещей, дорогая, да и не можешь понять Я следовал греческим идеалам и не пренебрегал культурой тела. Как все поэты, я увлекаюсь боксом. Будь твой муж в форме да скинь он с плеч лет десять, и то из него получился бы всего-навсего посредственный боксер в тяжелом весе. А сейчас, даже если его привести в ярость, он сможет продержаться секунд пятнадцать, не больше. У меня хватит подвижности, чтобы не входить с ним в клинч{2} в течение этих пятнадцати секунд, а потом я на него насяду как следует.

Она (встает и подходит к нему; в глазах у нее ужас). То есть как это так «насяду»?

Он (мягко). Не спрашивай, дорогая. Во всяком случае, клянусь тебе, что опасаться за меня нет никаких оснований.

Она. А за Тэдди? Ты собираешься здесь, при мне, драться с Тэдди, как озверелый боксер?

Он. Все эти тревоги напрасны, дорогая. Поверь мне, ничего страшного не случится. Твой муж знает, что я смогу постоять за себя. А в таких случаях дело до драки не доходит. Я первый, конечно, не начну. Человек, любивший тебя когда-то, для меня священен.

Она (подозрительно). А разве он меня больше не любит? Он говорил тебе что-нибудь?

Он. Нет! Нет! (Нежно обнимает ее.) Дорогая моя, любимая! Как ты волнуешься! Это так не похоже на тебя! Эти волнения где-то там, внизу. Поднимемся к вершинам. Выси, уединение, царство души!

Она (избегая его взгляда). Нет, довольно. Все это ни к чему, мистер Эпджон!

Он (уязвленный). Мистер Эпджон?!

Она. Прости, я хотела сказать — Генри.

Он. Как ты можешь даже мысленно называть меня мистер Эпджон? Я никогда не думал о тебе как о миссис Бом-пас: ты для меня всегда Аврора, Аврора, Авро...

Она. Да, да. Все это прекрасно, мистер Эпджон...

Он хочет прервать ее, но она продолжает.

Нет, ничего не поделаешь, вы вдруг стали для меня мистер Эпджон; «Генри» сейчас как-то неуместно. Я считала вас мальчиком, ребенком, мечтателем. Я думала, что вы никогда ни на что не решитесь. А вы хотите побить Тэдди, разрушить мой семейный очаг, опозорить меня, вы хотите, чтобы газеты подхватили эту скандальную историю. Это жестоко, низко, это недостойно мужчины.

Он (с грустью, не веря своим ушам). Ты боишься?

Она. Конечно боюсь. Вы бы тоже испугались, если б у вас была хоть капля здравого смысла. (Поворачивается к нему спиной, подходит к камину и нервно постукивает ногой по решетке.)

Он (сосредоточенно глядя на нее). Совершенная любовь изгоняет страх. Вот почему я не боюсь. Миссис Бомпас, вы не любите меня.

Она (поворачивается к нему, со вздохом облегчения). Благодарю, благодарю вас, Генри! Какой вы милый, когда захотите.

Он. За что вы благодарите меня?

Она (жеманясь, подходит к нему). За то, что вы снова назвали меня миссис Бомпас. Теперь я знаю, что вы будете благоразумны и отнесетесь ко мне, как истый джентльмен.

Он падает на табурет, закрывает лицо руками и стонет.

Что случилось?

Он. Раз или два в жизни мне чудилось, что я счастлив, блаженно счастлив. Но эти смутные предчувствия, рождающиеся с первым проблеском сознания! Эти удары действительности! Тюремные стены спальни! Горечь пробуждения! И теперь снова! Теперь, когда я был уверен, что это не сон!

Она. Послушайте, Генри! Сейчас не время нести всякую чепуху.

Он вскакивает с табурета, точно она нажала в нем какой-то рычажок и, приведя в действие мощную пружину, выпрямила его тело. Сжав губы, проходит мимо нее к столику.

Ой, осторожнее! Вы чуть не ударили меня головой в подбородок.

Он (с ядовитой вежливостью). Прошу прощение. Что вы от меня хотите? Я к вашим услугам. Я готов быть истым джентльменом, если вы потрудитесь объяснить, что для этого требуется...

Она (испуганно). Благодарю вас, Генри. Я нисколько в этом, не сомневалась. Вы не сердитесь на меня, нет?

Он. Говорите. Говорите же! Займите чем-нибудь мои мысли, или я... я... (Схватив веер, чуть не ломает его, судорожно сжимая в руках.)

Она (подбегает к нему и вцепляется в веер, причитая). Не ломайте! Что вы делаете!

Он медленно разжимает пальцы, она вырывает веер у него из рук.

Какие глупые шутки! Я не выношу этого! Как вы смеете! (Открывает веер и видит, что ленточка, соединяющая пластинки, в нескольких местах порвана.) Ну как вам не стыдно!

Он. Прошу прощения! Я куплю вам новый.

Она (сварливо). Где вы такой найдете? Это мой любимый веер.

Он (резко). Обойдетесь без веера, только и всего.

Она. Очень мило с вашей стороны — исковеркали мой любимый веер да еще грубите.

Он. Если б вы только знали, насколько я был близок к тому, чтобы исковеркать любимую жену Тэдди и преподнести ему одни обломки, вы... вы не хныкали бы над этой дешевенькой дрянью. Благодарите бога, что остались в живых. Черт бы побрал ваш веер!

Она. Перестаньте ругаться. Можно подумать, что вы мой муж.

Он (снова в изнеможении падает на табурет). Это какой-то кошмар! Что с вами сделалось? Где моя Аврора?

Она. Уж если на то пошло, так что с вами сделалось? Неужели вы думаете, я бы стала поощрять ваши ухаживания, зная, что вы такой злюка?

Он. Не тащите меня в эту пропасть! Не надо, не надо! Помогите мне снова выбраться к вершинам.

Она (опускаясь перед ним на колени, умоляюще). Будьте благоразумны, Генри! Поймите, ведь я на краю гибели! И перестаньте твердить, что все это очень просто.

Он. Мне так кажется.

Она (вскакивая на ноги, вне себя). Если вы повторите это еще раз, я сделаю что-нибудь такое, о чем мне придется потом пожалеть. Мы стоим на краю бездны. Я не сомневаюсь, что перешагнуть через нее и покончить со всем этим очень просто. Но неужели вы не можете предложить что-нибудь более приемлемое?

Он. Сейчас я ни на что не способен. Меня окутала холодная черная тьма... Я не вижу ничего, кроме обломков наших сновидений. (Встает с глубоким вздохом.)

Она. Ах, не видите? А я вижу. Я вижу, как Джорджина пичкает Тэдди вашими стихами. (Наступает на него с решительным видом.) И я заявляю вам, Генри Эпджон: вы втянули меня в эту историю, и вы должны помочь мне выпутаться из нее.

Он (вежливо и безучастно). Могу сказать только одно: я к вашим услугам. Что прикажете мне делать?

Она. Вы знаете какую-нибудь другую Аврору?

Ои. Нет.