Балтийские короли

Сей документ, подсунутый российской стороной, обязывал Лондон принять участие, наравне с Парижем, Вашингтоном, Римом, Токио, Пекином и Санкт-Петербургом, в сделке по прекращению военно-морской гонки. В частности, по закреплению за каждой из стран лимита на количество дредноутов, крейсеров, авианосцев, субмарин и по ограничению их вооружений. Ведь кое-кто не собирался более вкладываться в развитие крупнокалиберной морской артиллерии, да и в постройку стальных артиллерийских исполинов тоже, предоставив возможность растрачивать на это огромные ресурсы всем прочим соседям по глобусу, коли у них имелось таковое желание.

Не все, конечно, прошло гладко. Взбрыкнула даже Франция, решившая делать ставку на субмарины, как наиболее бюджетный вариант усиления флота и оттого очень отрицательно отнесшаяся к ограничениям, предлагаемым для этого типа кораблей. Что уж было говорить про США, где полным ходом велась постройка шести сильнейших суперлинкоров вдобавок к тем восьми, что уже разрезали мировые воды своими форштевнями! Вашингтонским ястребам, почувствовавшим новые возможности с уходом со многих внешних рынков германских товаров, уж точно не пришлась по душе идея ограничиться всего дюжиной дредноутов. Мало того, что это подразумевало под собой, либо отказ от завершения строительства новых кораблей, либо утилизацию девяти уже принятых на службу новейших линкоров, старейших из числа которых не успел послужить и десяти лет. Так еще вдобавок урезались их возможности бороться за новые рынки путем той же демонстрации силы, за счет чего они в свое время «вскрыли» для себя несговорчивую Японию.

Японцы, кстати, тоже выразили недоумение. Ведь за помощь с разгромом немцев им были обещаны едва ли не райские кущи. А тут вдруг выяснялось, что с русскими никто даже не начинал обсуждать проблему их флота, что по результатам Русско-японской войны оказался зажат в очень узких рамках своего возможного развития. И лишь одним итальянцам не было дела до каких-то там кораблей, поскольку у них начинался очередной экономический кризис, грозивший отставкой очередного правительства.

Однако же путем множества взаимных уступок консенсус был достигнут, и «на свободу с чистой совестью» потянулись загостившиеся в русских водах немецкие корабли. Так все четыре линкора типа «Кёниг» отправились служить в Империю Цин, не упустившей шанс прикупить по относительно бросовой цене столь неплохие и достойно показавшие себя в сражениях корабли. На что, правда, денег у китайцев не имелось, но тут Российская империя пошла навстречу, кредитовав покупку через «Русско-Китайский банк», не забыв при этом выторговать себе еще дополнительные 15 лет аренды Ляодунского полуострова. Тогда же восемь наиболее устаревших дредноутов ушли прямиком в последний путь — на разделку в Нидерланды и Францию. А вот с пятёркой «Кайзеров» и таким же количеством успевших повоевать линейных крейсеров поступили несколько иначе. Сперва внимательно изучили, что в США, что во Франции, что в Великобритании, что в Италии, что в Японии. А после расстреляли на учениях в качестве кораблей-мишеней, сдав на слом те, что не ушли на дно. Так завершилась практически полувековая история Кайзерлихмарине, от которых Федеративной Республике Германии и Прусскому королевству достались жалкие крохи — по два старых броненосца, по полдюжины столь же старых бронепалубных крейсеров, и по дюжине эсминцев. Все же прочие корабли, либо распределили меж собой победители, либо были тут же отправлены на судоразделочные предприятия. Такова оказалась одна из строк в счете, предъявленном к оплате осколкам Германской империи за поражение в войне.

Глава 10

Все, что ни делается, — все к лучшему

Хоть столица Российской империи и не познала на себе ужасов артиллерийских обстрелов, как Вена, или страх перед воздушными налетами, как Лондон и Париж, даже спустя год после объявления перемирия признаки недавно завершившейся войны можно было встретить на ее улицах практически повсеместно. Начиная от огромного количества мужчин носящих военную форму, но уже без знаков различия, и заканчивая многочисленными афишами, призывающими народ посетить кинотеатры для просмотра очередного фильма о героических защитниках отечества. Но, то были, так сказать, радующие глаз виды. Однако имелись и иные. Десятки тысяч калек со всей империи потянулись в крупнейшие города, включая Санкт-Петербург, дабы заработать на паперти копейку-другую, представая перед прохожими пострадавшими фронтовиками. В одночасье их засилье оказалось столь колоссальным, что в народе даже поползли слухи едва ли не о поголовной инвалидности всех вернувшихся с войны мужиков. Уж сколько тысяч таких ряженных в увечных солдат попрошаек полиция ежедневно отлавливала по всей стране! Вот только меньше их все никак не становилось — ибо жалостливый народ жертвовал. И, судя по всему, жертвовал много, поскольку за самые «вкусные» места между артелями попрошаек велись самые настоящие уличные войны, нередко заканчивающиеся убийствами. Порой можно было даже увидеть, как десяток инвалидов, выудив из-за спин якобы отсутствующие руки или разогнув в коленях якобы оторванные ноги, да перехватив поудобнее деревянные костыли, набрасывались всей гурьбой на точно таких же ряженых инвалидов. И многим на такое попрание чести настоящих воинов было откровенно больно смотреть. Особенно учитывая тот факт, что подавляющее большинство реальных калек из числа бывших фронтовиков, даже подумать не могли опуститься столь низко, чтобы выходить на паперть с протянутой рукой. Да, пусть назначенные им государственные пенсии нельзя было назвать высокими и их едва хватало на жизнь в деревне, людей не бросили на произвол судьбы. Земские учреждения, благотворительные фонды, не забывающие о благе народа богатые промышленники, все они не просто помогали инвалидам вернуться обратно в обычную жизнь, но также старались обеспечить каждого готового жить дальше доступной ему работой.

В общем, не смотря на многие невзгоды и печали, жизнь в России продолжалась. Причем, неожиданно для многих, оказалась куда как лучшей, чем в той же Франции или в образовавшихся на территориях исчезнувших империй государствах, в которых принялся резвиться такой жуткий зверь, как гиперинфляция. Если франк с возобновления работы бирж всего за один год подешевел вчетверо, то марки и кроны превратились просто в фантики, сперва упав в 16 раз, а после вовсе обесценившись. В попытке угнаться за небывалым ростом цен правительства новых государств пошли по пути неограниченной печати все новых и новых ассигнаций, отчего в том же Берлине уже сейчас для похода в магазин требовалось носить с собой солидных размеров мешок. И нет! Вовсе не для того, чтобы складывать в него продукты! Это, всего-навсего, был кошелек под завязку забитый банковскими пачками новых банкнот, что даже весили больше, чем на них виделось реальным купить той же картошки или хлеба. Потому весьма частыми явлениями в немецких городах стали степенно вышагивающие по дорогам перевозчики наличности, которые под прикрытием полицейского, вывозили в банки на обычных тачках горы наличности, так как хранить их внутри помещений магазинов уже становилось негде. И что было страшнее всего, на таких перевозчиков и их грузы никто не думал даже зариться, поскольку, по факту, перевозили они сущие копейки, пусть даже на самих банкнотах числился номинал каких-то несусветных миллионов и миллиардов марок.

— О чем задумались, Иван Иванович? — вырвал своего друга из состояния созерцания окружающих видов сидевший рядом с ним Протопопов. Если во времена войны простым гражданам не полагалось иметь личный автомобиль, за исключением тех слабосилок, что совершенно не подходили армии, то сразу после подписания перемирия случился самый настоящий бум автомобилизации наиболее состоятельных слоев общества. Очень уж многие персоны смогли скопить тем или иным путем солидные капиталы на военных поставках и не только на них. Вот и барон Иванов сменил свой старенький Рено на поражающий воображение «Серебряный призрак» производства Роллс-Ройса с кузовом лимузин. Не то, чтобы он стал вдруг ярым фанатом английского автомобилестроения, но покупать что-нибудь немецкое ныне выглядело не комильфо, французы еще не успели предложить рынку ничего стоящего, отечественный Руссо-Балт оказался завален заказами на годы вперед, а тащить что-то из США просто не имелось желания. Вот и пал его выбор на сей культовый автомобиль, цена которого отпугивала очень многих, но была вполне себе по карману одному их богатейших людей империи. В нем они вдвоем сейчас и располагались на заднем ряду сидений, отделенные от водителя с телохранителем специальной перегородкой. — Никак, опять замысливаете нечто грандиозное?

— Да. Есть такой грешок, — едва слышно усмехнулся владелец автомобиля, оторвавший свой взгляд от тянувшейся к булочному магазину очереди. Слишком уж много продовольствия России ныне приходилось поставлять в долг новообразованным Пруссии с Австрией, отчего даже в столице порой случались перебои с поставками тех или иных продуктов питания. Так что возникшие еще в военное время очереди до сих пор не исчезли из обычной жизни граждан империи, хотя до тех же карточек дело так и не дошло. Зато давно запущенные дальневосточные консервные заводы, наконец, смогли надежно утвердиться на рынках не только России, но и Западной Европы. И даже китовое мясо начало пользоваться отменным спросом, хотя большую его часть поставляли как раз голодающим немцам, что очень радовались даже такому экзотическому продукту. Ведь это было куда лучше, чем вообще ничего. Однако вечно продолжаться этот режим наибольшего благоприятствования никак не мог без согласования условий его максимально возможного продления. — Подумываю вот над открывающимися для нашего государства перспективами, — проверив, что стеклянная перегородка полностью закрыта и сидящие впереди наемные сотрудники вряд ли смогут услышать его слова, начал делиться своими соображениями пришелец из будущего. — Сейчас многие в министерстве финансов и Государственной Думе радуются тому, что рубль сохранил свои позиции действительно крепкой валюты. Именно это позволяет нам играючи погашать довоенные долги, номинированные во франках, курс которых в общей сложности обвалился в 4 раза. И это действительно весьма неплохо! — аж показательно похлопал в ладоши барон. — Но только в решении данного вопроса! Что же касается всего остального, то дорогой рубль делает наши товары совершенно неконкурентоспособными, не только на внешнем, а также на внутреннем рынке. Мы ведь не Великобритания, коя может себе позволить вывозить из колоний дешевое сырье, оплачивая его дешевым серебром и поставлять обратно дорогие товары, но уже за дорогое золото. Мы не можем грабить самих себя! Потому, через год или два, когда ситуация с продовольственной безопасностью в Европе хоть как-то стабилизируется, нас вышвырнут с этого рынка играючи. Только, — поднял он вверх указательный палец, акцентируя внимание своего слушателя на последующих словах, — если мы сами не обвалим свой же рубль примерно через точно такой же срок. И я почему-то ни секунды не сомневаюсь, что так оно и случится. Хотя бы по причине наступления сроков обратного выкупа огромного количества 5-тилетних облигаций военного займа первого выпуска. Как ни крути, а государству не выгодно выкупать их обратно за дорогие рубли. Более того, у казны банально не хватит на это имеющихся средств, учитывая текущую задолженность равную пяти годовым бюджетам. Стало быть, нас всех ждет скорая денежная реформа, которая совершенно обнулит сбережения простых граждан и станет причиной огромного роста цен в стране. Подобный шаг позволит удержаться нам на внешних рынках и легализовать существующую огромную массу бумажных денег, сняв ком проблемы с плеч министра финансов, но попросту убьет все предприятия производящие технически сложные изделия народного потребления. Никому попросту не будет никакого дела до автомобилей, холодильников, стиральных машин, радиоприемников и прочих подобных вещей, если денег едва станет хватать на еду, да на съем угла. Вот и размышляю, как в такой ситуации следует поступить мне. Вы же сами прекрасно знаете, сколь сильно я мечтал о постройке огромных заводов по производству всего мною перечисленного и о желании начать строительство достойного жилья для простых людей. Пусть значительную часть своей жизни я провел в капиталистическом обществе, где человек человеку волк, родился-то в социально-ориентированном государстве. И помню свое беззаботное детство без голода, холода и драных лохмотьев, что ныне до сих пор считается чуть ли не нормой. Уж извините, но вам, дитю иных реалий, это банально не понять. А мне меж тем больно наблюдать, в каких нечеловеческих условиях, зачастую, вынуждены существовать наши с вами соотечественники. Наблюдать за ними из окна шикарнейшего автомобиля ценой в сто тысяч рублей и понимать, что даже я, весьма состоятельный, а также очень осведомленный, человек, не смогу им как-либо помочь из-за проклятых законов рынка и экономики. Даже если я вдруг загорюсь идеей облагодетельствовать всех и каждого из 170 миллионов подданных Российской империи, что я смогу им дать? По одному рублю в руки? По два рубля? Но ведь тогда я уже никогда не смогу создать для них те удочки, которыми они сами окажутся способны наловить себе рыбу. Иносказательно говоря, конечно, — на всякий случай уточнил он. — В результате, все, что мне остается делать — это терять драгоценное время и ждать, вкладывая деньги в презренное золото, дабы те не канули втуне. И это вместо того, чтобы начать инвестирование в развитие страны, как никогда прежде! Грустно!

— Дела-а-а! — только и смог, что протянуть в ответ изрядно загруженный новыми знаниями отставной контр-адмирал. Курируя все судостроительные активы их «веселой компании» он не понаслышке знал, сколь тяжело сейчас приходится верфям, оставшимся вовсе без казенных заказов — сказалось зачисление в Российский Императорский Флот огромного количества немецких кораблей и субмарин, полностью закрывших все его потребности. Да и без частных тоже, поскольку все немногочисленные клиенты потянулись к англичанам и даже к немцам, чьи цены на суда оказались куда как привлекательнее даже с учетом солидных таможенной пошлины. Здесь же его друг предрекал скорое вхождение в подобное положение и многих прочих производств. За чем не мог не последовать очередной передел рынков, как внешних, так и внутренних. Что было на руку кому угодно, но только не сегодняшней России.

— Дела-а-а! — согласно вторил ему доморощенный пророк, который не захотел жалеть своего друга и поведал все, как оно действительно может статься, вместо описания исключительно светлого будущего в розовых тонах.

Тем временем, пока пассажиры дорогущего автомобиля ушли в себя, обдумывая прозвучавшие в его салоне слова, Роллс-Ройс протрясся по ведущей вдоль Обводного канала дороге и выехал на Шлиссельбургский проспект. Сегодня они ехали вдвоем в одном автомобиле не просто так, а направлялись к «Невскому судостроительному и механическому заводу», которому недолго оставалось быть судостроительным. Мало того, что заказов на суда и корабли действительно практически не стало, так еще себестоимость их изготовления в столице делало подобный бизнес совершенно убыточным. Слишком дорогая логистика и гораздо более высокие зарплаты, нежели в иных городах, ставили крест на продолжении существования подобного производства. Кризисы неминуемых войн миновали, и как всегда после этого на первое место начинала выходить экономика, что была обязана являться экономной.

Как бы ни было жалко уничтожать столь уникальное предприятие, но содержать его десятилетиями за свой счет никто не собирался. Благо имелось куда пристроить всех специалистов-судостроителей, хоть это и было связано с их переездом в Крым, на что не все могли бы согласиться. Но также у людей имелась возможность перепрофилироваться, поскольку механическая часть, также указанная в названии завода, наоборот, обязана была пойти лишь в гору. По-сути, здесь, под одной крышей, собирались объединить все моторостроительные, механические и электромеханические столичные производства принадлежавшие «Русско-Китайскому банку». Ведь если на суда и корабли заказов для этого завода было не достать, то спрос на паровозы, тепловозы, трамваи, электродвигатели, генераторы, паровые турбины, котлы, всевозможные тепловые двигатели, насосы, печатные машинки, арифмометры и много чего еще рос, как на дрожжах. Слишком многое выработало свой ресурс и пришло в негодность за время войны, а достать замену практически не представлялось возможным — все ресурсы уходили на обеспечение нужд армии с флотом. А потому спрос сильно превышал имеющееся внутреннее предложение, приводя к очередному захвату российского рынка иностранными производителями. Ну а поскольку все это были товары не столько народного, сколько промышленного, назначения, у Ивана Ивановича, курирующего данное переориентирование предприятия, имелась надежда, что даже в случае начала финансового кризиса без казенных заказов они не останутся. Особенно, учитывая, кто являлся не афишируемым совладельцем этого самого банка. Заодно, наконец, удалось продавить городские власти на продажу близлежащих пустующих территорий не по откровенно грабительской цене. Так что появлялась возможность, как для общего расширения завода, так и для постройки в пешей доступности полноценных жилых кварталов со сдачей там комнат и квартир своим же работникам.

— Вы, кстати, просили узнать по поводу списываемых из флота кораблей, — нарушил затянувшуюся тишину Николай Николаевич. — Мне недавно стало известно, что «Владимира Мономаха» собираются поставить на прикол уже в следующем году. Так что если он вам интересен, советую обратиться с соответствующей просьбой к морскому министру. Может он согласится отправить «старичка» в крайний учебный поход с Дальнего Востоке до самой Балтики, коли прознает о вашем желании включить его в фонды будущего крупнейшего в мире военно-морского музея.

— А? — слегка вздрогнул пребывавший в своих думах барон Иванов, стоило только соседу вновь заговорить. — А! Отличная новость! Обязательно отпишусь ему! — дослушав Протопопова, закивал он головой. — Это ведь последний уцелевший из всего своего поколения броненосный рангоутный крейсер нашего флота. Такой замечательный экспонат никак нельзя упустить! — Действительно, хоть подобные ему корабли устарели еще ко времени Русско-японской войны, они принимали непосредственное участие, что в ней, что в боях завершившейся Первой Мировой Войны, пока именуемой всеми просто Великой войной. Да, уже не в качестве истребителей торговли, а как сторожевые корабли и минные заградители. Однако же до конца исполнили свое предназначение — служить России.

— Действительно. Последний, — слегка изумился отставной контр-адмирал, перебрав в уме все прочие корабли этой эпохи и их судьбы. — Надо же! А я даже и не уследил, — покачал он головой. — Так может нам, пока не поздно, озаботиться судьбой черноморского «Синопа»? Все же тоже последний в нашем флоте эскадренный броненосец постройки прошлого века, если не учитывать «Петра Великого». Но того так сильно перестроили, что опознать в нем броненосец, уже не представляется возможным.

— Мы его, естественно, тоже не забудем. Но вообще по поводу подобных экспонатов можете не переживать. Я уже договорился с президентом Израиля о выкупе у них по цене металлолома обоих некогда предоставленных Россией броненосцев. Содержать они их не могут — денег нет от слова «совсем». Продавать прежде, было страшно — все воевали, и османы под шумок вполне могли наведаться к ним для реванша. А демонтировать с этих кораблей башни с орудиями, для последующей постройки батарей береговой обороны, они едва закончили. Так что мы даже сможем вернуть обоим первоначальный вид, установив назад родное вооружение, благо известно, где оно все до сих пор находится совершенно никому не нужное. Правда денег на все это уйдет уйма, — покачал он головой, показательно схватившись за нее руками. — Одно лишь радует меня во всем этом. Потомки смогут увидеть их и потрогать собственными руками, дабы четко осознать, на чем ходили в бой их великие предки. А то я подобного был практически лишен. На мою долю выпала возможность взойти на борт и потереть носовое орудие лишь одного такого корабля. Но зато самого мощного за всю историю человечества! Шутка ли! Один его выстрел уничтожил целую страну!

— Кх-х-х, — закашлялся, подавившись слюной, его собеседник. — Это, кха-кха, что же за корабль такой страшный был? И почему вы мне никогда прежде о нем не рассказывали, кха-кха? — Николай Николаевич откровенно выпучил глаза на сидевшего сбоку мужчину, будто увидел того впервые в жизни.

— Да знаете вы этот корабль прекрасно, — только и смог что усмехнуться тот в ответ. — Это просто в моем прошлом ходила по стране такая черная шутка юмора. Мол, крейсер «Аврора» произвел один холостой выстрел из носового орудия, и Российская республика прекратила свое существование. Кстати, «Аврора» ведь тоже единственная уцелела из всех своих сестричек! Обязательно надо будет добавить ее в фонды музея, когда от нее откажется флот. Все же единственный в своем роде корабль, о не свершившейся судьбе которого, правда, знаем лишь мы с вами.

— Подъехали, господин Иванов, — постучав по стеклянной перегородке и дождавшись, пока пассажиры прекратят свою беседу и приотпустят стекло, телохранитель оповестил своего работодателя о прибытии к пункту назначения.

Вообще, не только предприятия, в которых имел хоть какую-то долю пришелец из будущего, начали активно перестраивать свою работу по завершении войны. Кто-то сумел накопить достаточно средств, чтобы заказать частичное, либо же полное, обновление станочного парка. Кому-то пришлось объединяться с многочисленными конкурентами, дабы впоследствии противостоять засилью импортных товаров. Иные поспешили занять пока практически пустующие ниши, вроде автомобилестроения, решив вложиться на паях в устройство полноценных заводов. Опять же, ставшие доступными всем желающим мощные гусеничные трактора и кое-как продвигающаяся аграрная реформа привели к появлению очень крупных личных крестьянских, или уже скорее фермерских, хозяйств. Тут и там вновь стали предлагаться проекты устройства ГЭС, пример невероятно прибыльной эксплуатации которых, имелся у всех перед глазами. Иные рисковые купцы кинулись занимать ниши и торговые маршруты, прежде контролируемые английскими да немецкими пароходствами, что понесли в войну огромные потери и быстро никак не могли восстановиться. В общем, деловой люд постарался использовать по полной новые предоставленные им возможности роста. А уж каков окажется итог их решений, могло показать только время.

Куда хуже частников справлялись с новыми условиями существования казенные предприятия. Миллиарды патронов, миллионы винтовок, десятки тысяч пулеметов и тысячи орудий одномоментно перестали быть всем нужны. Точно так же как и новые корабли. А ведь многие заводы на протяжении всех лет войны трудились в три смены, отчего сокращение заказов до минимально возможного уровня очень больно ударило по благосостоянию десятков тысяч мастеровых, которых просто выставили за ворота. Все это привело к огромному числу протестных выступлений, волна которых прокатилась вообще по всей стране. Малым делом не дошло до начала откровенно революционных выступлений, подпитка которых из-за границы начала активно возрастать еще в 1918 году. И ведь исправить сложившуюся ситуацию в одночасье не представлялось возможным — банально наблюдался избыток рабочих рук, которые просто некуда было пристроить.

Спасло же положение начало очередных грандиозных строек. То, что у казны не было свободных средств, вовсе не означало, что их нет в стране. Если при несколько ином ходе событий в США и в Германии образца кризисных 1930-х годов правительства сделали ставку на строительство огромного количества шоссейных дорог, то в Российской империи продолжили улучшать имеющиеся речные пути и заодно повышать электрификацию страны. Так «Русско-Китайскому банку» отдали на откуп создание Волго-Донского канала и связанных с ним ГЭС, что обещало занять работой не менее миллиона человек на ближайшие лет пять, если не больше. «Азовско-Донской коммерческий банк» совместно с «Русско-Финским для внешней торговли банком», как вторые по капитализации в стране, получили такой же проект по застройке плотинами и ГЭС самого Дона, а также впадающих в него рек. Еще полудесятку тех, что были поменьше, открыли возможность поработать с иными, куда более мелкими и не столь значимыми, реками, коих в стране имелось в избытке. Так что со временем количество безработных, что мастеровых, что бывших крестьян, упало до какого-то совершенно мизерного уровня. Но некогда спрогнозированное Иваном Ивановичем обрушение ассигнационного рубля, случившееся в феврале 1922 года, едва не подорвало все эти грандиозные начинания. Заказчики работ и рады были бы продолжать выплачивать зарплаты, но занятые на них люди вполне обоснованно принялись требовать сравнимого с повышением цен подъема своих окладов. Вот так, вслед за французским франком, российский рубль вчетверо подешевел в своем золотом выражении, сравнявшись в этом показателе со своей внешнеторговой финской маркой. Что не устроило ну очень многих!

Естественно, при этом среди держателей облигаций, как самой Российской империи, так и ее отдельных городов, из числа тех, которым дозволялось выставлять таковые ценные бумаги на зарубежных биржах, поднялся жуткий вой. Который, впрочем, ни к чему не привел. Лишь очередные сотни тысяч, если не миллионы, человек потеряли немалые деньги там, где надеялись их, если не приумножить, то, как минимум, сохранить. Это несколько подорвало былое доверие к российской валюте, что по показателю надежности вышла во всем мире на второе место после фунта стерлингов. Однако только так страна смогла спастись от объявления себя банкротом и одновременно насытить рынок дополнительными бумажными деньгами, которых экономике опять начинало сильно недоставать.

Одно при этом следовало учесть. Те, кому надлежало знать о грядущем обвале, заранее успели подготовиться, скупив за рубежом все золото и даже серебро, до которого оказалось возможным дотянуться. Причем даже не за «звонкую монету», а сперва реализовав на торгах солидное количество облигаций, что пользовались очень хорошим спросом из-за номинации во внушающих доверие рублях. По сути, Россия, через свои крупнейшие банки, сделала с миром то же самое, что сотворили США на десять лет позже при несколько ином ходе истории — спасла свою экономику за чужой счет, при этом обворовав всех, до кого только получилось дотянуться. Продала «индейцам» крашеную бумагу, получив за них тысячи тонн драгметаллов. Это едва не добило французскую экономику, крупнейшие частные банки которой и стали владельцам почти половины подобных облигаций. Что не добавило любви у их владельцев к Министерству финансов Российской империи.

— И как вы смотрите на мир сейчас? — Николай Николаевич Протопопов вновь со всеми удобствами устроился на заднем диване шикарного Роллс-Ройса, принадлежащего «скромному» совладельцу «Русско-Китайского банка» с простой русской фамилией Иванов. — То, о чем вы говорили мне три года назад, уже с год как свершилось. Однако же мир, — он повел рукой в сторону окон, якобы демонстрируя кипящую вокруг них деловую суету столичных улиц, — не рухнул.

— Естественно, не рухнул, — буркнул в ответ Иван Иванович, окинув взглядом практически не изменившиеся за прошедшее время «виды столицы» — все так же паперти полнились бородатыми мужиками, претворяющимися калечными солдатами, и все так же в продовольственные магазины стояли очереди, но теперь по той причине, что народ искал, где что взять подешевле. — Он даже Вторую Мировую Войну пережил в моей изначальной истории. Речь ведь в свое время я вел не об этом, а о том, что государство начнет обкрадывать своих же подданных, дабы поправить собственные дела. И эти самые подданные будут вынуждены на многие годы отсрочить заметное повышение своего благосостояния. Вот что мне не нравилось! И вот что я пытался исправить всеми доступными способами! Но что я получил взамен? Пинок под зад с напутствием никогда больше не показываться на августейшие глаза! Причем впоследствии Витте сделал практически всё то, что я упрашивал императора сотворить с мировой экономикой! Однако же ему за то почет и уважение в высших кругах, где все прекрасно понимают, что именно произошло. А мне презрение и забвение. — Да, тогда, в 1920-ом году, барон Иванов смог пробиться на аудиенцию к Николаю II и изложить тому, как свое видение дальнейшего развития ситуации в стране, так и меры облегчения тяжкой доли народа ее населяющего. Последнее, естественно, за счет грамотного «ограбления» прочих крупнейших стран мира. Ох, как его тогда высочайше отругали даже за саму мысль поступиться добрым именем Российской империи ради спасения ее экономики. Каких только слов он ни услышал в свой адрес! И надо же такому было произойти — впоследствии все делалось словно по написанному им сценарию.

— Забвение, да, — тяжело вздохнул до сих пор сильно переживающий за друга Протопопов. — А зачем вы в тот раз назвали его величество недальновидным упертым ослом? Неужели невозможно было подобрать более литературные эпитеты? Все же с монархом общались!

— Уже не смог сдержаться. Вывел он меня тогда из себя своей непробиваемой твердостью и принципиальностью в решении вопросов, где без змеиной гибкости нельзя было обойтись никак. Твердость, конечно, не тупость. Но у всего должен иметься предел! Вот и выдал в сердцах ему прямо в глаза свое мнение, — буркнул барон, по привычке обшаривая взглядом окрестные виды. Не смотря на множество внесенных в историю государства российского изменений, бомбисты как промышляли в ее пределах, так и продолжали промышлять. За четыре послевоенных года даже на императора покушались дважды. Взрывали генералов, министров, депутатов Государственной Думы, высокопоставленных жандармов и полицейских. Велась охота и за видными промышленниками с банкирами. В общем, определенные силы продолжали раскачивать страну изнутри, раз уж не вышло разбить ее извне. Самому пришельцу из будущего разок также случилось оказаться жертвой нападения. И года не прошло с тех пор, как погиб его первый Роллс-Ройс. Благо бронированный кузов, за который он в свое время выложил 40 тысяч рублей, выдержал подрыв под ним двух килограмм динамита. Но позвоночник тогда трещал, должно быть, как на дыбе. Да и последствия контузии до сих пор напоминали о себе накатывающими мигренями. Прям как сейчас.

— Обидно, друг мой, — вновь выдал тяжелый вздох Николай Николаевич. — Всего три слова и десятки лет труда канули втуне.

— Что было, то прошло, — только и смог пожать плечами в ответ его собеседник, прежде чем усмехнуться, поскольку по отношении к нему, по факту еще даже не родившемуся, эта фраза звучала несколько двояко. — Как вы правильно мне указали, мир не рухнул. Значит надо продолжать жить дальше и делать то, что должно.

— Не опасаетесь, что начнут вставлять палки в колеса? Ладно сейчас, пока вашим личным делом остается исключительно создание музейного комплекса, вы на время стали мало кому интересны. Но, как вы сами прежде отмечали, по завершении финансового кризиса наступит время очередного рывка вперед. Полагаете, что сумеете справиться с постройкой всего того огромного перечня новых заводов и фабрик товаров народного потребления, необходимость создания которых вы мне описывали еще многие годы назад? Без былой поддержки на самом-то верху? — каким-то даже несколько жалостливым взглядом посмотрел отставной контр-адмирал на того, кому был обязан если не всем, то почти всем, и самое главное — жизнью. — В таком вопросе, сами понимаете, без поддержки нашего банка не выйдет ровным счетом ничего. Даже если будут возведены цеха и запущены производства, всегда найдутся методы мгновенно обанкротить их и после отобрать. Сами же мне не единожды говорили, что таковы непреложные законы капиталистического общества. Сильный всегда пожрет слабого.

— Я так понимаю, вас попросили обсудить со мной вопрос продажи моих акций «Русско-Китайского банка», а вы никак не можете найти подходящих слов, чтобы подступиться к столь непростому разговору? Не удивляйтесь так, — хмыкнул Иван Иванович вскинувшемуся отставному моряку. — Это было предсказуемо. Затаенные обиды монарших особ они такие — достанут тебя рано или поздно. Тем более, что речь идет, по факту, о контроле над главным банком империи. Его величество хоть тут делает все правильно — не желает оставлять столь солидные рычаги управления и влияния в руках более неугодной ему персоны. Даже странно, что этот разговор не был проведен со мной ранее. — Говорить о том, что данное озарение случилось с ним еще и благодаря информации, принесенной в клювиках несколькими подкормленными «птичками», он уж точно не собирался, дабы не подставлять своих шпионов в Министерстве финансов, откуда и дул ветер. Слишком уж близко к сердцу воспринимал господин Витте наличие в кружке крупнейших держателей акций такой совершенно непонятной ему персоны, как взявшийся ниоткуда барон Иванов. Да и совсем не глупым человеком был министр финансов, чтобы со временем не догадаться, кто на самом деле был виновен во многих его личных бедах, связанных, что с обеими денежными реформами, что с дальневосточными делами.

— Все оно так и есть, как вы говорите, — Николай Николаевич даже не стал предпринимать попытки изобразить оскорбленную невинность, а лишь устало кивнул головой. — Вы, как всегда, правы. И от того сейчас мне безмерно грустно исполнять роль посланника его величества. Однако, служба, — развел он руками, как бы показывая, что тут ничего не поделаешь.

— Служба есть служба, — только и произнес в ответ его собеседник, прежде чем указать взглядом на открывающийся из машины вид. — А вот его служба уже закончилась окончательно и бесповоротно. Но в памяти последующих поколений он останется, надеюсь, навсегда.

— Это да, — не смог не согласиться боевой офицер, рассматривая длиннющую громаду шарового цвета, что перекрыла собой треть береговой черты бывшей Охтинской верфи, на территории которой уже который год вмуровывали в бетонные основания отслужившие свое корабли. Увы и ах, но сохранять их на плаву, не представлялось возможным совершенно. Что по техническим, что по финансовым, что по климатическим причинам, это было не потянуть. Наводнения и ледоходы грозили погубить их со временем, чего и постарались избежать таким вот несколько варварским образом. — Громобой! Первый корабль, к созданию которого приложил свою руку наш бравый Виктор Христофорович Иениш, — сморгнув накатившую на глаза влагу, с чувством глубочайшей ностальгии произнес Протопопов.

— Хорошо, что флот согласился передать его в фонд музея безвозмездно. А то, признаться честно, слишком уж дороговато выходит сохранять осколки истории для грядущих поколений. Так и разориться недолго. — Тут барону даже не пришлось кривить душой, поскольку на данный проект он мог расходовать лишь личные сбережения, а они были очень даже конечны. Находились, естественно, неравнодушные люди, что также жертвовали очень солидные суммы на устройство в столице столь уникального музейного комплекса. Порою от них поступали даже сотни тысяч рублей. Но что это было такое, если одного металла в пришедшем к своей последней якорной стоянке броненосном крейсере имелось на два миллиона нынешних рублей? И ведь большую часть экспонатов приходилось выкупать! Про работы по облагораживанию территории бывшей верфи, а также по подъему из воды доставляемых сюда кораблей было вовсе больно вспоминать. Для приемки того же «Громобоя», обоих выкупленных у израильтян броненосцев и «Владимира Мономаха», вообще рыли полноценный канал вдоль Охтинского мыса. После завода туда крупнейших кораблей будущей экспозиции его собирались осушить и залить бетоном, чтобы в случае большого наводнения никто из экспонатов не отправился в самовольное плавание, банально подвсплыв. И все это стоило многих миллионов!

«Громобой», как и «Россия», как и все старые броненосцы, попали под согласованную государствами «программу утилизации» излишних кораблей водоизмещением свыше 10 тысяч тонн, после чего потянулись на судоразделочные предприятия, наряду с сотнями своих собратьев, ранее служивших во флотах иных стран мира. Спасти их все не представлялось возможным в принципе, отчего приходилось отбирать наиболее значимые или редкие экземпляры. Каковым и стал последний отечественный представитель броненосных океанских рейдеров лишенных башенного вооружения.

Засмотревшись на действительно красивый корабль, оба пассажира представительского автомобиля совершенно перестали наблюдать за окружающей обстановкой, отчего для них стало полной неожиданностью начавшееся резкое виляние машины и последовавший за этим сильнейший лобовой удар. По причине отсутствия даже такого понятия, как ремни безопасности, все находившиеся в салоне Роллс-Ройса мужчины тут же налетели, кто на руль, кто на переднюю панель, а кто на звуконепроницаемую перегородку, разделяющую салон на две части. Это прямо в лоб великолепному изделию английских автомобилестроителей вылетел со встречной полосы тяжелый грузовик марки «Уайт», только который, наверное, и мог бы остановить почти 5 тонн стали и брони данной легковушки.

Однако если кто-то полагал, что произошла очередная автомобильная авария, кои давно перестали быть каким-то неведомым зрелищем на улицах столицы, раздавшиеся звонкие хлопки пистолетных выстрелов, дали зевакам понять о совершении очередного нападения со стороны все еще недобитых революционеров. Естественно, тут же завязалась перестрелка, поскольку из следовавшего за первым Роллс-Ройсом второго, точно такого же, автомобиля еще на ходу начали стрелять по обнаружившимся тут и там стрелкам. Не менее десяти человек оказались замешаны в нападении на двух совладельцев крупнейшего банка страны, отчего бой на Калашниковской набережной, случившийся как раз напротив въезда на мост «Императора Петра Великого», затянулся надолго.

— Да чтоб вас всех подбросило и раскидало! — ну очень культурно, учитывая обстоятельства, прошепелявил прикусанным языком Иван Иванович и тут же поглубже вжал голову в плечи, когда очередная пуля звонко щелкнула по броне. — Коля, ты живой? — отбросив всякие культурные обычаи общения присущие данному времени, принялся он трясти лежащее рядом тело старого друга. — Живой, — удовлетворенно произнес он, стоило услышать в ответ стон полный боли. А как могло быть иначе, если тот влетел головой прямо в бронированное стекло на скорости не менее 15 километров в час? Благо водитель успел затормозить перед ударом.

Именно оно, это уникальное стекло, заказанное во Франции и обошедшееся в ту же сумму, что и весь остальной бронированный кузов, и вышедшее вдвое дороже самого шасси, спасло жизни всем находящимся внутри пострадавшей машины людям. Стекла расстреливаемой машины покрывались все новыми и новыми паутинками, от влетающих в них пуль, но до сих пор стойко держали удар, хотя и приняли на себя в общей сложности не менее десятка свинцовых «маслин», прежде чем машина охраны загородила пострадавшую товарку. Вообще оба авто время от времени менялись местами, дабы максимально усложнить задачу возможным бомбистам по нападению именно на охраняемую персону. Но тут просто не повезло. Отчего теперь телохранителям приходилось подставляться под пули самим. Естественно, не забывая при этом вести ответный огонь.

— На нас напали? — приподняв окровавленную голову и поведя вокруг несколько шальным взглядом, только и смог что поинтересоваться Протопопов, прежде чем очередная порция пуль, каким-то чудом просочившаяся мимо второй машины, вновь ударили по броне, вызывая у пассажиров чувство легкой дезориентации в пространстве. Это, конечно, было не сравнить с прилетом в боевую рубку крейсера восьмидюймового японского фугаса, но тоже било по мозгам и очень неприятно оглушало.

— Именно! — не стал расплываться мыслью по древу барон, что уже вовсю копался в скрытом под пассажирским сиденьем оружейном ящике. — И что-то они больно нагло себя ведут. Вон, какая стрельба! Ой, чую, не простые эти засланные казачки! Другие на их месте уже давно деру бы дали.

— И что мы будем делать? — приложив к разбитой брови носовой платок, поинтересовался уже пришедший в себя отставник, которому и не такой вражеский огонь доводилось переживать.

— Полагаю, что мы будем стрелять в ответ, — находясь в скрюченном состоянии, все-таки умудрился пожать плечами Иван Иванович, и протянул тому уже снаряженный магазином пистолет-пулемет. — Вы же, насколько я помню, умеете обращаться с этой игрушкой.

— Однако! — аж крякнул от такого «барского подгона» Николай Николаевич. И еще раз, не сдержавшись, присвистнул, когда разглядел в руках соратника еще одну такую же машинку смерти. — Это же армейское вооружение! За его хранение и в тюрьму отправить могут!

— Выбирая между деревянным ящиком и стальной решеткой, я предпочту второе, — только и ответил что барон, протягивая следом пару забитых под завязку магазинов. — И вообще, это не моё! Это уже лежало в машине, когда она попала ко мне! А я случайно обнаружил, когда сиденье слетело со своих креплений в результате сильного удара!

— Ну, ежели только так, — поджав губы, все же кивнул Протопопов.

— Только так! И никак иначе! — мгновенно закивал в ответ гость из будущего и, в очередной раз вздрогнув от цокнувшей по броне машины пули, перекрестился. — С Богом, Коля! И если я погибну, считайте меня коммунистом! — нервно хихикнул он, повторив некогда ставшую крылатой фразу из старой шпионской кинокомедии, после чего навалился всем весом на дверь, что находилась с противоположной стороны от нападающих.

Неожиданное вмешательство в щелчки пистолетных выстрелов рокота двух автоматов на удивление очень быстро подвело черту под затянувшейся перестрелкой. Если прежде, чем вмешались VIP-пассажиры со своими «трещотками», пальба шла уже минуты три, то стоило зазвучать стаккадо коротких злых очередей, как в течение полуминуты все затихло вовсе. Лишь разливались по ближайшим улицам свистки дворников и городовых, сопровождаемые ржанием перепуганных лошадей да визгом не менее перепуганных дам.

Впрочем, даже за эти тридцать с копейками секунд произошло много чего. Получил пулю в плечо и осел на подножку машины едва пришедший в себя старший смены телохранителей. Очень уж зря он полез из машины, из-за которой били два автоматчика, тем самым привлекая к себе внимание всё еще не погибших стрелков. Весьма неудачно высунулся из-за своего укрытия Николай Николаевич, за что и получил сквозное ранение бедра. Хотя, справедливости ради, стоило отметить, что троих нападающих он успел достать прежде, чем вынужден был заняться своей закровившей ногой. Споткнулся и полетел кубарем по мостовой первым вылетевший на место перестрелки молоденький городовой — бедолаге пуля попала прямо в сердце, сразу же свалив того наповал. Погиб и один из охранников со второй машины, у которого очень не вовремя заклинил пистолет. Что же касалось привнесшего столько изменений в жизнь сотен миллионов людей пришельца из грядущего, то его тело с залитой кровью головой охранники нашли рядом с капотом Роллс-Ройса, все еще сжимающим в руках пистолет-пулемет.

Эпилог

Генерал-лейтенант Илья Леонидович Татищев, адъютант императора, прошел в кабинет Николая II и доложил о прибытии на аудиенцию тайного советника Протопопова Николая Николаевича. Уже два месяца прошло с тех пор, как отставной контр-адмирал был ранен и потому уже успел достаточно восстановиться, чтобы не было нужды ехать к нему самому, вызывая тем самым никому не нужные подозрения. А ведь тема для разговора у них имелась очень животрепещущая, да к тому же не терпящая лишних ушей.

— Проси, — коротко бросил хозяин кабинета. — Как проводишь его, ко мне никого не пускать. Меня нет ни для кого. Ясно? Ни для кого, — очень четко проговорил он, а то случалось пару раз во время очень важных разговоров проникновение супруги, либо же матушки, которые хоть и стали российскими императрицами, но глубоко в душе продолжали оставаться принцессами своих родных государств. Вот и шпионили мало-помалу, располагая во дворце своей агентурой.

— Будет исполнено! — мгновенно и очень правильно отреагировал тот и поспешил за ожидающим в приемной очень непростым посетителем.

— Ваше императорское величество! — постукивая тяжелой тростью, отставной контр-адмирал и действующий тайны советник прохромал к столу государя, после чего постарался изобразить должное приветствие. Однако прострелянная нога все еще плохо слушалась и потому щелкнуть каблуками не вышло.

— Присаживайтесь, Николай Николаевич, — посетителю тут же было указано на стоящее рядом с ним кресло. — И докладывайте. Без лишних церемоний и словоблудий. Он нас покинул?

— Да, — более чем кратко ответил слегка скривившийся от прострелившей ногу боли Протопопов. — Извольте ознакомиться лично. Это письмо второй день, как было мне передано поверенным барона Иванова. Тогда я сразу испросил вашей аудиенции, — протянул он белоснежный конверт, на котором со знакомыми им обоим грамматическими ошибками было начертана фраза — «Всё, что ни делается, — все к лучшему».

Приняв из рук посетителя конверт, император тяжело вздохнул и вытащив из него сложенный вдвое лист бумаги, начал вчитываться в столь же полнящийся ошибками текст послания.

'Доброго времени суток, Николай Александрович, Николай Николаевич. По долгому размышлению я счет возможным посчитать, что мой долг перед вами, перед нашей общей родиной и народом исполнен в полном объеме. Всё! Хватит! Я устал. Я ухожу. Засим позвольте откланяться.

Прошу, не пытайтесь меня искать. Я готовил пути отхода на протяжении многих лет, выстраивая целую сеть ложных следов во всех концах мира. Вы, конечно, вправе попытаться. Но, уверяю вас, лишь впустую потратите время, силы и средства. Наш мир слишком велик и слишком мало изучен, чтобы в нем виделось возможным найти одного единственного человека, желающего полностью отгородиться от своего прошлого. Необитаемые острова в океанах, маленькие деревушки в горах, провинциальные городки или отдельно стоящие фермы с фазендами — не счесть их числа. Везде можно жить, имея за душой солидный капитал. А я откладывал! Годами! Так что хватит и мне на спокойную старость и даже внукам на безбедную жизнь останется.

Все мне некогда ведомое, я сохраню лишь для себя. Передавать никому не буду и вам не советую. Тем более, что много чего’интересного' случилось за прошедшие годы и потому много чего «интересного», несомненно, произойдет в будущем. Теперь только вам решать, что до́лжно из этого случиться, а что нет.

Свою долю в наших общих предприятиях я передал по дарственной детям Виктора Христофоровича, о чем они уже должны быть извещены моим поверенным. Их отец стал мне не просто проводником, но настоящим другом. Без его самого деятельного участия не состоялся бы и я. И его дети выросли достойными продолжателями дела своего отца. Потому, надеюсь, вы поймете мой душевный порыв и не станете мешать переходу прав собственности потомкам достойнейшего человека.

Искренне надеюсь, что ради общего благополучия мы больше никогда не свидимся вновь. А потому говорю вам — «Прощайте!».

— Сбежал. Стервец. — Поджав губы, с хорошо различимыми нотками гнева произнес император, потрясая в воздухе листком бумаги, с содержимым которого он только что ознакомился. — Как же я ему завидую! — совершенно неожиданно перешел он из состояния негодования в состояние умиротворения и буквально растекся по своему рабочему креслу. — А нам теперь все это, заваренное им дело, разгребать! — переведя взгляд на Протопопова, развел он руками в стороны, как бы охватывая данным жестом весь претерпевший немалые изменения мир. — Вот же… Счастливый человек.