Сам по себе

— Зачем нужно масло, тем более сбитое из трёх вселенных разом?

— Не знаю, — ответила Харизма. Ответ прозвучал так тихо, словно кто-то из ползунов шептал по секрету, не желая разбалтывать важную тайну. — Наверное, он его всё-таки ест, хотя я бы не стала этого делать.

— Я тоже, — согласился Сам. — Я не пробовал масла, но уверен, что мошок, который выращивают ползуны, гораздо вкуснее. К тому же, ползуны научились выращивать ещё много всяких вкусностей. Если хочешь, они тебя угостят.

— Мне это не надо. Я вообще ничего не ем. Моя задача не есть, а думать обо всём на свете. И немножко помогать, кому это нужно, хотя это и необязательно.

— Поэтому я должен подняться на третье небо и разузнать всё, как следует, — Сам помялся и добавил: — А вдруг над ним окажется четвёртое небо, а там и пятое? Это было бы забавно.

— Почему ты называешь то небо третьим? Ведь оно на самом деле второе.

— Оно само так назвалось, и значит, будет третьим, безо всякой особой причины. Весь мир назвался так, как случайно повернулся язык. И покуда никто этого не запретил.

Харизма, не возражая, кивнула, дозволив Саму пуститься в путь.

Почему-то Сам был уверен, что на этот раз мутовка не перехватит его на полпути. Так и вышло, первая часть путешествия прошла на редкость спокойно. Но чем дальше поднимался Сам, тем сильнее разогревалось копьё. Оно светилось и потрескивало, проявляя свою истинную природу, но до поры дозволяло держаться. Небо, Саму хотелось верить, что оно настоящее, становилось всё ближе и вещественнее, никаких радуг и облаков на нём не замечалось. Наконец летучее копьё звонко ударилось о твердь, его вывернуло из рук, и Сам, кувыркаясь, полетел туда, где предполагался низ. Выручил богатый опыт прошлых полётов на небо. Сам малость притормознул, прекратил падение, поймал копьё, и принялся парить под самым небосводом, выискивая дырку, через которую можно было бы проникнуть на ту сторону небесной сферы. Дыра, несомненно, должна быть, ведь из неё льётся дождь, а соваться туда, откуда бьёт мутовка, значит, искать смерти.

Нашлась не просто дырка, а извилистый ход, прогрызенный небесным червём. Сам червяк, по счастью, Саму не встретился. Биться с ним не хотелось, уж он-то не виноват в бесчинствах мутовки. Сам протиснулся сквозь червоточину и очутился на очередном небе. Здесь было темно, жарко и отвратительно смердело прогорклым маслом. Более того, на третьем небе оказалось невозможно дышать. Воздуха здесь не было и в зачатке. Сам мог обойтись и без воздуха, но это было неприятно.

«Воздуха нет, а запах есть, — подумал Сам. — Странно это, но, ничего, разберёмся».

Несколько трудных шагов в непроглядной темноте, и перед Самом объявился хозяин верхнего мира.

Прежде всего, Сам увидел ноги. Они были огромны и напоминали уже не столбы, а башни, от строительства которых отказались ползуны. На башнях воздвигнулось тулово, такое же чудовищное, что и ноги. Разумеется, такие ноги ходить не могли. Хозяин неподвижно сидел на ногах, вырастая из тёмной поверхности неба.

Имелись также и руки. Толстые и корявые, числом не меньше трёх, они прочно сжимали то, что Сам определил, как рукоять мутовки, хотя прежде никаких рукояток видеть не доводилось. Здесь мутовка не светилась и, вообще, вела себя мирно.

Сам оскалился и привычно вздел копьё наизготовку. У самых ступней владельца мутовка не достанет его, он подошёл слишком близко. Вот только пробьёт ли копьё каменную шкуру? В том, что небесного демона надо убивать, у Сама сомнений не было. Вот только, что Сам может сделать своей булавкой? Скорей всего, великан просто не заметит его усилий.

Между тем, верхние конечности, держащие мутовку, пришли в движение. Сталь мутовки, допрежь тёмная, полыхнула огнём и пала на нижние миры. Ручищи раскручивали её, громовое ворчание оглушило Сама.

— Прекрати! — неслышно крикнул Сам.

Никакой крик, никакое действие не могли остановить происходящее. В четыре судорожных движения мутовка переболтала оба нижних мира, после чего была извлечена наверх. Негаснущее сияние озарило преисподнюю третьего неба.

В яростном свете стала видна верхняя часть сидящего тулова. Головой её назвать никак не получалось. Широченный рот, не пасть, не хайло даже, а именно рот, губы и язык, рассечённые бритвенными лезвиями мутовки, так что от них оставались одни лохмотья. Никакого намёка на зубы, а сразу бездонный провал утробы.

По бокам рта тускло зеленели гнойники глаз. Ни лба, ни волос, ни ушей, ни дырок носа не было и в помине, все эти излишества были хозяину третьего неба не нужны.

Вытащенная из нижних миров мутовка оказалась меньше, чем незадолго до этого. Комья масла облепляли её. Масло плавилось и стекало по ветвям молнии.

Мутовка на всю глубину канула в утробу, затем хозяин медленно и сладострастно потянул её наружу, обсасывая масло и рассекая язык, губы, а может быть, и ещё какие внутренности.

— Срастётся, — зачем-то попытался успокоить себя Сам. Хотя, какое ему дело до целости вражеского стомаха? В данном случае Сам с удовольствием остался бы неуспокоенным. А если бы мог, то порубил бы окровавленные внутренности на фарш.

Чудовищный рот приоткрылся, и Сам, давший слово не распускать копьё, ринулся в атаку. Он летел не в глубь глотки, а поперёк, там, где мутовка развалила беззащитный язык на восемьдесят шесть тысяч четыреста тонких полосок. Теперь Сам обучился считать до такого числа. Язык был мягок и почти не задерживал полёта. Куски мяса шмякались где-то позади Сама.

Не заметить такое было невозможно. Рот с квакающим звуком начал закрываться.

«Вот уж кто лягух лягушек», — успел подумать Сам.

Губы смачно сошлёпнулись, но Сам не был раздавлен ими. Неожиданно для самого себя он ощутил, что его выдернуло из небывалого рта и уронило на что-то живое и прохладное. Сам поднял голову. Он лежал на ладони Харизмы.

Когда Сам выбрался из вулкана, Харизма тоже возилась с ним, но Сам совершенно этого не помнил. А теперь он поднялся на ноги и обнаружил себя на широкой Харизминой ладони.

— Зачем ты это сделал?

— Исключительно по недомыслию, — ответил Сам. — У меня сил не было смотреть на его художества.

— Я так и знала.

— Кто это? С кем я схлестнулся? Это старый Хариз?

— Нет. Хариз лежал и ничего не делал до той минуты, пока его не сдернула с места мутовка. Ему ничего не было нужно, а этот, вон какой деятельный. Прямая противоположность Харизу.

— Хариз наоборот… — протянул Сам. — Получается Зирах.

— Пусть будет Зирах, — согласилась Харизма. — Всё равно он не говорит, да кажется, и слов не понимает.

Гороподобный Зирах возвышался перед ними, и сразу было видно, сколь он огромен, какая Харизма маленькая по сравнению с ним, а Сам такой крохотулечный, что в нём кроме самости и нет ничего.

Глаза Зираха медленно налились смарагдовым огнём. Он увидел Харизму.

— Масло… — простонал он, разом опровергнув мнение Харизмы, о своём неумении говорить. — Отличнейшее масло.

Окровавленный рот приоткрылся собираясь глотать. Сам шагнул вперёд готовый защищать богиню. Жалкая попытка! Копьё… то, что он привык называть копьём — ничтожный кусочек, скушенный с конца мутовки. От удара о верхнее небо оконечность копья загнулась наподобие миниатюрного багра. Оно ещё было способно рассекать мягкий язык, но больше не годилось никуда. И всё же Сам был готов драться.

Зирах сглотнул кровавую слюну.

— Прекраснейшее масло.

— Не понимаю, — громко произнесла Харизма. — Ты, что же, живёшь ради того, чтобы сбивать и глотать масло? Так не бывает. Весь мир не может существовать ради того, чтобы ублажать чью-то утробу.

— Ма-а-сло! — стонал Зирах плотоядно глядя на светлую фигуру Харизмы. — Съем масло!

— Нельзя есть того, с кем разговаривал! — закричал Сам.

Всеобъемлющий мощный Зирах, а против него Сам, что там видеть и, тем более слышать? Однако Зирах расслышал и даже ответил, ворочая обрезками языка:

— Мне можно.

На это возражать было нечего, и Сам обратился к высшей силе:

— Харизма, хоть ты подумай, ты же предвечная богиня, на которой держится мир, а для него ты кусок масла, который он хочет заглотить. Можно ли такое представить?

— Это непредставимо, — ответила Харизма, — но я попробую.

Харизма стояла напротив Зираха, рядом со ждущим ртом. У неё была одна или две секунды, для того, чтобы попытаться спастись, но она ими не воспользовалась. Сам задал ей вопрос, и она задумалась, как на него ответить.

Время остановилось.

Так уже было когда-то. Времени не существовало, некому было отличать, идёт оно или нет. Вернее, что нет. И только потом мутовка, возмутившая мировое спокойствие, запустила ход времени. Но теперь истории пришёл конец. Будь иначе, ненасытный Зирах переболтал бы сущее в масло и сожрал его: и деятельных ползунов, и тупомудрствующих обитателей неба, и саму Харизму, которая казалась ему кусочком, не требующим даже взбивания. За такое надо убивать, немедленно, не ожидая, когда он начнёт глотать.

Время застыло лишь в одной вселенной из трёх. Где-то в бесконечной глубине шебуршились ползуны, обсуждали, что ещё можно выстроить, на втором небе болтуны воздавали славу себе премудрым, и лишь в горних высях царило недеятельное молчание.

Сам падал с бесконечной высоты на лежащую внизу землю. Он не пал, сам ли он бросился вниз или Харизма столкнула его за мгновение до того как остановила время. В любом случае, можно не торопясь падать и размышлять, на что Саму вечности не нужно.

Только что он пришёл к выводу, что Зираха надо немедленно убивать. Знать бы только как? А теперь в свободном падении пришли другие мысли. Харизма говорила, что под властью бога царей и царя богов времени не было. Не было ничего, в том числе и самого Сама. Получается, что Зирах — истинный создатель всех трёх вселенных. За такое не убивают.

Всякое деяние сначала рождает новое и лишь потом начинает тормозить жизнь созданную им.

Рассуждать на эту тему можно было дольше впавшей в задумчивость Харизмы, но тут спуск кончился, и Сам крепко приложился о земной кремнистый туман.

С трудом поднялся, привёл себя в порядок и побрёл к дому, туда, где прежде была Харизма. Знакомый ползун встретил его на полпути.

— Беда! — закричал он — Харизма пропала! В садике никого нет!

— Успокойся, — сказал Сам. — Она наверху. Я только что видел её.

— Как наверху? Что ей там делать?

— Она думает.