Мой адрес - Советский Союз! Книга четвертая

— Сергей Павлович, ты давай не кипятись, — осадил его Брежнев, затягиваюсь свежей сигаретой. — И ты, Женя, остынь. Хоть ты и прав, уж кого-кого, а тебя в трусости обвинять как-то глупо. Был бы трусом — не кинулся бы на вооружённого преступника и не скрутил его. Но, Женя, пойми, валюта нашей стране и в самом деле нужна. Мы же не в карман себе эти деньги кладём, мы на них построим новые дома, заводы, больницы, детские сады и школы. Понимаешь, о чём я говорю? Ну и, как сказал Сергей Павлович, тебе-то тоже достанется немало. А насчёт трусости… Это не мы, это они там могут назвать тебя трусом. Тот же… как его…

— Мухаммед Али, — снова подсказал Павлов.

— Вот, тот же Мухаммед Али, он-то уж точно на каждом углу начнёт кричать, что русские боксёры — трусы. Да и ихние журналисты, тоже ведь подхватят на все голоса.

Я про себя усмехнулся. Ихние… Так вот скажет без бумажки что-нибудь с трибуны — засмеют же.

— И честь Родины на кону, — добавил Павлов.

— За Родину я кого хошь порву.

Не знаю, уловили они сарказм в моём голосе или нет, но Леонид Ильич с удовлетворённым видом констатировал:

— Я другого ответа и не ожидал. Спасибо тебе, Женя!

Он тяжело поднялся, встали и мы с Павловым. Леонид Ильич шагнул ко мне, обнял за плечи, и… обдав табачным духом, троекратно расцеловал. В левую щёку, в правую — и в губы.

Мать моя женщина! Я каким-то чудом удержал в желудке не до конца переваренные раковый суп, жюльен, салаты и прочие деликатесы. Это ж надо, только вот с Полиной вспоминали, как Брежнев целуется, я ещё смеялся, мол, куда мне до его поцелуев, и вот на тебе!

— Молодец! — подытожил Леонид Ильич. — Настоящий советский парень: красивый, статный, спортсмен, комсомолец… Кстати, ты ещё в парию не вступил?

— Вступил, Леонид Ильич, летом кандидатский стаж истёк.

— Что ж, поздравляю! — на этот раз обошлось рукопожатием. — Одним коммунистом в стране стало больше.

Я подумал, что после таких поцелуев самый дорогой и вкусный десерт в мире не полезет мне в глотку.

— Там помимо прочего от организаторов было одно условие, — добавил Павлов. — Они хотят, чтобы бой проходил в США. Надеюсь, тебя это не сильно смущает?

— Совсем не смущает. Кстати, трансляция на Союз будет идти?

— Мы сейчас решаем этот вопрос. Возможно, что будет, но в записи.

Ага, боятся, что проиграю, и если проиграю позорно, то вообще могут не показать. А в телепрограмме бой что же, не будет указан?

— Леонид Ильич, — повернулся я к Брежневу. — у меня есть встречное предложение… Вернее, два.

— Какие еще предложения? — начал было возмущаться Павлов. — Ему Родина, партия оказывает доверие, а он тут с предложениями выступает!

— Я, товарищ Павлов, такой же коммунист, как и вы, поэтому сначала выслушайте, а потом уж возмущайтесь.

— Действительно, Серёжа, давай послушаем, что наш чемпион предлагает, — поддержал меня Брежнев. — Говори, Женя.

— Во-первых, про трансляцию. Вот скажите мне, какова будет реакция буржуазной прессы и иных средств их массовой информации, когда они узнают — а они обязательно узнают — что наш бой в СССР будет показан в записи?

Брежнев с Павловом переглянулись.

— Отвечаю… Поднимется грандиозный шум по поводу того, что в СССР не доверяют своему спортсмену и не уверены в его победе. То есть почти уверены в его проигрыше. А под это дело еще много чего наплетут про нашу страну. И вот скажите мне, а нам это надо? Вообще отказ от прямой трансляции можно рассматривать как идеологическую диверсию. Это раз. А еще… Вот вы, Леонид Ильич, прошли войну. На передовой сражались. И вот ответьте мне, что чувствует боец, когда знает о том, что дома за него переживают, желают победы в боях? Так вот и мне будет гораздо легче от осознания того, что за моим боем вот именно в данный момент следит многомиллионная советская аудитория, переживают за меня, за советский спорт, за престиж нашей страны.

Брежнев покряхтел, закурил, подвигал бровями. Павлов напряжённо молчал, ожидая, что скажет генсек.

— А ведь он прав, Сергей Павлович. Этим щелкопёрам только дай повод. Правильное предложение. Да и ответственности у Жени будет больше. Так с этим понятно. Будем делать прямую трансляцию. Какое второе предложение?

— Я очень прошу предоставить мне киноплёнку с записями боёв Мухаммеда Али. Сами понимаете, что соперника нужно как следует изучить.

— Думаю, что найдем тебе плёнку. Это тоже правильное предложение. Найдёте, Сергей Павлович?

— Да, Леонид Ильич, — подобрался председатель Госкомспорта. — Сегодня же дам команду, чтобы всё, что есть, по этому американцу подготовили. Вышлем товарищу Покровскому бандеролью.

— Тогда уж, пользуясь случаем, хотел бы ещё кое-что предложить.

Тут уж и Брежнев нахмурился. Но я не собирался отпускать вожжи.

— Можно же ведь ещё пару-тройку миллионов долларов заработать на этом деле.

— Каким образом? — в глазах Брежнева появился азартный блеск.

— Я с ансамблем записываю несколько хитов… то есть шлягеров на английском языке, диск печатается на «Мелодии» большим тиражом, в Штатах находим продюсера, за неделю до боя песни с диска начинают крутить по американскому радио, а перед самым боем пластинки поступают в продажу. Как вам такой вариант?

— Хм, а ты уверен, что сможешь записать такую пластинку? — спросил Брежнев после некоторого раздумья. — Что на ней будут песни, которые действительно заинтересуют американцев? Это будут русские народные на английском языке? У них вроде бы мода на все эти «Калинки-малинки».

— Нет, — улыбнулся я, — не русские народные. Это будут эстрадные вещи, и очень качественные, даю вам гарантию, что они попадут во всевозможные чарты, как у них там в Штатах принято.

— Сергей Павлович, как вам такая идея?

Тот пожал плечами:

— Трудно так вот сказать… А ведь ты за эти пластинки тоже деньги захочешь получить? — спросил Павлов.

— В обязательном порядке! И не менее 10 процентов от продаж…

— Ты, Женя, совсем уже капиталистом становишься. Не хватает нам ещё советских миллионеров, — нахмурился Брежнев.

— Вы меня не дослушали, Леонид Ильич. И эти проценты я обязательно получу. Иначе, как я раньше говорил, буржуазные средства массовой информации подымут жуткий вой о том, что в СССР не ценят людей, приносящих их стране миллионы долларов. Так вот эти деньги я получаю и всю полученную сумму трачу на детские дома, спортивные школы и секции в родном Свердловске и области. И по этому поводу надо будет обязательно пресс-конференцию устроить. Когда уже вернусь домой.

— А что, толково! Молодец. И волки сыты, и овцы… хм… целы. Добро! — улыбнулся Брежнев. — Сегодня же попрошу помощника позвонить в «Мелодию» и договориться насчёт выпуска пластинки. В общем, тогда будем считать, что наш разговор получился очень продуктивным. Важные вопросы обсудили. А теперь возвращайся к своим друзьям, там уже, наверное, десерт подают.

По пути в Грановитую палату спросил у сопровождающего, где тут туалет. Оказалось, неподалёку. М-да, сортир — всем сортирам сортир! Зеркала, хром, мрамор… Ну или что-то, очень на него похожее. Небось в кабинках и бумага туалетная, а не газетка рулончиком.

Вспомнив, зачем я сюда завернул, как следует сполоснул рот, пытаясь отмыть табачный дух, только после этого вернулся за стол. Там уже и впрямь дело дошло до десерта: подавали пироги со сладкими начинками и мороженое нескольких видов. Думал, ничего уже в рот не полезет, но, поглядев на креманку пломбира с добавлением кусочков ананаса, не удержался, взял-таки. И не пожалел, вкус оказался божественным. Я даже от добавки не отказался. Парням же озвучил версию Павлова, мол, надо было поставить подпись под какой-то бумажкой.

Со второй порцией пломбира я расправиться не успел — вежливо попросили заканчивать и двигаться на выход, напомнив, чтобы не забыли свои награды.

Вскоре мы уже садились в автобусы, которые нас доставили обратно в «Россию». Здесь я распрощались с Лемешевым, а чуть позже и с Кузей, у которого был вечерний рейс на Астрахань. Попросил портье-администратора разбудить меня завтра в 4 утра, а на 5 часов заказать такси в аэропорт. Ужинать не пошёл — слишком уж объелся все на приёме в Кремле, хоть ужин, как и завтрак, был халявный, оплаченный приглашающей стороной. Лежал, пялясь в телевизор, где в программе «Время» как раз показывали кадры нашего награждения в Кремле, а сам обдумывал предложение товарища Брежнева. Может, всё-таки стоило отказаться? А ну как проиграю? С другой стороны, не убьёт же меня этот Али. Вот если проиграю безвольно — это куда хуже, честь — она иногда дороже жизни. Если уж проигрывать — то достойно.

Опять же, рефери наверняка будет американец, да и судьи, которые станут вести подсчёт очков, скорее всего, окажутся местными. Не засудят, если бой продлится все 15 раундов… Чёрт, никогда ещё столько не боксировал, хватит ли даже моей выносливости? Но тот же Али выдерживает 15 раундов, значит, и я выдержу.

Кстати, даже в случае поражения я получу 70 тысяч долларов, в пересчёте на рубли по нынешнему курсу это получается что-то порядка 58 тысяч. Так-то да, солидно, простому инженеру таких денег к пенсии дай бог заработать. А тут за один бой. Это не считая возможного заработка на пластинке, которую ещё нужно записать.

Так-то три миллиона долларов, конечно, было бы интереснее получить. За миллион можно было бы виллу с бассейном в какой-нибудь Испании купить на берегу моря, а парочку в банк под проценты положить. Учитывая, что сейчас доллар куда весомее доллара моего будущего, можно вообще не работать, жить в своё удовольствие. Хотя и скучно, не так мы воспитаны. А дома можно было бы музыкальную студию организовать, штамповать альбом за альбомом. Ежели посидеть да повспоминать — одних мелодий на сотню-другую альбомов навспоминается. Стану мировой звездой, легендой при жизни. Только легендой нужно становиться у определённой прослойки слушателей, в каком-то одном жанре. Попса, рок-н-ролл, хард-рок, хэви-металл, гранж… Хотя гранж ещё не родился, до его появления ещё почти полтора десятка лет. Мог бы, конечно, сам стать отцом-основателем, перепев «Нирвану», но как-то не хочется. Рок-баллады, блюз — это мне нравится. И уж с десяток таких альбомчиков с «платиновым» статусом я мог бы наштамповать. Тем более один мне уже пообещали на «Мелодии» записать, может, и правда получится в Штатах его раскрутить. Чем чёрт не шутит!

Пока же в реальности — бой с уже взошедшей звездой профессионального бокса, впрочем, чьи главные победы ещё впереди. Если только в этой истории что-нибудь пойдёт не так. Ну, например, я сделаю Али инвалидом. Да, бокс такая штука, некоторых с ринга сразу в морг везут, или транзитом через реанимационное отделение. Но не хотелось бы ни самому там оказаться, ни соперника туда отправлять.

Сам не заметил, как задремал. Проснулся только в половине первого ночи, чтобы отлить — а на экране тестовая таблица, и пищит, зараза. Скорее от писка проснулся, нежели от позывов мочевого пузыря. Выключил телевизор, сделал свои дела — и дальше спать.

Такси, к счастью, прибыло утром вовремя, так что в аэропорт приехал, как белый человек, на заднем сиденье «Волги» с шашечками, хоть и изрядно по нынешним временам потратившись. Ну да ерунда по сравнению с гонораром за бой с Али — он вообще теперь не выходил из моей головы. В смысле, бой, ну и Али соответственно. Кстати, Полине тоже, что ли, об этом предложении говорить нельзя? А как я буду объяснять ей и своим близким свою заокеанскую командировку? Ладно, умные люди из Кей-Джи-Би посоветуют, что сказать.

Надо же такому случиться, что летели мы одним рейсом с Ельциным. Бориса Николаевича я встретил на регистрации, тот сразу кинулся обниматься.

— Какими судьбами, Женя?

— Награждали нас, олимпийцев, в Кремле государственными наградами, — скромно сознался я. — Лично Леонид Ильич вручал.

— Ого, вот это я понимаю, уровень! А что вручили?

— Так бы дали Орден «Знак Почёта», как другим, но из-за того, что задержал опасного преступника в Олимпийской деревне, вручили Орден Трудового Красного Знамени.

— А, того самого, палестинца… Ну ты молодец, везде успеваешь! А я вот из командировки возвращаюсь, вчера было совещание в Госстрое, отчитывался, как строится и благоустраивается наш Свердловск. Значит, обратно вместе полетим?

Полетели вместе, только сидели через проход, и я на несколько рядов сзади. Так что я досыпал весь полёт, а Ельцин читал какой-то «Строительный вестник». В «Кольцово» за ним прислали служебную машину, я не стал отказываться, когда он предложил меня подвезти.

— Как Полина? Сильно переживает?

Это он только сейчас спросил негромко, в салоне «Волги», когда мы выехали на ведущую к городу на трассу.

— Держится, хотя видно, что внутри да, переживает, — вздохнул я. — На днях в Пятигорск улетаем, она нервишки подлечит, да и я после Олимпиады и прочих потрясений отдохну.

— Это правильно, организму нужно давать отдых. Но это смотря где… Мы с Наиной и дочками в августе в Геленджик ездили отдыхать, так я больше устал от такого отдыха. Не созданы мы для юга, для такой жары, вот санаторий в Уральских горах — это по мне. В следующем году поеду в «Нижние Серги». Бывал там? У них минеральная вода не хуже, чем в этом твоём Пятигорске. А природа, а воздух…

Ельцин закатил глаза, я же промолчал, что доводилось мне бывать в этом санатории, но в куда более зрелом возрасте. И там действительно неплохо, отдыхаешь и душой, и телом. И в том, что южные курорты не для нас, уральцев, я тоже с Ельциным согласен. Мы — дети умеренного климата, и перестройка организма в связи с резкой сменой климата ничего хорошего не приносит.

К моему возвращению Полина сварила борщ и нажарила котлет, и это меня порадовало. В том смысле, что жена не утопила себя в унынии, а занималась делом, ведь, как известно, любая работа отвлекает от горестных мыслей. Да и Настя, как выяснило, заявилась к нам после моего отъезда, даже ночевала у нас обе ночи, не давая Полине заскучать. Да ещё я пригласил в вечер приезда и Настю, и Вадима обмыть, так сказать, государственную награду. Обзвонил их лично, они идею одобрили и обещали быть к семи вечера. Вывел из гаража «Москвич», слетал в магазин и на рынок, затарившись продуктами, и к приходу гостей стол был уставлен хоть и не так шикарно, как в Грановитой палате, но вполне достойно. Даже коньяк 5-звёздочный стоял.

Пока, кстати, мотался за покупками, звонили из редакции «Уральского рабочего» и тут же следом из молодёжной газеты «На смену!». Обещали завтра прямо с утра подъехать прямо к нам домой, взять интервью и сфотографировать меня с Орденом Трудового Красного Знамени на груди. Блин, выходит, много не выпьешь, с утра нужно будет иметь свежий вид. Хотя я и так особо-то никогда не напивался, даже если душа требовала, всегда знал меру.

Настя с Вадиком не опоздали, даже чуть пораньше пришли. Поздравления, тосты с пожеланиями… Полина даже разулыбалась, что стало пролитым на мою душу бальзамом. А тут по телевизору программа «Время» началась. И сразу же по траурно-торжественному выражению лица диктора Виктора Балашова стало ясно, что случилось что-то не очень хорошее. Мы невольно притихли.

— От Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, Президиума Верховного Совета СССР, Совета министров СССР, — начал Балашов, и я окончательно понял, что кто-то из «небожителей» покинул нас, грешных. — Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза, Президиум Верховного Совета СССР и Совет министров СССР с глубокой скорбью извещают партию и весь советский народ, что сегодня, 10 октября 1972 года, в 4 часа 15 минут утра скоропостижно скончался член Политбюро ЦК КПСС, секретарь ЦК КПСС Михаил Андреевич Суслов.

Балашов сделал небольшую паузу, как бы давая телезрителям возможность проникнуться трагичностью ситуации, на экране появился портрет Суслова в траурной рамке.

— Имя Михаила Андреевича, великого продолжателя ленинского дела, пламенного борца за мир и коммунизм, будет всегда жить в сердцах советских людей и всего прогрессивного человечества.

Балашов убрал прочитанный лист в сторону и начал читать со следующего.

— Вот ни хрена себе, — вякнул Вадик, звякнул вилкой о тарелку. — Это сколько ж ему было?

— Лет семьдесят, — немного подумав, ответил я. — По идее должны были сказать, на каком году жизни скончался.

Но эту информацию почему-то так и не озвучили. Да и мы не особо вслушивались в биографию и достижения покойного. Обсуждали, но как-то вполголоса, словно бы нас кто-то мог подслушать, уход главного идеолога страны, и чем это может аукнуться. В этом варианте истории Суслов скончался на 10 лет раньше, нежели в моём. Тогда он на меньше чем на год опередил Брежнева, после чего начался «падёж» лидеров страны одного за другим. Пока наконец не поставили во главе государства относительно молодого 54-летнего Горбачёва. И чем это закончилось — лично мне хорошо известно.

Хотел бы я повторения этого сценария? Ответ-то ведь не так однозначен, как можно подумать. На самом деле в стране действительно назрела необходимость что-то менять, и Горби с компанией с энтузиазмом принялись ломать старое… Вот только построить новое не получилось. Конечно, знай они наперёд, что получится, знай, в чём и где были сделаны ошибки — наверняка внесли бы какие-то коррективы. И кто знает, возможно, со второй попытки у них что-нибудь хорошее и получилось бы. Вот только никто из них ничего наперёд не знает, а я… А я знаю! И Судоплатов как минимум знает, и этой информацией он определённо с кем-то поделится или уже поделился. Осталось только понять, как они ею распорядятся.

Кстати, я подозревал, что не всё так чисто было с преждевременным уходом Суслова. Кому мог помешать «серый кардинал», он же «человек в футляре», обладатель коллекции резиновых калош? Ну, не считая студентов, которые его ненавидели за то, что именно Суслов пролоббировал введение в вузах такой дисциплины, как «Научный коммунизм». В любом случае, без моего, пусть и косвенного участия, здесь не обошлось. Не начни я писать «подмётные письма», в которых указывал на закоснелость коммунистической идеологии, не достанься они Судоплатову… Мне даже немного жалко стало Суслова. Как говорится, жить бы и жить. Но, может, и правда всё, что ни делается — к лучшему.

Глава 2

Полина захотела ехать поездом. Не знаю, с чем это было связано, она так толком и не объяснила. Хочу — и всё! Может быть. После прерванной беременности в её душе поселился какой-то страх. Хорошо, что сказала она мне об этом заранее, и я успел похлопотать насчёт билетов на поезд «Свердловск Пасс. — Кисловодск».

Накануне отъезда пригласили в областной спорткомитет. Для чего — не сказали, поэтому мучился в неведении. Но вроде ничего такого не накосячил, вряд ли будут за что-то сношать. Действительно, никто меня журить не собирался, напротив, вручили конверт с цветными фотографиями с награждения. На одной я жму руку Брежневу, на второй генсек вручает мне коробочку с наградой, на третьей стоим и оба улыбаемся в камеру. Каждая — в трёх экземплярах. У, жмоты, могли бы и по пять штук прислать. А ещё лучше негативы, но это я уже размечтался.

Дома по экземпляру сунул в пока ещё не столь пухлый семейный фотоальбом, а фото, где мы жмём с Леонидом Ильичом друг другу руки, отнёс в фотоателье, где мне его увеличили. Будет висеть на стене в «наградном углу», по соседству со стойкой с Кубками. Медали я хранил под замком, в небольшом, купленном с рук сейфе. Там же хранились наличные и украшения Полины из золота и с драгоценными камешками, которых было пока не столь много, но, думаю, со временем их число точно увеличится.

Дорога заняла два дня и 12 часов. Зато в СВ, в купе на двоих. Только я и моя жена. В дорогу, чтобы не скучать, взяли парочку книг и стопку журналов, а на каждой крупной станции я покупал свежие газеты. Хотя лучшее лекарство от скуки я себе представлял слегка по-другому, но лезть к Полине в данный момент как-то не рисковал.

Ходили в вагон-ресторан… А что, могли себе позволить, тем более что я как раз перед отъездом зашёл в своё отделение Сбербанка, снял малость наличности, а бо́льшую часть, как обычно, перевёл на срочный вклад. И хоть Полина для похода в вагон-ресторан особо и не красилась, и одевалась довольно скромно, а всё равно выглядела на миллион. Это можно было определить в том числе по глазам мужчин, которые встречались нам в коридорах вагонов, тамбурах и самом вагоне-ресторане. Даже присутствие вторых половинок не мешало им бросать плотоядные взгляды в сторону моей жены.

Инкогнито нам удавалось сохранять недолго, да мы и не особо маскировались. Проводница узнала Полину, а меня пассажир из соседнего купе, оказавшийся любителем бокса. Я мимо него, курившего у приоткрытой фрамуги, проходил в туалет, а на обратном пути он меня тормознул.

— Извините, вы случайно не Евгений Покровский?

На вид ему было под шестьдесят, привлекал внимание белесый шрам, протянувшийся от правого виска к подбородку. Хотел было буркнуть, что нет, обознался он, но почему-то сказал другое:

— Он самый. Вам автограф или фото на память?

И улыбнулся, показывая, что это шутка. Тот тоже улыбнулся:

— Да нет, ни автографа, ни фото мне от вас не нужно. Просто я в прошлом, ещё до войны, занимался боксом, и конечно же, смотрел трансляции из Мюнхена, ну и как вы в финале того кубинца… Здорово вы его отделали!

— Спасибо! — совершенно искренне поблагодарил я, собираясь пройти мимо к своему купе.

— Простите, что задерживаю вас… Вы, как я заметил, с супругой, а она, как заметила моя жена — Полина Круглова, верно?

— Теперь она будет выступать под фамилией Покровская, — признался я.

— Ага, ясно. А вы, как я понимаю, в Кисловодск с ней направляетесь? Наверное, на отдых?

— На отдых, но нам дальше, в Пятигорск, из Кисловодска на автобусе.

— Так и мы с супругой в Пятигорск! А вы случайно не в «Санаторий имени Лермонтова»?

— Случайно туда.

— Надо же, и мы с Антониной туда заселяемся, у нас путёвка на двоих с 12 по 22 октября. А у вас, если не секрет?

Н-да, интересно, насколько приставучим окажется попутчик, не достанет ли он нас за время отдыха? Хотя, думаю, нас всё равно узнают и хватит по нашу душу любопытных, которые будут за нами ходить тенью.

— И мы на такие же числа, — пробормотал я со вздохом.