Мой адрес - Советский Союз! Книга четвертая

— Куда вы его? — послышался сзади голос Полины.

— Недалеко, в отделение.

— За что⁈

— Гражданочка, там ему всё объяснят. Покровский, давайте быстрее.

И он многозначительно положил ладонь на кобуру табельного пистолета. Ух какой грозный! Я же повернулся к Полине и успокаивающе улыбнулся:

— Не переживай, разберутся и отпустят.

После чего чмокнул её в щёку и двинулся на выход.

Сразу за дверью на меня нацепили «браслеты», и это мне показалось не очень хорошим знаком. И так вот, в наручниках, провели почти через всю территорию санатория, на глазах у изумлённых отдыхающих, отчего я чувствовал себя, мягко говоря, не в своей тарелке. Теперь у всего санатория будет тема для пересудов. За воротами нас дожидался милицейский «уазик» с ещё одним сержантом за рулём. Меня затолкнули в задний, зарешечённый отсек, захлопнулась дверь, заурчал двигатель, тронулись.

Дорога заняла минут пятнадцать, не такой уж и большой город Пятигорск, порядка ста тысяч жителей. Думаю, тут и отделений милиции всего одно, максимум два. То, куда мы приехали, представляло собой старое двухэтажное здание с облупившейся штукатуркой.

Мы вошли через парадный вход, оказавшись возле окошка дежурного.

— Оформляй, — кивнул старлей обладателю таких же погон по ту сторону оргстекла. — Нанесение тяжких телесных.

— Угу, — пробурчал тот, принимая паспорт и переписывая из него данные.

— Какие тяжкие телесные⁈ — возмутился было я, но меня несильно, однако чувствительно ткнули в бок кулаком.

— Молчать!

— Вещи выкладывайте, оприходуем по списку, — равнодушно бросил мне дежурный.

Ещё минуту спустя за мной захлопнулась дверь «клоповника», куда мою персону отконвоировал невысокий, но плечистый и очень серьёзный старшина. Я потёр запястья — всё-таки наручники оказались туговаты. С порога в нос ударил запах немытого тела, хотя тут, кроме меня, никого не было. Даже параша, коей служило обычное ведро в углу, была пуста. Окошка тоже не было, тусклый свет давала забранная в «намордник» лампочка, да ещё и утопленная в потолке, чтобы, видимо, не разбили. Стены были испещрены надписями, зачастую нецензурного содержания, которые хоть и пытались закрасить, но не очень успешно, так как некоторые были выцарапаны довольно глубоко. Интересно, чем, если все личные вещи конфискуют, не говоря уже о ножах и прочих гвоздях… Недаром говорится, что голь на выдумки хитра.

Я присел на широкую деревянную скамью, подумав, сколько же задниц отполировали её поверхность. И понятно, эти задницы принадлежали не самым лучшим членам общества. Вряд ли лавка тут с тех времён, когда в застенки бросали попавших под каток репрессий. Невиновных, как и я, но оказавшихся за решёткой по чьему-то навету.

Ну ничего, разберутся, выяснят, кого задержали, ещё извиняться будут. А пока придётся потерпеть. Максимальный срок содержания под стражей до предъявления обвинения, если память не изменяет, составляет 10 суток. Но уж вряд ли меня тут столько промурыжат.

Не знаю, сколько прошло времени, часы пришлось сдать с документами и другими личными вещами. От нечего делать я начал более подробно изучать «наскальное творчество». Одна из совсем почти затёртых надписей гласила: «Котя. 17. 04. 48». Интересно, кто этот Котя, за что его сюда упекли, и как сложилась его дальнейшая судьба? Звук отодвигаемых запоров заставил меня отвлечься от этих мыслей. В дверном проёме нарисовался знакомый старшина.

— Покровский, на выход. Руки за спину.

На этот раз обошлось без наручников. Меня отконвоировали на второй этаж, в кабинет, на двери которого висела табличка: «Серёгин Н. М.». Хозяин кабинета был в гражданском и что-то писал за столом.

— Вот, товарищ капитан, доставил, — отчитался мой провожатый.

— Хорошо, подождите за дверью… Присаживайтесь.

Последнее предназначалось уже для меня. Я сел на видавший виды стул, скрипнувший под моим весом. Капитан молчал, разглядывая меня не без любопытства во взгляде, я тоже молчал. Наконец он спросил:

— Что ж вы, гражданин Покровский, руки распускаете? Трёх ребят ни за что чуть на больничную койку не отправили. Они уже успели пройти медицинское освидетельствование. У всех сильные ушибы, у двоих подозрение на перелом рёбер, а у Колесниченко — на перелом челюсти.

Понятно, значит, некий Колесниченко — тот самый блондин.

— Там даже на трещины подозрений быть не должно, я умею рассчитывать силу удара…

— То есть вы не отрицаете тот факт, что применили физическую силу в отношении граждан Спивака, Худякова и Колесниченко? — оживился Серёгин.

— Ну, применил… Так этот, Колесниченко, он оскорбил мою жену, а когда я попросил его извиниться — пытался ударить меня коленом в пах. Я всего лишь ударил его по щеке ладонью. Тут его дружки на меня кинулись, пришлось одному в солнечное сплетение пробить, другому в печень. Но я-то, извините, боксом занимаюсь, если бы я ударил в полную силу, но и ребят точно были бы проблемы…

— Теперь у вас будут проблемы, гражданин Покровский, — пообещал следак голосом, не предвещавшим ничего хорошего и выделив слово ВАС. — Кстати, фамилия ваша мне знакома, где я мог её слышать…

Он наморщил лоб, а я не без доли самодовольства заявил:

— Месяц назад я стал победителем Олимпийских Игр.

Вообще было обидно, что меня до сих пор не узнали. Ехали брать — и не знали, кого арестовывают. Запрос бы хоть сделали в Свердловск, в местный УВД или куда там… Похоже, местные милиционеры очень спешили. Может, и правда этот Колесниченко — не из простых?

— Точно, в «Советском спорте» ваша фотография была, — немного растерянно пробормотал Серёгин. — Но это ещё нужно уточнить. Веселов!

— Я, тащ капитан! — нарисовался на пороге мой конвоир, чья фамилия так не гармонировала с его внешностью.

— Пусть пока в коридоре обождёт, мне нужно срочный звонок сделать.

Понятно, с начальством будет советоваться. Оно и верно, ситуация изменилась, теперь уже так просто нанесение тяжкого вреда здоровью не пришьёшь.

Ждать пришлось долго, минут десять, после чего меня снова пригласили в кабинет. Следователь выглядел хмуро и немного озадаченно.

— Присаживайтесь… В общем, то, что вы олимпийский чемпион, сути дела не меняет. Факт побоев налицо, и я должен с ваших слов составить протокол. Со слов потерпевших протоколы уже есть, как и со слов свидетеля — официантки кафе «Радуга».

— Ну вот же, есть свидетель, она всё видела и слышала.

— Да, видела и слышала, и утверждает, что вы первый начали оскорблять потерпевших, а когда те словесно попробовали вас приструнить, то применили в их отношении грубую физическую силу. Видимо, под действием алкоголя.

— Да какой алкоголь⁈ Мы выпили-то всего по бокалу вина!

— Иногда и этого бывает достаточно. Вот копии протоколов, можете ознакомиться.

Я ознакомился… Надо же, все четверо рассказывали одно и то же, будто бы это именно я стал зачинщиком конфликта, а они — пострадавшие — белые и пушистые. Ну и официантка, похоже, боялась говорить правду, значит, что-то тут действительно нечисто.

— Тут всё неправильно, — заявил я, возвращая копии следователю. — Это оговор, и самое главное, зачем это сделала гражданка Портнягина? Выходит, на неё кто-то надавил? Или запугал. Не по своей же воле она написала неправду!

— Гражданин Покровский, выбирайте выражения, — набычился следак. — Те времена, когда кого-то запугивали, давно прошли. Советская милиция соблюдает Уголовный кодекс от А до Я. В общем, излагайте вашу версию событий, я буду протоколировать.

Предупреждаю, лучше говорить правду, следствие всё равно докопается до истины.

На изложение у меня ушло не более пяти минут. Диктовал и думал, почему меня не отпустили с извинениями, а продолжают «топить»? Неужто здесь, в этом небольшом курортном городке, задействованы такие силы, что им мои звания нипочём? Ведь кому-то же Сергачёв звонил, и общение это было достаточно продолжительным, однако, судя по его реакции, установка осталась прежней.

— Прочитайте и внизу, вот здесь, напишите: «С моих слов записано верно»… Число и подпись. Угу… Веселов!

Вскоре меня вновь конвоировали в КПЗ. По-прежнему один, без соседей. Ну и ладно, а то притащили бы какого-нибудь забулдыгу, он бы тут всё заблевал, чего доброго. Прилёг на нары, заложив руки за голову. Неудобно, жёстко, как тут люди спят вообще⁈ И вообще, долго мне тут ещё торчать? Мучило какое-то нехорошее предчувствие. Ведь и правда, их слово против моего и Полины. Но тут все лица заинтересованные, самое главное, что свидетель этого ЧП — официантка Портнягина — встала на сторону этих мажоров. Понятно, не по своей воле, заплатили или припугнули. А скорее всего то и другое, но суть дела от этого не меняется. Как я смогу доказать свою невиновность? Если только за меня заступятся более могущественные люди. Ведь о моих знакомствах здесь не знают, а если бы знали, то, думаю, не рискнули бы пойти на такую наглую аферу.

А что мне может грозить, даже если у пострадавших найдутся якобы трещины и переломы? Могу отделаться на первый раз условным? Тьфу, вот такие пораженческие мысли сейчас совсем не к месту. Тем более впереди бой с Али, на кону миллионы долларов, так нужные нашей стране. Нет, должны разобраться.

А вообще уже есть хочется. По идее время ужина точно наступило. Меня кормить собираются?

Я встал и затарабанил в дверь. Никакой реакции. Снова постучал, на этот раз окошко отворилось.

— Товарищ старшина. Для меня ужин предусмотрен или как?

— Ужинами вас ещё кормить, хулиганьё. Ничего, потерпишь до утра.

Окошко захлопнулось, и я снова остался наедине со своими мыслями. Лежать на голых досках после мягкой санаторной кровати было невыносимо, хорошо хоть куртка сгодилась вместо подушки. Уже проваливаясь в дремоту, подумал, как там Полина? Переживает ведь, бедная, а ей нельзя волноваться. Приехала подлечить нервы, а тут на тебе — такая история.

Ночью спалось плохо, ещё и пить захотелось. На стук в дверь откликнулся уже какой-то незнакомый сержант, принёс кружку воды, наверное, из-под крана, которую я опорожнил залпом. Потом вставал отлить, а на рассвете, с неумытой физиономией и нечищеными зубами, меня вывели из КПЗ и вернули личные вещи. Не успел я обрадоваться, как позёвывавший старлей, что вчера проводил моё задержание — и сегодня с ним в паре был всё тот же сержант — сунул мне под нос постановление о моём аресте, после чего нацепил на меня наручники и вывел во двор, где стоял уже знакомый «уазик», а его водитель открывал заднюю дверцу в отсек для задержанных.

— А куда это вы меня? — поинтересовался я.

— Тут недалеко, садись давай, — бесцеремонно подтолкнул он меня в спину.

Ехали мы в сторону окраины города, и по пути, не выдержав, старлей обернулся, спросив:

— Слушай, а ты правда олимпийский чемпион по боксу?

— Правда, — буркнул я.

— Надо же… Даже на таких управа находится. Вот что значит перейти дорогу не тому человеку.

— И кому же я перешёл?

— Так ты ещё не знаешь, что ли? — искренне удивился тот. — Главному прокурору Ставропольского края. Это его сынка ты по мордасам отхлестал. Хорошо ещё, если без перелома обошлось. Будь у него отец простым работягой — хрен бы дали команду тебя в «Белый лебедь» везти. Это у нас так следственный изолятор называется, потому что белый весь. Санкцию на твой арест Колесниченко вроде как лично подписал.

М-да, вот тут мне стало совсем грустно. Влип, очкарик… Что вообще сынок прокурора Ставропольского края делал в Пятигорске? Но это уже вопрос десятый. Но я заставил себя взбодриться — рано вешать нос, Евгений Платонович, и на нашей улице перевернётся грузовик с пряниками. Кстати, жрать охота просто невыносимо. Интересно, хоть в СИЗО меня накормят завтраком? Я уже согласен на любую баланду, лишь бы было чем набить желудок, уже издававший характерные звуки.

Наконец машина, миновав двое ворот с металлическими створками, остановилась во дворе следственного изолятора. СИЗО Пятигорска — по названию собрат знаменитой Соликамской колонии — представлял собой комплекс из двух явно дореволюционной постройки корпусов, окружённых стеной с вившейся по её верху колючей проволокой. По углам стены стояли каменные башенки, что придавало ей сходство с крепостной. Моросящий дождь и лай собак добавляли ощущения безысходности, который не мог разбавить даже доносящийся откуда-то запах свежевыпеченного хлеба.

Здесь старлей сдал меня уже местным и попрощался со мной не без доли сочувствия в голосе. Процедура оформления отличалась от той, что случилась накануне в отделе РОВД, и затянулась подольше. Занимался этим толстый капитан, то и дело отиравший потеющую шею носовым платком. Принял у меня снова по описи личные вещи, внёс в личное дело паспортные данные, а когда шмонали — заставили даже трусы спустить, заглянув в задний проход. Затем у меня сняли отпечатки пальцев, после чего капитан скомандовал сержанту вести меня в каптёрку.

Коридоры СИЗО представляли собой настоящий лабиринт, через каждые 10–15 метров нам приходилось миновать зарешечённые двери. По пути я мысленно вспоминал истории о том, как урки встречают новеньких, что можно делать и говорить, и что нельзя. Говорить: «Вечер в хату» глупо, за окном ещё утро. Но ведь если захотят подловить — подловят, и не факт, что одними кулаками отобьёшься от целой кодлы, почти каждый в которой умеет работать заточкой, а если и отобьёшься — то ночью глаз не сомкнёшь, опасаясь, как бы во сне не прирезали или не придушили. А без сна человек долго не протянет, два, три дня максимум.

Каптёрщиком оказался осужденный, которого, видно, оставили в СИЗО обслугой. Я получил матрас, две простыни, вафельное полотенце, одеяло и подушку.

— Мыло, кружка, миска есть? — спросил каптёрщик.

— Откуда? — вздохнул я. — Если только с передачкой принесут, так моя жена и не знает, что я здесь.

— Ладно, держи.

Затем наш путь пролегал в душевую, в которой я оказался один. Горячей воды не было, но я и под холодной вымылся с удовольствием, смывая с себя грязь и вонь после пребывания в КПЗ. Вот только во что завернуть мыло? Ни мыльницы, ни даже полиэтиленового пакета. Не придумал ничего лучше, как завернуть в полотенце, которым вытирался. Потом в раковине простирну.

Дальше — подъём на второй этаж, и вот перед мной распахивается тяжёлая дверь камеры, в которой мне предстояло провести… Сколько? День, два или месяц?

— Принимайте пополнение.

Дверь за моей спиной захлопнулась, и на меня уставились десятка полтора пар любопытных глаз. Люди сидели и лежали на 2-ярусных шконках, под зарешечённым окошком за небольшим, привинченным к полу столиком сидели четверо и играли в карты, но тоже, естественно, обратили внимание на новенького. Под ноги полотенце мне никто пока не кидал, хотя я в случае чего знал, что нужно делать в таких случаях.

— Здорово правильным людям! Здорово и мужикам!

— Здорово, коль не шутишь, — отозвался от столика тип в тёмно-синей майке-алкоголичке, позволявшей разглядеть его татуировки.

Похоже, старший в камере. Не сказать, что старый, но слева и справа от скул к подбородку спускались две глубокие морщины, добавлявшие ему лет. В углу рта тлела оранжевым огоньком сигарета. Глубоко посаженные глаза смотрели оценивающе, прощупывая меня, словно рентгеном.

Я покосился на свёрток подмышкой.

— Куда рухлядь кинуть?

— Сам-то обзовись и расскажи, с какой бедой пришёл. А там уж решим, где тебе место, на шконке, а может, и под шконкой.

Раздался смех, я тоже за компанию улыбнулся.

— Лады, представлюсь. Евгений Покровский, студент из Свердловска, в Пятигорск с женой приехали отдыхать по путёвке. Если вкратце, то вчера после прогулки к месту дуэли Лермонтова зашли в кафе «Радуга», где случился конфликт с местными мажорами…

— С кем?

Блин, слово-то это ещё не вошло в обиход. Надо поменьше ошибаться на будущее, тем более в таких местах, где одно неверное слово может стоить жизни.

— Ну то есть с представителями золотой молодёжи. Один из них нелицеприятно отозвался о моей супруге, а на предложение извиниться попробовал заехать мне коленом между ног. В общем, он всё же извинился, но уже получив по физиономии, ну и его дружков пришлось немного утихомирить. А когда мы вернулись в санаторий, за мной прибыл милицейский наряд. Отвезли в РОВД, посидел с КПЗ, сводили на допрос. Следователь показал копии протоколов потерпевших и официантки, все в один голос утверждают, будто это я ни с того ни с сего, напивавшись, набросился на парней. Хотя мы для аперитива с женой выпили только по бокалу вина.

— И как же это тебя без решения суда в СИЗО определили? — недоверчиво поинтересовался татуированный.

— Видимо, очень уж настаивал папаша пострадавшего, которому я оплеуху отвесил. Ордер на мой арест выписал.

— Так его папаша…

— Главный прокурор Ставрополья, некто Колесниченко, — закончил я за Алтына.

В камере тут же поднялся гвалт. Смысл выражений подследственных, если убрать нецензурные выражения, сводился к тому, что мусора вконец оборзели.

— Ша, кончай базар! — утихомирил сокамерников старшой и посмотрел на меня. — Если не лепишь горбатого, то это натуральный ментовской беспредел. Да ещё и первохода в блатную хату загнали.

Он поскрёб щетину, затем снова смерил меня взглядом.

— Короче, я Алтын, смотрящий в «Белом лебеде». Шмотки можешь вон туда пока кинуть.

Моя шконка располагалась на втором ярусе, причём ближе к окну, нежели к параше, что радовало, так как из открытой форточки шёл какой-никакой приток свежего воздуха. Кто знает, сколько мне тут чалиться.

— А ты из свердловских блатных, может, кого-то знаешь? — спросил Алтын, пока я расстилал матрас.

— Прокурора знаю, — ответил я, и сам про себя подвился тому, что один Прокурор мне когда-то помог, а второй, наоборот, пытается меня засадить. — Но мы договорились, что для меня он Сан Саныч.

— Прокурор — вор на Урале известный, — поддакнул один из картёжников с большой залысиной, обрамлённой седым венчиком волос.