Помоги проекту - поделись книгой:
— Да так, — ответил тот смущенно.
Этот брат просто старался насытиться, жадно напитаться прекраснейшим, богообрадованным цветущим лицом, которое было исполнено сладчайшего света и совершенной непорочности.
Глаза Старца, которые тогда, в первые годы нашего знакомства, до того как запечатлелась в них старость, имели взгляд орла, который пронизывал тебя до самых глубин твоей души. Многие думали, что речь идет о духовном рентгене, но это не так. Орлиный взгляд исходил из сердца ягненка, простого и нелукавого. В конце Божественной литургии — обязательно коливо, для краткой заупокойной литии. Когда ему подавали записки, то в первую очередь он поминал умерших. "Мы, живущие, — говорил Старец, — что-то еще можем сделать для самих себя, усопшие же от нас ожидают помощи".
Финансы
Старец не любил денег, использовал их просто, избегал вкладов и надеялся только на Бога. В прежние времена, слушая разговоры между монахами о деньгах, в особенности о золотых монетах, он решил помолиться, чтобы получить от Бога извещение о том, какое влияние имеет золото на духовное состояние человека. Когда он закончил молитву, то вообразил, что держит в руке одну золотую монету. Он представил ее принадлежащей ему и сказал самому себе: "Можешь иметь эту лиру при себе, но из-за нее пойдешь в ад". И, прислушиваясь к ответу внутреннего голоса, невольно, судорожно сжал в руке лиру: "Пусть пойду в ад, зато у меня есть лира!" Так, молясь, он понимал, насколько велика греховная сила денег в человеческой душе.
Для осознания этой страсти он рассказывал различные истории: "Одна бедная женщина трудилась в поте лица всю неделю, а затем каждый раз с получки покупала одну лиру. Однажды, кто-то ей дал совет использовать эту лиру для покупки необходимых вещей. "Человек, что это ты мне такое говоришь? — сказала она.
— Я всю неделю убиваюсь, чтобы заработать одну лиру! И сразу же ее потрачу?"
Бухгалтерские способности у Старца были нулевые. Он не держал счетов, ни расходов, ни приходов. Когда оставалось немного денег, тогда он звал ответственного брата и говорил: "Дитя мое, закажи материалы: песок, цемент и прочее… "
Кроме забот о строительстве больших помещений, где могла бы жить братия, он многие годы исправлял мелкие неполадки в доме. Много раз кошелек его был пуст в тот момент, когда была нужда что-нибудь купить. Но в одном из шкафов он обычно хранил некоторые деньги в конвертиках.
— Батюшка, почему ты не берешь из этих денег сейчас, когда у нас есть нужда?
— Это деньги за сорокоусты. Когда каждый заканчивается, тогда и беру.
В конце концов, после многих и настойчивых просьб, его уговорили использовать деньги сорокоустов, когда в этом была нужда, но он всегда помнил и заботился о том, чтобы исполнить свой долг. Когда заканчивал один сорокоуст, тогда брал деньги. Заканчивал второй — опять брал деньги. До этого он не считал эти деньги своими. И если были некоторые сорокоусты незаконченными, ни за что не начинал другого. "Не хочу умереть и оставить долги", — говорил он.
Милостыни не принимал. Если кто-либо ему присылал какие-то деньги с просьбой помолиться, то после нескольких молебнов, в зависимости от суммы, он отсылал деньги тому, у кого была в них нужда. Особенно так было в последние годы, когда он сидел, обессиленный, в своей кроватке и отмечал в своем маленьком блокноте молебны, которые он совершал по четкам.
Людей, которые посылали денежные пожертвования, прося совершать литургии, сорокоусты или просто поминать их имена на проскомидии, было много. Все эти деньги он отрабатывал добросовестно, вкладывая немалый труд. Имена, которые поминались на проскомидии, исчерпывались в зависимости от денег, которые прилагались. За год он мог совершать не более шести, примерно, сорокоустов, так как он их не объединял.
Как-то раз его навестил один почтенный игумен с братией своего монастыря. Когда они уходили, Старец дал одному из братьев сумочку с несколькими печатями для просфор из своего рукоделия. Это был подарок в знак уважения и оказания чести гостям. Когда игумен вернулся в свой монастырь, то посчитал, что нехорошо лишать бедного пустынника, отца Ефрема, его трудов, от которых он живет. Он послал ему сумму стоимости печатей вместе с благодарственным письмом. Однако деньги вернулись к отправителю с вопросительной припиской: "Простите меня, но разве узкие врата только вас вмещают? (Ср.: Мф. 7, 13)".
Другим же, кто из любви и уважения не желал брать деньги, которые он им был должен за различные покупки, он замечал с некоторой строгостью: "Так что же, деньги мои вам не годятся?" Или более строго: "Получается, что ты меня нищим попрошайкой выставил?"
Отношения Старца с другими монахами
По мере возрастания братства, Старец вынужден был увеличивать и строения в своей пустыньке. Однако все он делал только по мере необходимости. И существенным образом ничего не изменил из первоначального устроения. Главную проблему воды он временно разрешил, построив до 1981 года еще три цистерны, которые вмещали в общей сложности 100 кубометров воды. В этом ему оказали большую помощь монахи из монастыря Симонопетра, которых с любовью и охотой посылал отцу Ефрему игумен Симонопетра, отец Емилиан. Но и отец Ефрем отвечал ему той же любовью, чтил его как игумена, восхищался старцем Емилианом и много раз, отвечая на визиты игумена в Катунаки, сам посещал обитель Симонопетра, а также монастырь Ормилия[47]. Игуменом всегда устраивался праздник в честь прихода старца Ефрема. Это духовное общение было сильной поддержкой для Старца, который в таком пожилом возрасте подвизался с пятью юношами своего братства. Часто он говорил об отце Емилиане: "Бог мне дал второго старца Иосифа".
Был ли вообще хоть один святогорец, с которым уединившийся в Катунаках отец Ефрем не имел бы хороших отношений! Братство старца Иосифа он глубоко любил, как своих братьев, — и те отвечали ему такой же любовью. Он их постригал в монахи, будучи иереем[48], и не переставал молиться об их духовном возрастании, которое подмечал в них.
Так, например, старец Иосиф Ватопедский[49], находясь в Новом скиту (1975 год), поддержал нашего Старца в тяжелое для отца Ефрема время, незадолго до и после смерти старца Никифора. Часто ходя в Катунаки, именно он позаботился отвезти отца Ефрема в Салоники (при сильнейшем его отравлении бобами). Старец Ефрем говорил: "Со всеми братьями я близок, но с Иосифом — особенно".
Старца Ефрема Филофейского[50], который сейчас подвизается о Господе в Америке, он нежно любил как наименьшего из братии, называл его ласково "жучком". При каждом удобном случае хвалил его безмерное послушание старцу Иосифу. О нем он говорил: "Отец Ефрем упокоил Старца и унаследовал его молитву". Когда слышал, что отец Ефрем возглавил какой-нибудь монастырь, то говорил: "У него получится, ничто его не остановит, он получил молитву своего Старца". Старец Харалампий[51], игумен Дионисиата, был его духовником в последние годы. Исповедовались они один у другого.
Из старых игуменов очень любил отца Ефрема старец Гавриил Дионисиатский. "Батюшка, — говорил ему доверительно отец Ефрем, — я молюсь о вас". — "И я тебя записал, дитятко, — говорил старый игумен. — Вот меня и спрашивают: "В нашем монастыре только один Ефрем, а другой, которого ты записал, кто это?" — "Цыц, глупые! — говорю. — Занимайтесь своими делами"".
Покойного отца Афанасия, игумена Великой Лавры, Старец очень уважал. Они оба примерно в одно и то же время пришли на Святую Гору. Да и всех лаврских он особенно уважал и любил.
С игуменом монастыря Святого Павла, отцом Парфением, старец Ефрем был знаком издавна, еще с тех пор, когда ходил и брал из монастыря доски на строительство.
Игумена монастыря Григориата, отца Георгия, воспринимал как своего родственника, так как отцу Ефрему приходилось гостить в доме его родителей в Фалеро (Афины). Да и покойный отец игумена, Анастасий, когда в юности работал в Фивах, снимал дом, где жил отец Ефрем. Большое великодушие проявил игумен Георгий в последние годы, когда болезни жестоко мучили Старца. Много раз он присылал своих монахов-врачей, отца Димитрия и отца Луку. Они каждый раз по много дней оставались со Старцем. В ответ на их заботу, Старец одаривал их от всего сердца многими молитвами.
Он любил всех, и всеми был любим. Молодые черпали силу в живости его слов и образцовости его жизни. Пожилые знали и почитали его как истинного исихаста. Всем он дарил свое сердце, для всех был открыт, но и со вниманием сохранял цельность своей души. Для всех у него было доброе слово, и особенно для соседей. Даже с зилотами у него были прекраснейшие отношения, и он их никогда не осуждал.
Его очень волновало единство и любовь всех святогорцев. Как-то его посетил один игумен, чтобы посоветоваться по поводу серьезной темы, которая обсуждалась в Священном Киноте. "Не знаю, что тебе сказать, — ответил старец Ефрем. — Единственное, в чем я уверен, это то, что решение нужно принимать единогласно или совсем не принимать, чтобы не было расколов".
Особенно он заботился о том, чтобы поднять авторитет старцев в глазах их послушников.
Как-то старец Ефрем навестил один общежительный монастырь. Монахи приняли его с большой радостью и честью. По благословению игумена все собрались, чтобы услышать духовное слово от Старца. Когда он начал говорить, то обратился к монаху, который считался самым образованным из всех, и спросил: "Отче, что сказала царица Савская Соломону, когда убедилась в его мудрости?" Монах ответил: "Блажен ты еси". Тогда Старец воодушевленно возразил: "Нет! Она сказала: "Блаженны слуги твои, слышащие слова твои" (2 Пар. 9, 7). И продолжил: "И я это же скажу вашему игумену, который отсутствует в нашем собрании сегодня. Блаженны чада твои, святый игумен, слышащие наставления твоя! Отцы, блаженны вы есте, потому что находитесь в послушании". И продолжал далее свою излюбленную тему о послушании.
Как-то, в другой раз, Старец тоже находился в одном монастыре и говорил братии, что монах спасается послушанием, послушанием освящается. Начинает с послушания и послушанием заканчивает. Один из монахов, правая рука игумена в руководстве, в какой-то момент спросил: "И в руководстве монастыря применимо послушание, батюшка?" И Старец, обратившись к братии, с чувством сказал: "Отец М… сделал сейчас шаг назад".
В другой раз, беседуя с сестрами одного женского монастыря, он воспользовался легендой, чтобы показать, какую любовь и какое попечение должна иметь игумения о своих духовных чадах.
Как-то раз к нему подошла одна игумения и доверительно сказала: "Когда я молилась, батюшка, то мне явился Христос.
— Господи, — сказала я ему, — прошу Тебя, даруй мне Свое Царство.
— Я дарую тебе Царство Мое и все дары Мои, — ответил Он мне.
— Господи, от всего сердца благодарю Тебя, но я не одна, у меня есть и мои ученицы.
— Если будут подвизаться, то и они сопричтутся тех благ Моих, — ответил Он.
— Господи, прошу Тебя, пообещай мне, что Ты возьмешь их в Царство Свое вместе со мною. Если они не будут со мною, тогда и я не хочу быть в Царстве Твоем, — настаивала я.
— Ну что же, если ты настаиваешь, ладно, пусть войдут и они в Царство Мое. Только пусть радеют о своем труде сейчас, — ответил Христос мне с тихостью".
Посетители
Одной из серьезных проблем для Старца были посетители. Они приходили группами, кампаниями. Он уставал от них, терял красоту ночной молитвы. Наконец, у него начала болеть грудь. Он поставил строгие таблички, дал строгие распоряжения своим послушникам, и немного поток упорядочился. Он не исповедовал, просто советовал, беседовал, утешал. И это при том, что у него было разрешение исповедовать[52] со дня его хиротонии, но он обычно избегал это делать. Он говорил, что ему не встретился какой-либо духовник, чтобы тот преподал ему науку исповедовать, а сам он не хотел импровизировать. Это было его твердое убеждение — не заниматься вещами, которые он не знал хорошо. К тому же Старец избегал исповедовать, так как он желал целиком предаться безмолвной жизни. Лишь в немногих случаях ему приходилось исповедовать тех, кто уж очень сильно его упрашивал, и затем, как Старец позднее признавался, он чувствовал свое невежество, так как иногда не знал, было ли то или другое грехом. Вдобавок, посетители часто спрашивали о своих семьях, своих женах, и тогда он их отсылал к духовникам, имеющим семьи или безбрачным, но имеющим духовнический опыт. Старец шутил по этому поводу: "Один мне, понимаешь ли, про жену свою, другой — про жену свою… Гинекологом меня сделали!"[53]
Иногда Старец говорил: "Горе монахам, чья известность дошла до Афин!". Посмеиваясь, спрашивал посетителей: "Слыхали, какие есть святые на Святой Горе? Старец Паисий и отец Ефрем!" Временами вздыхал: "С помощью диавола и наказаньем Божьим меня стали почитать за святого и я потерял спокойствие!"
Некоторые чересчур благочестивые монахи и миряне, желая выразить свое благоговение Старцу, делали перед ним земной поклон и старались поцеловать ему ноги. Для него не было ничего более неприятного, чем эти поступки, и он часто говорил об испытываемой им досаде от такой чрезмерной благочестивости.
Как-то, плывя на корабле, старец Ефрем повстречался с епископом острова Саму, покойным ныне митрополитом Пантелеймоном (Вардакос). У Старца с ним были самые добрейшие отношения, и митрополит часто навещал его. При встрече Старец поклонился и испросил благословения. Но и епископ тоже посчитал нужным поклонится Старцу и получить его благословение. Но Старец запротестовал, подался назад, схватил и потянул за край митрополичьей рясы, останавливая владыку. Старец "метал громы и молнии", но епископ успокоил его, и они помирились.
Молодой мировой судья и молитва
В канун 1980 года Старца посетил один молодой мировой судья. Молодой человек застал старца Ефрема на кухне, занимающимся рукоделием. Старец доставал заготовки для просфорных печатей из воды, которая потихоньку кипела в кастрюле на каминном огне, и затем их резал.
Посетитель положил поклон и сел на ближайшем сундуке.
— Ну, что у нас? — проницательно взглянул Старец на юношу.
— Есть у меня проблемы, батюшка, разные проблемы.
— Как часто исповедуешься?
— Батюшка, — замялся юноша, — я не исповедуюсь.
— Но тогда это естественно, что у тебя есть проблемы. — Но мне нечего исповедовать!
— Если я тебе скажу, что исповедовать, ты пойдешь на исповедь?.. Видишь, как по улице проходит девушка, а ты подумал что-то нечистое. Что скажешь?
— Хорошо, батюшка, пойду, поисповедаюсь.
Ушел. Прошло несколько месяцев, и опять он появляется.
— Добро пожаловать нашему Ефимушке! Ну что, поисповедался?
— Да, батюшка.
— Духовник разрешил тебе причащаться? — спросил испытующе Старец.
— Он мне велел причащаться каждые 15 дней.
— Ну и хорошо, — обрадовался Старец.
Позднее он говорил нам: "Я понял тогда, что он не имел каких-то серьезных грехов".
Однако юноша продолжил беседу, жалуясь, что не имеет времени молиться из-за груза служебных обязанностей, которые совсем не оставляют ему свободных часов. Старец улыбнулся и со знанием дела сказал:
— Я покажу тебе, как молиться, и затем ты мне скажешь, можешь ты так или нет.
Старец положил рукоделие рядом, встал, стряхнул стружки с фартука, и высокий, белобородый, величественный, приблизился к рукомойнику, говоря: "Сейчас утро, и ты встаешь от сна". — Старец открыл воду и начал простыми движениями мыть руки и лицо, повторяя просительно и нежно: "Господи, Иисусе Христе, помилуй мя". Подошел к полотенцу и вытерся, продолжая повторять молитву. Затем повернул свое светлое лицо к юноше и спросил властно:
— Можешь так делать?
— Могу, батюшка, — признался обезоруженный юноша.
— Но будь внимателен, — продолжил Старец, — это нужно делать каждый день. Не так, что раз — да, раз — нет. Потому что, как пишет авва Исаак Сирин, "великую силу имеет небольшое старание, которое, однако же, прилагается с постоянством".
— И кое-что еще, — прибавил Старец, усаживаясь опять за рукоделие и готовясь к работе. — В зале, где проходят заседания суда, есть какая-нибудь икона Христа или Божьей Матери?
— Есть.
— Прежде чем начать, повернись к ней и скажи: "Христе мой, просвети меня, дабы я не обидел несправедливо кого-нибудь из этих людей". Можешь так?
— Ну да, могу, батюшка.
— Я ведь не прошу, чтобы ты ораторствовал перед Богом, — закончил, шутливо улыбаясь, Старец.
Но и другим, которые ссылались на семейные тяготы, множество обязанностей и прочее, он неоднократно повторял: "Если я, в тишине Катунак, в день читаю сотню молитв, а вы, в шуме города и обязанностях по работе и семье, читаете три молитвы, то мы в равном положении".
Мы спрашивали Старца: "Может быть, недостаточно такое малое количество молитв для мирян?" И он нам говорил примерно следующее: "Если человек привыкнет каждый день, пусть немного, сколько может, но каждый день читать Иисусову молитву, тогда сердце его потихоньку начнет чувствовать сладость и будет ждать, когда придет этот час. И когда сердце усладится, тогда сам человек будет желать большего".
Так и тот молодой судья, который послушал совет Старца и — потихоньку, потихоньку… — так возлюбил молитву, что пришел день, и он испросил благословение стать монахом на Святой Горе, что к общей нашей великой радости и произошло.
Тех немногих, кого Старец мог принять, он принимал с большой любовью, и дарил им глубокое успокоение. Последние годы, когда он был вынужден многие часы находиться в кровати, он не переставал принимать посетителей. Возлагал руки на главу каждого, в то время, когда тот преклонял колени у его кровати. Старец молился примерно так: "Боже вечный, безначальный, бесконечный, неисследимый, непостижимый, неизменный; Боже, Утешителю, Душе утешения, Душе любве, Душе мира, Душе сладости, Душе терпения, Душе снисхождения, Душе долготерпения; Щедрый и Милостивый, Долготерпеливый и Многомилостивый: мы, грешная Твоя чада, во имя Твое крестихомся. Аще и грешныя есмы, обаче чада Твоя. Тебе просим, предстательством святых Своих пошли нам луч Божественнаго Твоего огня и попали нас разжжи нас. Прииди в души наша и сотвори Себе жилище. Помози нам, просвети нас, да Тебе последуем, да в Тебе упокоимся, да Тебе благоугодим. Да понеже в день един насладимся и мы, грешнии и неблагодарнии человецы, неизреченных и несказанных благ, яже уготова Отчая Твоя любы нам, грешным. Яко хвально и препето есть имя Твое в бесконечныя веки веков. Аминь".
Пишет один брат: "Много раз я приходил к старцу Ефрему с каким-нибудь помыслом, тяжелым, как свинец. Достаточно было лишь увидеть его, и я становился легким, как пушинка.
Давно не был у Старца. Едва он меня увидел, радостно, с духовной теплотой обнял, и встретил нежной речью: "Ну-ка, добро пожаловать, дитятко мое, утроба моя. Сколько же времени ты не появлялся? А мы ведь любим тебя. Я тебе песенку спою, что пели в моей деревне:
Вот так и ты, чадо мое. Любовь твоя пустила корни в наших сердцах! Ох, уж этот ваш безжалостный Старец… Не присылает тебя к нам, чтобы мы порадовались на тебя!.. " Старец Ефрем очень любил наше братство и считал его продолжением своего. Мы все уверены, что его молитвы нам очень помогли".
Укрепление бодрости духа
Старец Ефрем, мощно и энергично укреплял нравственную силу духа и наполнял сердце собеседника вдохновением. Один иеромонах из Афин записал случай посещения Старца митрополитом Дриинополиса и Коницы, высокопреосвященнейшим Севастианом[54]:
Митрополит: Простите за беспокойство, нарушили вашу тишину, батюшка.
Отец Ефрем: Беспокойство? Какое беспокойство, владыка? Это радость, праздник и торжество для нас ваше присутствие. Прошу ваших молитв.
Митрополит: Это я прошу ваших молитв, батюшка.
Отец Ефрем: Нет, худшее от лучшего благословляется.
Митрополит: Но вы и есть то лучшее.
Отец Ефрем: Не говорите так, владыка.
Митрополит: Но это так. Так я чувствую.
Отец Ефрем: Вы можете чувствовать так, как вы чувствуете, но на самом деле все по-другому. Вы ведь епископ, а мы…
Митрополит: Я пришел просить твоих молитв, батюшка.
Отец Ефрем: Ладно, ладно, помолюсь… Слава Богу, владыка, мы имеем добрых и высоконравственных иерархов. Ну а героев? Храбрецов?.. Что же происходит? Вот слушаю я, читаю про Севастиана, хотел бы его встретить.
Митрополит: Это я Севастиан.
Отец Ефрем: Знаю, владыка, потому и говорю — честь для нас ваше присутствие. Большую радость вы нам доставили. Ждали вас, владыка, в нашей пустыньке. Очень вам благодарны, очень, владыка.
Митрополит: (рассказывает о трудностях и проблемах в северном Эпире)[55].
Поделиться книгой: