Старец Ефрем Катунакский

Отец Ефрем: Господь да укрепит вас. Мы вас считаем за мученика, вы и есть мученик, и ваше мученичество не кончается, владыка. Братья наши в Албании столько времени мучаются, и вы вместе с ними. Кто сострадает — награду мученика получает. Это делает вам честь, владыка. Так вы становитесь причастны Честной Крови, которую Господь излил на Кресте. Чего уж более — Кровь Христа, поэтому и говорю вам, что не существует большего достоинства, чем мученичество. Желаю, чтобы и ваши труды запечатлелись через мученичество крови. Великая вещь! Благословение и честь непредставимые.

Митрополит: И я, батюшка, часто об этом думаю. Кто знает, думаю, может вечером тебя найдут в канаве без головы.

Отец Ефрем (приподымается, воздевая руки): Я вам желаю этого, владыка! Дай-то Бог! Великая честь! Правильно сказали — в канаве, без головы. Если судить по вашим трудам, недалеко то время, как может прийти это благословение. Великое благословение — мученичество. Церковь наша созиждена на мученической крови. Святые престолы основываются на мощах мучеников, а не преподобных. Велик преподобный Антоний, велик и преподобный Пахомий, однако же ни один святой престол, ни один жертвенник не основывается на их мощах. А мощи неизвестных мучеников имеют эту честь. И если бы вы, владыка, удостоились мученичества кровью! Не то, чтобы мученичество болью и соучастием было недостаточно, но полноту дает только мученичество кровью. О, какая будет это честь, немногого надо, это вам может дать Господь.

Митрополит: Я готовлюсь к этому и к тому, что укажет Бог.

Отец Ефрем: Дай-то Бог!

Митрополит: Хочу попросить тебя дать мне твое благословение.

Отец Ефрем: Благословение? Сказал же, я не могу! Помолиться — да, всем сердцем, ежедневно, это могу и вам обещаю. Буду молиться, владыка.

Митрополит: И на проскомидии вынимайте частицу за нынешних новомучеников северного Эпира.

Отец Ефрем: Да, новомучеников! Конечно, будем это делать. Сейчас же запишем их имена… И вас будем поминать вместе с новомучениками.

Митрополит: Помолитесь о северном Эпире.

Отец Ефрем: Ну конечно, владыка. Сказали же, — и за вас, и за новомучеников.

Митрополит: Теперь, батюшка, хочу тебя спросить. Я встречаю противодействия. И даже от христиан. "Этот Севастиан, перебарщивает, — говорят, — все время о северном Эпире говорит. Существуют и другие духовные темы. Достаточно уже сказано, а он все об одном и том же". А ты что скажешь? Какое твое мнение?

Отец Ефрем: Нет, владыка, они не правы, не слушайте их. Остановимся? Но не прекращаются мучения, они продолжаются. Потому и вы продолжайте трудиться и говорить об этом, а мы постоянно будем молиться. Это вопрос духовный. Все остальное — ничто в сравнении с этим.

Митрополит: Хочу, батюшка, чтобы ты мне сказал, что ты чувствуешь глубоко-глубоко в своем сердце касательно меня и той борьбы, в которой я участвую? Как именно чувствуешь? Не скрывай от меня, скажи, как есть.

Отец Ефрем: Что я чувствую в отношении вас? Чувствую… Позвольте мне это сделать, так мне хочется… (поднимается и горячо обнимает владыку). Здесь присутствуют и другие, но пусть поймут нас правильно, владыка. Теперь понимаете, что я чувствую!..

Митрополит: Батюшка, ты меня очень успокоил. Начатое продолжу всеми своими силами. Тем более, что ты согласен со мной.

Отец Ефрем: Согласен ли я? Какое это имеет значение? Да и как я могу быть не согласен? Продолжайте, владыка, с тем же, и даже с большим напряжением, с болью и со смирением. Новомученики этого требуют. Господь и Церковь вместе с вами. Результат только Он знает, а вы святое дело совершаете.

Митрополит: Батюшка, ты дал мне радость. Говорю тебе, ты дал мне крылья, успокоил меня, и я чувствую огромную силу.

Отец Ефрем: И я очень рад, владыка.

Митрополит: Однако мы вас утомили и нарушили ваш распорядок.

Отец Ефрем: Ну, что вы говорите, мы получили великое благословение, радость такая, что и представить себе не могли. Видите, один и тот же дух у нас, он нас объединяет. Есть и… взаимо… как это сказать. Забыл это слово… В молчании и тишине нашей пустыни забываем и язык наш.

Митрополит: Взаимопонимание?

Отец Ефрем: Да, взаимопонимание, вот это слово. Поэтому и день сегодня для нас значительный. Редко мы имеем такие благословения. Сердце мое трепещет от радости и благодарности.

Митрополит: Мы дадим вам и некоторые книги, которые издаем.

Отец Ефрем (смотрит обложку книги "Распятый северный Эпир"): Вот такой он сейчас, распинание и кровь. (Смотрит книгу "Трагедия одного народа). Живут в тюрьме. Страдают! Продолжайте свое дело, владыка. Бог вас просветит и даст вам силы. И мученичество даст, как уже сказали, в скором времени.

Митрополит: Благослови меня, батюшка. Чувствую нужду в этом.

Отец Ефрем: Ну, зачем это? Так тебе хочется?

Митрополит: Благослови, уйду наполненный.

Отец Ефрем: Ну, если настаиваешь… (с чувством): Бог да благословит вас, владыка, и меня не забывайте в Вашей молитве".

В 1981 году старец Ефрем, по причине болезни, на короткое время оказался вне Святой Горы, и его посетила одна супружеская пара. Что-то у них случилось, и ближайшие родственники, желая им помочь, говорили одни одно, другие другое, так что произошло у молодоженов смущение. Отец Ефрем ответил им со свойственной ему категоричностью: "Послушайте, что я вам скажу. Идите к себе домой, выставите всех вон, и закройте дверь". Проблема разрешилась, все успокоились.

Прозорливый?

Многие спрашивали: "Прозорлив ли старец Ефрем?" Некоторые люди рассказывали случаи, которые убеждали в чем-то подобном. Мы можем ответить так, что главным даром Старца было нечто другое, а именно — дар молитвы и слез. Но и по нему самому можно было почувствовать, что вследствие его высоких духовных состояний и этот дар Божий не был неизвестен для него, но и не был, однако, постоянно действующим в его душе. Господь знает и рассудит.

Как-то раз мы все вместе были в трапезной. С нами обедал и один зашедший к нам монах. Во время благодарственной молитвы Старец повернулся к монаху и, кивнув ему головой, сказал: "Желаю дальнейшего продвижения"[56]. Одновременно, ребром ладони правой руки начерчивая крест на своей груди, он сказал со значением: "Свят, свят, свят… "[57] Спустя некоторое время этот монах нам признался, что он пришел, чтобы испросить благословение Старца на диаконское рукоположение.

Когда отец Ефрем остался один вместе с отцом Никифором, его посетил один студент. Отец Ефрем отвел его в заднюю часть каливы, где была какая-то могила, и начал говорить ему о смерти и о жизни после смерти. Через два дня, уезжая со Святой Горы, юноша узнал о смерти своего отца.

Была полночь, и некий старец в Святой Анне отсчитывал последние часы своей жизни. В ту же ночь он почил о Господе. Отец Ефрем, будучи в Катунаках, в эти часы молился и ничего не знал об умирающем старце. Когда пришел черед тянуть четки за тех, кто ему помогал или благодетельствовал каким-либо образом (каждую ночь старец Ефрем поименно молился о них), подошла очередь и помолиться за того старца, который был из их числа. Закончив положенное число четок, он хотел перейти к следующему имени, однако ум его все время возвращался к имени старца. Волей-неволей он еще много молился о нем, и не просто тянул четки, а со многими слезами. На следующий день он узнал о смерти старца и тогда понял, почему так все произошло.

Отец Рафаил, который жил один, недалеко от каливы Святого Ефрема, имел обыкновение в час вечерни и во время службы стучать не в била, как в монастырях, а в несколько пустых консервных банок из-под кальмаров, которые он надлежащим образом развесил на палках. Однажды, как раз в то время, когда он стучал в свои банки, один соседний монах поднимался по тропинке напротив и, слыша эти звуки, вслух разговаривал сам с собой: "Ну что он делает? Совсем с ума сошел?" Отец Ефрем, копая неподалеку, услышал эту осудительную речь и впоследствии говорил: "Увидел я тогда в духе, что душа этого брата пала. Я был потрясен разрушительной силой греха осуждения".

Много было и таких, которые приходили и впоследствии признавались, что старец Ефрем или им говорил о событиях их жизни, о которых невозможно было узнать, или отвечал на их вопросы, прежде чем они его спрашивали.

Множество раз он подвизался в молитве в течение длительного времени и с большим трудом, чтобы Господь известил его о чем-то, что его беспокоило. Так, например, пять месяцев он ждал и потом только получил ответ, что некий послушник не должен оставаться у него. Когда его спрашивали, может ли он получить просимое извещение, то признавался, что это нелегко. Не Бог следует за нами, а мы за Богом. И как Он желает, так и делает.

Как-то раз его посетил один молодой монах и попросил остаться у него жить. Тогда еще был жив старец Никифор и отец Ефрем не решался брать послушника, да и старец Иосиф посоветовал ему не брать послушников прежде, чем он закроет глаза своему старцу. Тем не менее он сказал монаху, что помолится, и какое извещение получит, так ему и ответит. Спустя несколько дней, когда его опять посетил тот же монах, Старец сказал ему: "Не бе гласа, ни послушания" (3 Цар. 18, 26) и не принял его. Тогда монах сказал отцу Ефрему, что он пойдет в послушники к одному соседнему старцу, отцу Хризостому, и отправился туда. Прежде, чем монах успел выйти за ворота, отец Ефрем почувствовал всем своим существом благодать, как бы омывающую его, и подумал тогда, что это от Бога, чтобы этот монах закрепился там, куда идет. Так и случилось.

Один молодой по возрасту святогорец, игумен хорошего монашеского братства, рассказывал нам о том расстройстве, которое он почувствовал, когда старец Ефрем задолго ему предсказал, что он станет монахом и священником. Сам-то он хотел стать семейным иереем. "Ты из рода нашего, — сказал ему старец Ефрем, оглядывая его своим проницательным взором, и продолжил, — да, и епитрахиль будешь носить".

Этот молодой игумен еще нам рассказал, что как-то, будучи в большом расстройстве, он прилег, чтобы заснуть, и тогда увидел просветленного старца Ефрема, наставляющего его: "Направляй монахов к большей внутренней работе". Он проснулся и почувствовал, что душевная тяжесть растворилась.

Один молодой киприот, желая стать монахом, часто посещал Старца. Чем мог, Старец ему помог. Став монахом, он снова посетил Катунаки. Старец был очень обрадован. В какой-то момент разговора он говорит монаху: "Послушай меня! Это братишка твой, который сейчас на небесах, сделал тебя монахом". Молодой инок был удивлен, но промолчал. Когда его навестил приехавший с Кипра отец, представилась возможность разрешить загадочные слова Старца. Монах спросил отца: "Скажи, кроме братьев моих, которые все живы, был ли еще другой?" И, потрясенный, услышал ответ: "Да, один твой брат умер младенцем, но мы тебе этого никогда не говорили".

В 1981 году Великая Лавра перешла с особножительного на общежительный устав. Некоторые из лаврских монахов начали готовить почву в монастыре, чтобы призвать отца Ефрема для игуменства. Старец был в полном неведении о происходящем, но в то же самое время, будучи в Катунаках, он нам жаловался, что чувствует какое-то душевное давление во время молитвы. Он не знал, откуда оно происходит и недоумевал о причине его. Вскоре ему сказали о желании возвести его в игумены Лавры, и причина стала ясна. Через некоторое время Старца посетили три представителя монастыря и предложили ему принять участие в выборах для избрания игумена. Старец испросил у них необходимое время для того, чтобы помолиться об этом; как известит его Господь — так он и ответит. Он также посоветовал представителям монастыря, чтобы они совершили всенощное бдение, дабы Господь явил Свою волю. Прошло несколько дней, и Старец пришел к выводу, что нет воли Божьей ему быть игуменом в монастыре. Так известилась его душа. Он позвонил в монастырь и сообщил отцам свой ответ. Вопрос был исчерпан.

Старец часто говорил, что некоторые тяжелые грехи он чувствовал как зловоние. Грех смердит. Так, он рассказывал, что старец Иосиф почувствовал вонь, когда к нему приблизился некий дарвинист, и во время беседы он удостоверился в истинности своего ощущения. Случилось, что и сам старец Ефрем как-то недоумевал, почему он не чувствует зловония от одного человека, который заявлял, что он буддист. В какой-то момент он нарочно сел возле него: "фу-у! Что это была за вонь, что я почувствовал", — рассказывал нам Старец, делая жуткую гримасу.

Как-то один епископ его спросил об экуменизме. Старец помолился, чтобы Господь его известил. "Одно лишь зловоние, с привкусом кислоты, солености и горечи… Вот таков был результат", — рассказывал нам Старец с отвращением.

Старость

Осенью 1981 года старец Ефрем был вынужден лечиться в афинской больнице для клириков. Старые язвы на его ноге опять открылись. С этой поры он целое десятилетие мучился от страшной боли. Питался только фруктами и овощами с небольшим количеством растительного масла. Если отваживался вкусить немного сыра или рыбы, то расплачиваться за это приходилось дорого.

В 1992 году это мучение закончилось парадоксальным образом, как бы само по себе; однако на смену пришло другое испытание. Оказывается, что не узнанным доселе врагом Старца было обезвоживание. Одним из симптомов было то, что очень часто он не испытывал жажду после вкушения соленой пищи, а также что после тяжелой работы со многим потом он выпивал огромное количество воды, добавляя немного лимона и сахара. Старец говорил, подшучивая: "В жизни своей я никогда не был пьян от вина, а от воды раз или два опьянел". Головокружения последних лет, как выяснилось, были связаны с обезвоживанием и расстройством электролитов, а не из-за сосудистой системы, как это показывали рентгеновские снимки. Таким образом, обманулись и врачи, и он сам, когда говорил, что якобы страдает от атеросклероза. Да разве это было возможно? Такой радостный человек — и склеротик.

После того как ему исполнилось восемьдесят лет, эти небольшие обезвоживания с началом лета сгустили кровь и, при частом низком давлении, начали вызывать ишемические инфарктные эпизоды. Так потихоньку, начиная с глаз, члены его становились расслабленными и обессиленными. Тогда его очи потеряли свое орлиное сияние. Вместо них виделись два старческих глаза, добрых и ласковых. Он говорил нам, что просил Пречистую дать возможность ему до самого конца обслуживать самого себя, однако он прибавлял: "Пресвятая моя, не как я хочу, но как Ты изволишь".

В ноябре 1994 года, когда он уже почти не видел, только лишь как бы тени, его посетили два монаха из монастыря Симонопетра. Один из них сделал запись об их посещении:

"Первым в келлию вошел отец Е. Старец, почти ослепший, лежал в кровати. Каждый, кто приходит к нему поговорить, в первую очередь должен был назвать свое имя, это касалось даже его послушников. Старец хорошо слышал левым ухом, и почти совсем не слышал правым. Нам сказали, что слух у него значительно улучшился со времени, как перестал видеть.

— Отец Е. из Симонопетра, — представил его послушник.

— А! Отец Е.! — Старец, опираясь на подушку, обнял его и поцеловал. — Как поживает госпожа М?

— Очень хорошо.

— Дети у нее есть?

— Двое.

— Бог да благословит их и соделает их сосудами благодати (Старец благословил двумя руками). Ты меня очень обрадовал, сказав, что у нее двое детей.

Приветствие, исполненное сердечности, продолжалось приблизительно от пяти до семи минут. Позднее подошел и я, а отец Е. прислонился к окну, сбоку, как раз над головой Старца.

— Иеромонах Г. из Симонопетра, — представился я.

— А! Отец Г., ты еще не спел мне "Свете тихий"!

— Батюшка, мы сейчас вам споем.

— "Свете Тихий" — это умозрение. Говорит о Творце — о Святой Троице, возносит ум от творения к Творцу. Сейчас вижу много умозрения в "Свете Тихом", и оно меня утешает. Хочу, чтобы ты мне спел его.

Мы с отцом Е. пропели ему "Свете Тихий… " Мне повезло — я сидел на краю кровати, очень близко к Старцу, так как я вошел вторым. Левой рукой я упирался в стену, а правую мою руку держал Старец. Он молча выслушал наше пение.

— Спойте это всей братией и запишите мне на кассету… Мы пообещали исполнить. Затем достаточное время он разговаривал с нами. В основном говорил он. Временами воодушевлялся и оживлялся, и тогда он прижимал мою голову к своей груди, целовал или хлопал по щекам. Эти "ласкательные" шлепки скорее напоминали довольно сильные оплеухи. И они были бы непереносимы, если бы исходили не от старца Ефрема и если бы не были связаны с наивысшими моментами духовного подъема во время нашей беседы.

— "Свете Тихий" — это умозрение. Слушаю и утешаюсь. Сейчас, когда потерял свет, терплю. Христос мне дал крест. Иногда он немного тяжел, не могу его поднять, но призываю молитвы моих родителей (они стали монахами) и моих Старцев. Так и укрепляюсь.

— Батюшка, какой-то великий дар готовит вам Христос.

— Да, да. Какой-то грех хочет мне изгладить, какой-то неизвестный грех. Все, что Он дает, да будет благословенно. Но временами он бывает тяжеловат, этот крест. Потерпим. Сейчас иногда бывает, что я не различаю, когда сон и когда действительность. Вот несколько дней назад я видел сон, а потом подумал: что это было? Мне снилось? Или, может быть, сейчас мне снится, а тогда бодрствовал? — смеется Старец.

— Батюшка, вы сейчас, как тот патриарх Исаак, который слышал, что не…

— Да-да, но он сказал: "Голос, голос Иакова; а руки, руки Исавовы… " (Быт. 27, 22).

— Батюшка, может, мы вас утомляем?

— Наоборот, отдыхаю с вами. Вот ведь я теперь все время один и сижу здесь. Делаю что могу, хожу и на вечерню, но, скажу вам правду, сколько раз ходил — пожалел об этом. Не слышу, потому что эти послушники все читают тихо, и я не понимаю…

Конечно, "Свете Тихий" — это великое умозрение. "Поем Отца и Сына и Святаго Духа". А в конце вечерни "Феотокарий"[58]. В нем все есть. На литургию хожу. То, что хочу услышать — это "Благословенно Царство Отца и Сына и Святаго Духа". Все остальное я не слышу… Предпочитаю лучше здесь находиться и тянуть свои четочки. Ну, конечно, читаю акафист Божией Матери.

— Помните его наизусть, батюшка?

— А как же!.. Что тут такого? Читаю его… знаю его.

Общение наше было очень радостным. Все втроем смеялись, когда он нам что-то говорил. Опять нам рассказал известную историю с котом, которого старец Никифор привязал, так как тот бегал в огород, выкапывал лапами луковицы и сажал свои собственные "луковицы".

Зашел один из его послушников, чтобы дать ему ложку меда. Ложка была переполненная.

— Батюшка мой, — очень нежно сказал отец Н., - ну-ка быстренько скушайте мед, чтобы он не накапал на вашу одежду.

Старец действительно поторопился, но все же успело достаточно накапать на подрясник. Тогда случилась одна умилительная сценка. Послушник ложкой стал собирать с подрясника большую каплю и говорить Старцу:

— Батюшка мой, ваш подрясник вам позавидовал и съел немного меда.

— Кто позавидовал? — спросил Старец, который не понял, что случилось.

— Вот сейчас, когда я вам дал меда, подрясник вам позавидовал и сказал: "Дайте и мне немного сладкого меда", вот мы и дали ему немного.

— Что ты такое говоришь, чудак…

— Да-да, подрясник закричал, и мы ему дали. — сказал послушник и засиял от радости, потому что Старец понял шутку и заулыбался.

Затем служили вечерню. За ним пришли послушники, чтобы подготовить его. Старец оказывал бесконечное молчаливое послушание во всем, что ему говорили.

Во время чтения кафизмы пришел один из послушников, который оставался на скитском причале с какими-то вещами. Он подошел и положил поклон Старцу, который сидел глубоко в стасидии. Чтец приостановился:

— Батюшка, я (такой-то). Вот, пришел. — Пришел, дитя мое? Ну, хорошо.

Чтение продолжилось. Ответ послушнику был таким нежным, таким мирным, что он мне показался прекрасной мелодией.

Затем мы спустились в трапезную. Спуск по лестнице и переход в трапезную, который длится две минуты, для Старца продолжался около десяти минут. Послушник, который вел Старца, должен был в подробности информировать о каждом шаге, о каждой ступеньке и о малейшем движении.