Колдуны войны и Светозарная Русь

Какое открытие необходимо совершить, чтобы вернуть эти деньги? Чтобы они превратились в новое русское развитие, в новые заводы и университеты, в клиники и научные центры? Как сформулировать идею общего дела, чтобы в этой идее нашли своё место бедные и богатые, русские и татары, православные и мусульмане? Как насытить содержанием всё чаще звучащие слова о справедливости, о русской мечте, о русском порыве, как перевести эти слова в практику, наполнить их бурлением очнувшегося пассионарного народа, поверившего в свою путеводную звезду? Здесь таится главное открытие, главное стратегическое решение, без которого предстоящие шесть лет путинского правления будут изъедены социальным страданием и губительной неустойчивостью.

Кремль, с его соборами, царскими гробницами, рубиновыми звёздами, президентскими апартаментами, — что это: лаборатория будущего или же склад архаических представлений, которым место в музее русской истории?

Оборонное сознание грядёт. Враг у ворот.

Посольский приказ

Убиение Сербии[81]

Пятнадцать лет назад американские бомбы и крылатые ракеты стали падать на Югославию и вгонять сербов в каменный век. Злая воля, сначала разрушившая Советский Союз, затем рассекла Югославию. И началась жестокая схватка народов, по которым прошёлся скальпель, расчленивший это балканское государство. Кровь и беспощадная война сопутствовали распаду.

Помню город Вуковар, прошедший сквозь горнило войны. В нём не было ни одного уцелевшего дома, ни одного уцелевшего дерева — всё было превращено в труху и крошку. Я не забуду церковь, на стене которой был нарисован ангел. В этого ангела попал снаряд и вырвал ему сердце. Не забуду утомлённую пушку и смертельно уставших артиллеристов, посылавших снаряд за снарядом в копоть и гарь Сараево. И в этих выстрелах и артиллеристах сквозила тупая обречённость безнадёжной войны. Помню Радована Караджича, его чёрные, развеваемые ветром кудри, когда он читал свои стихи о великой Сербии и о божественной свободе.

Помню генерала Младича. Мы стояли с ним на обочине горной дороги, а мимо шла колонна грузовиков. В них сидели ополченцы, и, видя своего генерала, они воздевали руки. И генерал отвечал им тем же победным приветствующим взмахом. Теперь оба: и Караджич, и Младич, — сидят на цепи в Гаагском трибунале и медленно умирают, повторяя судьбу Слободана Милошевича.

Прекратив военные действия в Боснии и Сербской Крайне, НАТО взялось за Сербию, началось отторжение Косово, этой древней святыни Сербии, сплошь покрытой монастырями и храмами, могилами сербских мучеников. Албанцы, заселившие Косово, вырезали и громили сербов, готовясь провозгласить независимость. Сербская армия давала отпор албанцам. Лилась кровь. Сербия отстаивала драгоценную часть своей территории. И тогда начались бомбардировки, бесконтактная война в Европе, когда американские бомбардировщики на дальних подлётах к Сербии выпускали стаи крылатых ракет, и те взрывали мосты, идущие по железным дорогам составы, электростанции, системы водоснабжения.

Начались бомбардировки Белграда. Я был тогда в Белграде. Была Пасха, повсюду цвели восхитительные вишни. Сербы ожидали, что американцы разрушат мост через Саву, и чтобы этого не случилось, мы вышли на этот мост, где многие тысячи белградцев образовали живой щит. Мы обнимались, танцевали, звучала знаменитая сербская песня «Тамо далеко, далеко». А над нами летели крылатые ракеты и взрывали министерства, административные здания, аэродромы. И белые вишни роняли миллионы своих лепестков от грохочущих взрывов.

Я нанёс визит Слободану Милошевичу в его резиденции, в золочёной гостиной. Он сказал мне, что американцы разрушили инфраструктуру Сербии. И у Сербии нет истребителей и зенитно-ракетных комплексов, чтобы противодействовать этим жестоким налётам. Но у Сербии есть бесстрашная армия, которая сорвёт наземную операцию американцев и разгромит их, как войска Тито громили фашистских оккупантов.

Мне казалось, что Милошевич полон решимости сопротивляться. Но давление на него было огромным. Его уговаривали, прельщали, обманывали. Среди обманщиков, прилетавших в Белград, был Черномырдин. Милошевич внял обещаниям и гарантиям, вывел войска из Косово. Тогда в Белграде случилась бархатная революция, Милошевич потерял власть и скоро оказался в Гааге, где началось его умирание под присмотром гаагских врачей и судей.

Косово без референдума, под контролем военных контингентов НАТО провозгласило свою независимость. И с этого момента началось попрание правовой системы мира. Попранные международные нормы открыли путь для американских бомбардировок Ирака и Афганистана, военного переворота в Египте, вторжения в Сирию, государственного переворота в Киеве. Насилие стало сутью американской мировой политики.

Милошевич незадолго до смерти сделал запоздалое горькое признание. Он сказал, что цель Запада по отношению к православному славянскому миру — это беспощадное подавление и истребление. Запад подобен ненасытному зверю, пожирающему славянскую плоть. Сегодня, когда Запад приветствует государственный переворот в Киеве и осуждает добровольное и бескровное присоединение Крыма к России, эти слова Милошевича звучат как трагическое завещание!

Канал меж двух океанов[82]

Впервые о Никарагуанском канале я услышал в восьмидесятых годах в маленьком городке Сан-Педро-дель-Норте на границе с Гондурасом, где шли постоянные бои. Из Гондураса на территорию Никарагуа проникали отряды контрас, там шли схватки с сандинистами, и были жертвы. На стенах домов этого маленького городка висели траурные венки в знак того, что в семьях — потери. А ещё на стенах домов на плакатах повсюду была изображена шляпа революционера Сандино — символ никарагуанской революции.

Я беседовал с молодым коменданте, командиром бригады. И этот молодой, пылкий никарагуанец рассказывал мне о будущем своей страны после победы сандинистской революции. Он рассказывал о каких-то гидроэлектростанциях, чуть ли не о космических кораблях… И в том числе — о канале, который должен соединить Тихий и Атлантический океаны и составить конкуренцию Панамскому каналу, который контролируется американцами. Он сказал мне, что война против Никарагуа, по-видимому, ведётся американцами только для того, чтобы уничтожить саму идею об этом канале, который конкурирует с Панамским.

Я забыл об этом разговоре. И вдруг теперь вновь услышал о никарагуанском канале.

Никарагуа пригласило китайские и российские компании для того, чтобы они начали строить этот канал. Причём, это не футурология, не проект — этот канал начнёт созидаться уже в конце четырнадцатого года, чтобы в девятнадцатом году по нему прошли первые корабли, а в двадцать девятом он будет возведён во всей своей полноте. Два порта: один — на побережье Тихого океана, другой — на побережье Атлантического, аэродромы. И огромная пропускная способность: через этот канал корабли могут двигаться быстрее, нежели через Панамский, почти на 10 дней. А это огромная экономия, огромная привлекательность, это огромная конкуренция.

И вот уже российские и китайские фирмы взаимодействуют в этом районе поблизости от США. Конечно же, это не подарок для американцев.

И что такое санкции, которые Запад начинает вводить против России, по сравнению с той активностью, что Россия и Китай ведут под носом у Америки, в соседстве с Флоридой? Чем сильнее давление на Россию со стороны Запада, тем активнее становится российская восточная политика. С Китаем у нас налаживаются всё новые и новые отношения. Это и промышленные проекты в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке, это и освоение Северного морского пути. Это и возможное создание общей платёжной системы в пику американской.

Такое сближение России и Китая очень пугает Запад. В западной прессе то и дело появляются статьи, устрашающие Россию мощью Китая, в этих статьях нет-нет да промелькнет мысль о возможности военно-политического союза России и Китая. И наши доморощенные натовцы тоже стращают нас сближением с Китаем, возрождая миф о «жёлтой опасности».

Однако эти страхи напрасны. Российская дипломатия времён Лаврова совсем не та, что времён Козырева. Сегодня российская дипломатия искушена, она способна на очень сложные комбинации, на непростые компромиссы. И российские национальные интересы не страдают в этих сложнейших международных взаимоотношениях.

Поскольку угроза вторжения американцев в Никарагуа с севера остаётся, Никарагуа заключила с Россией договор о патрулировании российскими военными кораблями акватории Карибского моря. А также о том, что российские дальние бомбардировщики-ракетоносцы могут приземляться в никарагуанской столице Манагуа. Вряд ли дело дойдёт до военных столкновений. Хотя, конечно же, это — мощнейшая геостратегическая бомба, которая взрывается в непосредственной близости от Соединённых Штатов Америки.

Обама назвал Россию региональной державой. Хороша себе региональная держава, если она ведёт экономическую и военную деятельность в соседстве с Флоридой!

Я убеждён, что этот канал будет построен. И я вижу великолепные сооружения, великолепные порты. Я вижу, как в устье канала возведён высокий столп, и на этом столпе, сверкая на солнце, высится серебряная шляпа Сандино — символ никарагуанской революции.

Китайская стена с кремлёвскими зубцами[83]

Визит Путина в Шанхай. Громадный город. Небоскрёбы, как великаньи слоны, сошлись в этот город и застыли, заслоняя всё небо. Вечерами, ночами над этими небоскрёбами зажигаются золотые короны, плюмажи, бесконечные радуги. Среди них течёт могучая река Хуанпу. По этой реке днём и ночью, туда и обратно, снуют огромные корабли, баржи, сухогрузы — свидетельство напряжённой непрерывной работы.

Здесь, в этом центре китайской цивилизации, состоялись встречи Путина с председателем КНР Си Цзиньпином, были заключены невиданные по своему объёму соглашения. Газ, нефть, металл, электричество, строительство заводов в Китае и в России, разработки рудников, которые находятся вдоль БАМа. Колоссальные денежные вложения. Китайцы строят мост через Керченский залив не куда-нибудь, а в Крым. Русские и китайские компании готовы начать работу по строительству канала в Никарагуа, созданию гражданского «дальнобойного» самолёта и военного вертолёта. Сотрудничество в области лунного проекта, военный альянс — океан бороздят китайские и российские корабли, участвуя в совместных манёврах. Всё это невероятно, огромно и перспективно.

Это произошло на фоне небывалой атаки Запада на Россию. Наглые, оскорбительные нападки, санкции, которыми хотят изолировать континент «Россия». Диффамация наших политических лидеров, дурацкие оскорбительные списки — всё это не осталось без ответа. Русский герб — это двуглавый орел. Голова, которая смотрит на Запад, сегодня издаёт грозный клёкот, клюёт в лоб тех, кто нападает на Родину. Вторая голова устремилась на Восток. Это и есть посткрымский период русской и мировой истории.

Крым… Казалось бы, точка, крохотный полуостров, почти не видимый на карте мира. Но вокруг него, как вокруг шарнира, начинают вращаться материки. Крымская история, крымский период знаменуют собой не просто экономический союз, не просто экономическое возрождение, а перемещение смыслов.

Западная цивилизация израсходовала себя. Либеральная модель исчерпалась. Она чревата великими кризисами, войнами. Западный человек устал, мечется, впадает в беспомощность, в сатанизм. Западная цивилизация остановилась в своём развитии, и мир ищет других форм, другой модели для человечества. И, похоже, такая модель создаётся на Востоке, создаётся там, где сошлись в огромной интеллектуальной духовной работе Великий Китай с его таинственной этикой, конфуцианством и буддизмом. И Россия, мистическая страна, которая настрадалась за свою историю так, как ни одна другая страна мира. Которая грезит райскими смыслами, грезит великой божественной справедливостью. Здесь, именно здесь зарождается новое человечество, зарождается новая формула этого человечества.

Великое стихотворение нашего пророка Александра Блока «Скифы», написанное в начале XX века в период, когда отношения Запада и России предельно обострились, когда всё было чревато взрывом и войной. Поэт сказал, обращаясь к Западу: «Мильоны — вас. Нас — тьмы, и тьмы, и тьмы». И затем, не отвергая союз с Западом, протягивая Западу руку, завершил свой стих словами:

«В последний раз на светлый братский пирСзывает варварская лира».

Горящие сады[84]

Опять на палестинских землях война. Опять израильские штурмовики пикируют на Сектор Газа, сбрасывают бомбы и ракеты, взрывают 25-этажные дома. Вновь воют сирены «скорой помощи», и врачи не справляются с потоком изувеченных людей. И снова из палестинских предместий, из потаенных укрытий Сектора Газа взлетают сотни ракет малой и средней дальности, мчатся в сторону израильских городов, пробивая противовоздушную оборону Израиля, его «Железный купол», падают на улицах поселений. Эта война, кажется, не имеет окончания. Она длится не год, не десятилетия, а бесконечность, с самых древних библейских времен, когда народ Израиля вышел к Земле Обетованной и стал теснить на ней ханаанские племена, завоевывая себе жизненное пространство, клал заклятые народы под железные пилы и молоты.

Начала и конца этой войны не найти в круговерти времен. Палестинцы бьются за возвращение на свои исконные территории тысяч и тысяч беженцев.

Бьются за право называть Иерусалим своей столицей. Израильтяне защищают свой сионистский проект, свои кибуцы, продолжая их строить и строить.

Сектор Газа многим кажется унылой малонаселенной окраиной. Но это не так. Когда я попал в Сектор Газа, поразился огромностью этого города, огромностью зданий, шумной многолюдной толпой, автомобилями на улицах. Работают магазины, рестораны. Множество учебных заведений, прекрасный исламский университет, выпускающий специалистов высокого уровня. Работают телецентры, которые через спутниковую связь транслируют передачи на весь белый свет. И эту густонаселенную палестинскую территорию Израиль поместил в стальной кокон, окружил её непроницаемой мембраной.

Я стою на берегу Средиземного моря, смотрю, как в туманной дали мерцают израильские патрульные катера. Они не позволяют палестинским рыбакам приблизиться к ним на расстояние пулеметного выстрела. И если палестинцы нарушают эту невидимую, прочерченную на море двухкилометровую зону, то их расстреливают прямой наводкой без предупреждения, ибо моряки боятся, что лодки заминированы, и те, кто называют себя рыбаками, будут таранить и взрывать катера охранения.

По другую сторону этого узкого ломтя земли тянется нескончаемая железобетонная стена, которой Израиль отгородил от себя Сектор Газа. На этой стене через каждые 200 метров установлены пулемёты, работающие в автоматическом режиме, телевизионные камеры слежения. И если какое-то живое существо приблизится к стене на расстояние 500 метров: будь то кошка, корова или человек, — его сражают пулемётные очереди.

А в небе над Газой днем и ночью парят беспилотники. Это дроны-разведчики, которые смотрят за перемещением боевых групп палестинцев, или дроны-каратели, что время от времени сбрасывают на Сектор Газа ракеты и уничтожают того или иного лидера, или активиста ХАМАС.

Как можно жить в этих условиях? Как можно десятилетиями существовать в такой блокаде? Можно. Потому что небольшая часть границы — той, что соединяет Газу с Египтом, вся прорыта бесчисленным количеством туннелей, ведущих под линию границы. Их тысяча или несколько тысяч. В правительстве Газы даже существует министерство туннелей, которое ведает их прорытием и знает истинную топографию.

Я смотрю на узкий туннель, по которому тянется трос лебедки, на этом тросе движется куль. Что в нем? Оконное стекло или краска, медикаменты или электрооборудование? А вот другой туннель. Иду по нему и касаюсь рукой потолка. По этому туннелю движутся взад и вперед люди с тележками, с мешками. Это контрабандисты, которые завозят в Сектор Газа самые разные изделия: от бритвенных приборов до электролампочек.

Есть и другие туннели — огромные, по которым может пройти грузовик с оружием. Это оружие постоянно поступает в Сектор Газа. Еще недавно палестинцы были оснащены лишь самодельными, сделанными из отрезков труб ракетами «Кассам». Теперь у них есть установки залпового огня, есть ракеты средней дальности типа «Луна» или «Скат».

Оружием, которое поступает в Сектор Газа, ведают арабские кочевники, бедуины, населяющие египетскую пустыню. Там они нагружают свои верблюжьи караваны тюками с автоматами, с боекомплектами.

Там же, в этой пустыне, есть мастерские, в которых собирают элементы более тяжелых и крупных ракет. И их сквозь туннель доставляют в Сектор Газа.

Есть и другие туннели, которые ведут под железобетонную стену, отделяющую Газу от Израиля. Это боевые туннели. Израиль устанавливает сейсмические датчики, чтобы зафиксировать толчки, возникающие при прорытии туннелей. Но палестинцы столь осторожны, столь искусны, что эти туннели, проникая под стену, могут уходить на израильскую территорию на расстояние до полутора километров. Ночью боевые группы проникают по ним на израильскую территорию, выходят на поверхность и нападают на конвои, на сторожевые пункты, на боевые машины Израиля. Цель этих нападений, этих скоротечных стычек — захват пленных. Так несколько лет назад был захвачен капрал Гилад Шалит, что наделало столько шума в Израиле. Вызволяя Гилада, Израиль предпринял войсковую наземную операцию, вторгшись на территорию Сектора Газа.

Пленные палестинцам нужны для обмена, ибо в израильских тюрьмах томятся тысячи палестинцев. И я видел, как часть палестинцев, после того, как израильтянам вернули капрала, приехала в Сектор Газа. Я видел их изможденные, измученные лица, слушал их рассказы об издевательствах, пытках, которым они десятилетиями подвергаются в камерах-одиночках. Один из палестинцев сказал мне: «Я попал в тюрьму после того, как мальчиком участвовал в интифаде и кидал камни в израильские танки. Я отсидел свой срок, вышел на свободу и сразу же взялся за автомат. Второй раз я попал в тюрьму после того, как участвовал в боевых операциях. Теперь я снова вышел из тюрьмы и жду, когда мне в руки дадут оружие. Войсковые операции, которые предпринимает Израиль по отношению к Сектору Газа, проводятся очень неохотно, ибо эти операции чреваты жертвами. Израильская армия боится жертв. А палестинцы, умирая на поле брани, открывают ворота в рай».

Территория, куда вторгаются израильские бронемашины, танки и сухопутные подразделения, тоже вся изрыта тоннелями. Их множество. Они загадочные, непредсказуемые. Боевой расчет палестинцев, который встречает атаку израильской мотопехоты или танковой группы, ныряет под землю, просачивается в тыл наступающей части и с тыла стреляет. Или забрасывает танк или бронетранспортер гранатами.

Как жить в этих условиях? Десятилетиями подвергаться такому давлению, атакам? Это возможно лишь при непрерывной мобилизационной индустрии, которая действует в Газе. Иллюзорен свет ночных реклам, иллюзорна толпа, которая желает посещать кафе или рестораны. Постоянно в Секторе Газа проходят митинги, на которых выступают лидеры ХАМАС, звучат военные, боевые бодрящие марши.

И еще в качестве мобилизационных технологий в Секторе Газа сажают сады. Тысячи маленьких ростков олив высаживают в горячий розоватый грунт палестинской земли. Каждому из растений подводится крохотная трубка, из нее сочится вода, орошая дерево. Сады — это не только средство для создания производственных плантаций, которые одаривают палестинцев оливковым маслом. Сады — это еще вызов войне. Сады — это еще средство погасить кошмар и ужас этой неизбежной кровавой бойни.

После Великой Отечественной войны в Советском Союзе: от севера до юга, — сажали сады. Еще не просели могилы убитых, еще дымились города, а советские люди сажали сады, райские сады — сады надежды, сады приобщения к высшим духовным ценностям.

Я тоже посадил в Палестине маленькое оливковое деревце, и тоже полил его студеной водой. Потом я молился в православном храме пятого века. Молился о том, чтобы на этой земле наступил, наконец, мир. Молился, чтобы мое деревце выжило, и чтобы его не иссекли осколки бомб, чтобы его не растоптали и не замучили гусеницы танков. Еще я молился о русских женщинах, которых так много в Секторе Газа. Это жены палестинцев, что в свое время учились в Советском Союзе и привезли с собой русских суженых.

Но, видимо, моя молитва не достигла Господа, потому что снова в Секторе Газа грохочут взрывы, снова мчатся с ошалелым воем по улицам Газы кареты «скорой помощи». И снова на операционный стол кладут девочку с оторванными руками. В это же время в Донецке на операционный стол кладут такую же девочку с оторванными руками. И я в отчаянии повторяю слова великого поэта Александра Блока: «Доколе коршуну кружить? Доколе матери тужить?»

Газа и Донецк — побратимы[85]

Донецк и Газа — города-мученики, города-герои, города-побратимы. И Донецк, и Газу стирают с лица земли. Выгрызают в них дыры. Выламывают дома.

Поливают жидким огнём и фосфором. Долбят снарядами и ракетами. Два этих города — как два камня преткновения на пути мирового зла.

Нетаньяху и его духовный брат Коломойский — оба жестоковыйные, беспощадные, одержимые чудовищным мессианством, испепеляют мечети и церкви, родильные дома и госпитали. Бомбы, летящие в Газу, попадают в Донецк. Снаряды, испепеляющие Донецк, обрушиваются на Газу.

И в Газе, и в Донбассе сражаются непобедимые воины. Одни — в арафатке, другие — в казачьей папахе. И те, и другие сжигают танки врага, сбивают пикирующие штурмовики и идут в атаку, схватываясь с врагом врукопашную. Они сражаются так, словно они бессмертны. Сражаются так, словно от них отскакивают осколки и пули. И в Донбассе, и в Газе в этот момент на операционных столах лежат девочки с оторванными руками, раздаются надгробные рыдания.

Нетаньяху вторгся в Газу, чтобы разрушить туннели, соединяющие город с остальным миром. Но палестинцы построили туннель, который невозможно разрушить. Этот туннель соединяет палестинский народ с его будущим. И это будущее лучезарно. Оно полно сияющей лазури, проливает свой свет в сердца сражающихся героев ХАМАС.

Каратели Порошенко и Коломойский хотят окружить Донбасс, взять его в смертельное кольцо, закрыть коридоры, по которым из Донбасса уходят беженцы, а в Донбасс идут добровольцы. Но воины Донбасса, ополченцы Новороссии открыли коридор, который невозможно закрыть. Это коридор в победоносное будущее, откуда в сердца ополченцев льётся немеркнущий свет победы, божественная красота неистребимой русской идеи.

В Газе, которую заливают свинцом, давят гусеницами танки, в Газе на выжженной земле сажают сады, вживляют в раскалённый грунт тысячи пальм, тысячи оливковых саженцев. Эти сады — мечты о рае, мечты об Эдеме, мечты о божественной справедливости, которую Бог завещал сотворённым им людям.

В Донбассе, в пылающей Новороссии, которую фашисты из Киева хотят сравнять с землёй, залить мёртвым асфальтом, — в Новороссии после победы станут сажать цветы от горизонта до горизонта, сады от моря до моря, как сажали их по приказу Сталина советские люди после победы сорок пятого года. Это сады победы, сады русской мечты, сады божественной справедливости, составляющей глубинную суть русской идеи. Воины Газы и ополченцы Донбасса — это садовники, которые взращивают сады для будущего всего человечества.

Будет день, когда на победном празднике сойдутся жители Газы и жители Донбасса, обнимутся братски, восславят в своих стихах и песнях божественную правду. И дети Донбасса и Газы станут дарить друг другу цветы, букеты из райских роз. Я уже держу в руках эти алые и белые розы.

Иранский лев и русский медведь[86]

Почему Сергей Есенин, русский из русских, испытывал к Ирану таинственное влечение, утонченное обожание? К его лазури, изумрудам, к его гончарным дворцам и зеркальным мечетям, к его божественной женственности? Что заставило рязанского художника написать свои восхитительные персидские мотивы, несравненные персидские напевы? «В Хорасане есть такие двери, где осыпан розами порог…», «Шаганэ, мы моя, Шаганэ!..», «От того, что я с севера, что ли…», «Я спросил сегодня у менялы, что дает за полтумана по рублю…», «Ты сказала, что Саади целовал лишь только в грудь, подожди ты, Бога ради, обучусь когда-нибудь…»

Я читал эти восхитительные стихи в беломраморном склепе у надгробия Саади. И мне вторил мой друг иранец, читая на фарси стихи несравненного Саади, и глаза его лучились восторгом. Тут же, в пыльных предгорьях находится загадочный град Персеполис, или Персиполь — древняя столица Ирана, возведенная царем Дарием. Развалины, обломки храмов, дворцов, вознесенные к небу капители, барельефы, гигантские камни. Эту столицу уничтожило нашествие Александра Македонского, который стер с лица земли великое царство. Но, глядя на эти твердыни, на эти массивы, ты понимаешь укорененность иранской цивилизации в человечество. Ее тяжеловесность, ее незыблемость. Цивилизации, которую не смогли смести ни войны, ни атаки, ни смены вероисповедания.

Древние иранцы исповедовали культ света, молились солнцу — божественному свету, играющему в центре неба, посылающему на землю лучи красоты, силы и жизни. Среди барельефов — удивительных, вошедших в хрестоматию всех искусствоведческих трактатов мира, — я увидел иранского льва. С человеческим лицом, он был высечен из черного камня. Животное смотрело на меня, словно звало к себе. Я коснулся его рукой — и мне показалось, что ото льва исходит теплота, что он послал мне свое таинственное биение.

Недалеко от Тегерана находится священный город Кум. Это место — удивительное. В Куме множество мечетей, гробниц, святынь, мусульманских университетов, школ. Здесь обитают иранские муллы, многомудрые аятоллы — вершители политических и духовных судеб Ирана. Здесь же обитает верховный аятолла — духовный лидер страны имам Хаменеи. Я встречался с муллами в библиотеках, где хранятся старинные манускрипты, а в аудиториях работают современные компьютеры, и по коммуникационным системам можно связаться с любым университетом мира: не только исламским, но и христианским, и иудейским.

Здесь вырабатываются удивительные духовные материи. Если на заводах из земного вещества строятся самолеты, ядерные реакторы, автомобили, если в кабинетах власти создаются политические технологии, плетутся политические интриги, то здесь, в Куме, создается особая субстанция. Муллы словно вылавливают из небес витающий там смысл, раскрывают суть священных писаний, священных сур, перелистывают Коран, извлекая из него сокрытые до времени тайны. Они создают из этих материй постулаты. И эти постулаты низводят в политику, наполняют ими жизнь правительственных кабинетов, военных казарм, гражданских университетов и заведений.

Я спросил у аятоллы: легко ли ему чувствовать себя обнаженным электрическим проводом, по которому из небес мчится в мир раскаленная плазма, раскаленная райская сила. Аятолла посмотрел на меня задумчиво, тихо улыбнулся и сказал: нет, не легко.

В Куме есть несколько зеркальных мечетей. Их внутренний интерьер состоит из тысяч зеркал. И когда ты оказываешься в этом таинственном спектральном приборе, то испытываешь удивительное ощущение. Солнечный луч, залетая в мечеть, начинает дробиться, отражаться, разлетаться на множество лучистых осколков. Витает по всей мечети, захватывает находящихся в ней молящихся людей, захватывает меня, стоящего среди зеркал. И, захватив, уносится обратно в мироздание, помещает мое отражение среди лазури, где сияет извечное солнце.

Мне довелось познакомиться и подружиться с уникальным человеком, кого я мысленно называю иранским львом — с недавним президентом Ирана Махмудом Ахмадинежадом. Вот уже почти год он находится не у дел после бурной восьмилетней деятельности. Он принял меня сначала в своем офисе, а потом пригласил домой, и я смотрел, как его тонкая, украшенная перстнем рука наливает мне в чашку ароматный зеленый чай.

Мы говорили с ним о политике, о культуре, философствовали. Но о чем бы мы ни заводили речь: о военных приготовлениях, об иранской ядерной программе, об угрозе войны, об экономических санкциях, которые обрушились на Иран, — он через две-три фразы уходил в возвышенные поднебесные сферы. Он формулировал доктрины, которые управляли его деятельностью, которые управляют иранской политикой и иранскими сущностями.

Смыслы, о которых он говорил, связаны с идеей справедливости — с божественной справедливостью, которая является ключевым понятием в священном Коране. Там, где происходит угнетение человека, там, где осуществляется насилие, там, где кого-то мучают, убивают, третируют или оскорбляют, — там нарушается божественная справедливость. И смысл человеческой истории — преодолевать эту несправедливость, преображаться, восходить к высшим состояниям духа. Он оценивал европейских политиков скептически и иронично. Среди них нет ни одного, кто был бы воплощением народной мечты и народного духа. Они приходят, проводят в своих кабинетах положенное им время и исчезают, оставаясь незамеченными и забытыми. Лишь один политик внушает ему уважение как лидер, снискавший народное расположение и выражающий народную волю, — это президент Путин.

Ахманидежад говорит о необходимости сближения России и Ирана, говорит, что Иран земной есть земное царство, наполненное людьми, страстями, переживаниями, войнами. Но существует Иран небесный, где происходит преображение. И все земные страсти, пороки и неурядицы остаются здесь, внизу, а там возникает чистый свет, чистая красота. И существует Россия. Россия земная, которая, как и Иран, переживает свои трагедии, неурядицы, свою мучительную борьбу. Но есть Россия небесная, где происходит преображение всего земного и сотворяется небесная красота, не ведающая смерти. И эти две таинственных небесных страны, небесный Иран и небесная Россия, — неизбежно сольются в одно удивительное райское чудо.

Я побывал на атомной станции в Бушере. Берег Персидского залива, жара, влага, нечем дышать, мгновенно пропитываешься едкой йодистой, веющей с моря, влагой. И среди туманного, наполненного морской пыльцой воздуха, высятся две громады, похожие на недостроенные мечети — это Бушерская атомная станция, первый и второй ее блоки.

Их строительство давно было начато немцами, которые в момент, когда американцы объявили первый вал антииранских санкций, бросили работы, отказались от своих подрядов и скрылись из Ирана. И руины, две исполинские развалины, долгое время оставались немыми.

На подмогу пришла Россия, русские атомщики-энергетики — они построили первый блок Бушерской станции. Было очень трудно, потому что от немцев остались недостроенные коммуникации, множество проводов, патрубков, труб, сделанных на немецких заводах, по немецким стандартам. Приходилось наше русское атомное сердце: реакторы, турбины, генераторы — вкладывать в уже построенное, но еще мертвое тело. Сложнейший процесс состыковки — трансплантация этого сердца — занял немало лет. И теперь Бушер работает, электричество питает индустрию Ирана, его города и селения.

Во время иракско-иранской войны станцию бомбили иракские самолеты, в этих бомбежках погибли работающие там инженеры и техники. Теперь их имена высечены на стенах, их называют шахидами — мучениками за веру. И когда я читал их имена, смотрел на лица, подумал, что эта станция, на которую пролилась кровь ее строителей, ее инженеров, и впрямь напоминает мечеть. Я спросил сопровождающего меня инженера: а можно ли эту станцию называть атомной мечетью? Подумав, он, сказал: да, можно.

Во время загадочной мистерии таинственного мусульманского праздника ашуры я шел в громадной толпе, которая лилась по улицам Тегерана, мимо банков, коммерческих учреждений, супермаркетов, торговых центров. В толпе поминали мученически погибшего имама Хусейна. Но поминали его особым образом: люди хлестали себя плетьми по плечам, причиняли себе боль, страдание. И это не был фанатический мазохизм. Этот обряд на Западе часто подвергается осмеянию, ставится в вину иранской культуре, иранскому миросознанию. Но обряд этот связан с чувством сострадания, которое должно возникнуть в человеке, живущем в мире, где продолжается насилие, истязание.

Есть тюрьмы, где пытают заключенных, есть лазареты, где люди умирают от ран, есть целые регионы, где люди погибают от голода и от жажды. И, нанося себе удары, я чувствовал сострадание, шагая в толпе. Я шел плечом к плечу с иранскими молодыми людьми, со старцами и с почти детьми, и читал молитву «Отче наш». И мне было хорошо среди них, я ощущал себя частью освобождающегося от насилия человечества.

Иран и Россия обречены на сближение. Не только потому, что мы соседи, не только потому, что нас омывает Каспийское море, — у нас длинная общая история. Россия и Иран сегодня подвергаются одинаково унизительным санкциям, исходящим от Америки и Запада. Военные базы Америки, окружающие Иран и Россию, направлены в равной степени на Москву и на Тегеран. Американские ракеты и самолеты, готовые взлететь с баз, поразят одним ударом и русские цели, и иранские. Образовавшееся, как страшная огненная язва, Исламское государство, этот халифат, одинаково опасен для России и для Ирана. И мы готовы сопротивляться радикальной исламской экспансии, которая угрожает устоям наших вероисповеданий.

Сближение Ирана и России неизбежно, так же, как неизбежным оказалось сближение России и Китая. И когда это сближение состоится, когда будут заключены основополагающие пакты этого сближения, я мечтал бы увидеть отлитую в честь этого события золотую медаль. На одной ее стороне будет изображен иранский лев, на другой стороне — русский медведь, а по кромке медали на иранском и на русском будет высечена надпись: «Не в силе Бог, а в правде».

Я очарован Ираном, быть может, тем же очарованием, каким был очарован Сергей Есенин. Меня влечет возвышенность этой цивилизации, возвышенность представления иранцев о смысле жизни, о смерти и о бессмертии. Мои первые поездки были ошеломляющими для меня, я завел в Иране множество друзей среди философов, политиков, военных. Я полюбил этих людей, а им оказались интересными мои суждения о сегодняшнем мире и о моей ненаглядной России.

И опять я в Иране, куда был приглашен Махмудом Ахмадинежадом. Ахмадинежаду хотелось поговорить с человеком, который бы не докучал ему вопросами актуальной политики, изнурительной информацией о банках, о счетах, о количестве киловатт, вырабатываемых электростанциями, о подлетном времени ракет. Ему хотелось высказаться на философские и богословские темы. И он обрёл во мне достойного слушателя, потому что я готов был внимать ему, сверять с ним мои представления о моей родине. Ибо мистика иранской истории и русское мессианство — это два потока, которые сливаются в один, наполняющий мироздание красотой и бессмертием.

Сербия и Россия: один Бог, один враг[87]

Я только что вернулся из Сербии. Именно в эти мартовские дни, шестнадцать лет назад, начались чудовищные бомбардировки силами НАТО сербских городов и селений. Американские самолеты подходили к границам Сербии и, не входя в зону действия ПВО, выпускали гроздья крылатых ракет. Эти ракеты взрывали дома, мосты, электростанции, трансформаторные будки, уничтожали центры управления страной. В то время родилась насмешливая формула НАТО: «Мы забомбим сербов в каменный век».

Тогда волей судьбы я оказался в Белграде вместе с казаками, которые хотели влиться добровольцами в сербскую армию. Ударам подвергались белградские мосты. Все ждали, что ракетой взорвут мост через Саву, и сербы тысячами вышли на этот мост, образовав живой щит. И мы, русские люди, вместе с ними стояли на этом мосту, пели, обнимались, слушали восхитительную печальную сербскую песню «Тамо, далеко, далеко». Кругом по берегам пасхальной белизной яблонь и вишен цвели сады. И в эту белизну вонзались крылатые ракеты. Весь город содрогался от взрывов.

Сегодня сербы — народ-подранок. Их пропустили через чудовищные бомбардировки, через «оранжевую» революцию, которая привела к власти прозападные, пронатовские группировки. У сербов отняли самый драгоценный, самый мистический их край — Косово, которое уставлено храмами, созвучными по своей силе и красоте Спасу на Нередице в Новгороде, или Василию Блаженному в Москве, или храму Покрова на Нерли во Владимире. Сейчас через новую «оранжевую» революцию хотят отторгнуть Воеводину. Влиятельные группы тянут Сербию в НАТО.

Но народ не сломлен. Народ бурлит, клокочет. Великие непокоренные сербы, глубинный славянский народ сопротивляется насилию. Множатся круги, которые выступают против вхождения Сербии в НАТО, против Евросоюза. Сербы противятся санкциям, которые Евросоюз обрушил на Россию. И Россия взамен благодарно открывает сербам ворота на свой продовольственный рынок. В наших магазинах всё чаще можно встретить благоухающие сербские яблоки и груши.

Сербы с нетерпением ждут, когда начнется строительство газопровода «Россия — Турция», и уже мысленно проводят по своей территории линии, по которым пройдут эти живительные газопроводы. Российские энергетические компании свили в Сербии надежные гнезда и успешно создают там свой бизнес. Сербия смотрит на Россию со слезами, с молитвой, с обожанием, надеясь на русскую помощь, связывая с Россией свое будущее, сербское возрождение.

Я вместе с моими друзьями по Изборскому клубу был приглашен в Сербию молодыми политиками. Это поразительная новая генерация интеллектуалов, создающих пока еще небольшие партии и политические движения. Этим политикам по 30–35 лет, они свободны от чувства поражения. Они обожают Россию. Они несут в себе ощущение новой Европы. Их концепция новой Европы подхватывает знаменитый постулат Шарля де Голля, который мыслил себе Европу от Лиссабона до Урала. Де Голля, который очень любил Россию — Советский Союз. Молодые политики подхватывают эту тему. Они разделяют видение президентом Путиным новой Европы от Лиссабона до Владивостока. Они мыслят Сербию как коридор между Востоком и Западом. Сербы со своим православием, со своим таинственным влечением к России являются восточной страной, но территориально, геополитически и в силу ряда традиций они внедрены в западную цивилизацию, западную культуру. Сербия действительно может стать мостом в новых отношениях между Россией и Западной Европой.

Русское сердце, когда оно оказывается в Сербии, исполнено обожания, печали и благодарности. Когда мы шли по русскому кладбищу в центре Белграда, читали на крестах ухоженных могил, на надгробьях имена русских профессоров, писателей, генералов, политических деятелей, священников, мы испытывали к сербам благодарность за то, что они в то тяжелое и грозное время дали пристанище русской Белой армии, разгромленной и проигравшей в гражданской войне в России. Россия пришла в Сербию в виде этой армии и стала открывать здесь свои школы, строить русские церковные приходы.

Мы побывали в небольшом городке под Белградом, где в 1921 году состоялся знаменитый Карловацкий церковный собор. Собор, на котором несколько епископов и представителей русского духовенства, находящихся в эмиграции, учредили и образовали Русскую зарубежную церковь — эту ветвь русского православия, которая отломилась от той, что подвергалась гонениям и утеснениям в России. Русская зарубежная церковь вышла тогда в свой исторический путь. Пройдя через тернии, лишения, через стоицизм, она вновь слилась с основной русской церковной рекой.

Находящийся в нашей группе член Изборского клуба владыка Августин, архиепископ Городецкий и Ветлужский, оказавшись в этом священном для православной души храме, отслужил поминальный молебен, литию, в память мучеников и героев, погибших на Донбассе, в Новороссии. Ему помогали своими тонкими голосами сербские хористы. И свечи, которые мы поставили в подсвечники, трепетали от наших общих дыханий.

Вершиной нашего пребывания в Сербии было общее богослужение в соборе Святого Саввы. Это самый большой собор в Белграде. Недостроенный, он чем-то похож на раненую, недостроенную Сербию. Белокаменные колонны этого собора обернуты в пелены, занавешены тканями, напоминающими бинты. В этом сумрачном, продуваемом ветрами соборе, мы сошлись вместе — русские и сербы, и владыка Августин произнес потрясающую речь. Сербы не понимали русский язык, но понимали дух этой речи, в которой говорилось о нашей общей судьбе, о неизбежной русско-сербской духовной победе. Я видел, как по щекам прихожан текли слезы. И когда мы причащались, когда я вкушал из рук владыки вино и хлеб, вдруг испытал такой прилив света, любви и красоты к этим людям, к этим соборам, к этой божественной прекрасной непокоренной стране! И почувствовал, что наши судьбы неразлучны. Над нами одна и та же лазурь, и в этой лазури витает наш общий дух любви, нежности и духовной победы над супостатом.

Радуга тьмы[88]