Красная капелла. Страшный сон гестапо

То обстоятельство, что в Германии до сих пор очень мало известно о работе Лемана на советскую разведку, связано с тем, что в свое время рейхсфюрер СС Г. Гиммлер[140] предпринял все меры по сокрытию правды о Лемане: его жизнь и даже смерть были сфальсифицированы.

29 января 1943 г. «Бюллетень приказов шефа полиции безопасности и СД» сообщил, что в декабре 1942 криминал-инспектор Вилли Леман отдал жизнь за «фюрера и рейх»[141].

Однако Леман не погиб при исполнении служебных обязанностей и даже не скоропостижно скончался во время служебной поездки в Варшаву: «во время приступа сахарной комы выпал из поезда и разбился насмерть»[142], как было сообщено его коллегам. На самом деле Леман был расстрелян в гестапо[143].

Шелленберг, в конце 30-х годов руководивший контрразведкой гестапо (отдел «IV-E1»), писал о Лемане: «В нашем отделе… служил пожилой, тяжело больной сахарным диабетом инспектор Л., которого все на службе за его добродушие звали дядюшкой Вилли. Он был женат и вел скромную жизнь простого бюргера. Правда, у него была одна страсть – лошадиные бега»[144]. Но денег для удовлетворения этой страсти у «дядюшки Вилли» зачастую не было. Однажды некий г-н Мецгер[145] предложил «дядюшке Вилли» небольшую сумму денег в виде помощи с условием, что он будет получать половину от каждого выигрыша. Но «дядюшка Вилли» проиграл эти деньги. Мецгер потребовал вернуть долг и пригрозил, если не получит своих денег, пожаловаться «вышестоящему начальству»; однако возможен и иной выход: если «дядюшка Вилли» будет сообщать «информацию из центрального управления разведки», то старый долг будет прощен, а Леман получит новую ссуду. «Во время этого разговора Л. был под хмельком и согласился на условия своего сердобольного «друга»… Отныне он состоял на службе у русских. В течение нескольких лет его так умело использовали, что со стороны никто не заметил появления у него нового источника доходов… За время своего сотрудничества с русскими Л. передал им столько обширного и важного материала, что мы вынуждены были во многих областях провести серьезную реорганизацию. На допросе он признался, что передавал своим партнерам не только устную информацию, но и важные документы»[146].

Однако Леман, арестованный своими бывшими коллегами, давал на допросах ложные показания. Он признался в сотрудничестве с советской разведкой с 1936 г., в то время как он был завербован еще в 1929 г.[147] Описание деятельности Лемана, а также обстоятельств его вербовки и разоблачения, в воспоминаниях Шелленберга весьма отличаются от фактических событий и напоминают порой «крутой» детектив. Чего стоит, например, эпизод о том, как Леман передавал советской разведке шпионские сведения при помощи своей шляпы: «Бумаги он обычно носил за подкладкой шляпы. «Хозяин» Мецгера, имевший внешность преуспевающего человека, носил такую же шляпу. Когда он выходил из ресторана, где происходила встреча, они незаметно обменивались шляпами. Сведения в тот же вечер передавались в Москву из дома, расположенного в глубине двора, где советские агенты оборудовали свою радиостанцию»[148]. Все вышесказанное, очевидно, дает возможность Шелленбергу оценить «Дело дядюшки Вилли» как «типичный образец великолепной работы Советов»[149].

Публикации Службы внешней разведки России (СВР)[150] и новые архивные источники, в частности из Федерального архива ФРГ[151], позволяют хотя бы в общих чертах рассказать читателям о работе Лемана на советскую разведку, которая длилась почти 13 лет.

Что же известно об этом человеке?

Вилли Леман родился 30 мая 1884 г. в Медеритцше под Лейпцигом в семье учителя гимназии. В 17 лет, после обучения ремеслу столяра-мебельщика, он добровольно пошел служить на кайзеровский военный флот. Обер-фейерверкер[152] Леман побывал во многих дальних плаваниях, ходил к берегам Африки, был свидетелем русско-японской войны 1904–1905 гг., в частности героической гибели крейсера «Варяг» и морского сражения при Цусиме[153].

В 1911 г. Леман, прослужив на боевых кораблях 10 лет, ушел в отставку. В том же году он поступил на службу в прусскую полицию. Вскоре бывший моряк, проявивший способности к полицейской службе, был переведен в контрразведывательный отдел Управления полиции Берлина. В годы Первой мировой войны он участвовал в разоблачении и задержании нелегальных агентов Антанты, проявил мужество, аналитический склад ума и оперативность, за что и был награжден Железным крестом 3-го класса. Леман сделал быструю карьеру в отделе «1-Д» под руководством Рудольфа Дильса и в 1920 г. был назначен референтом и заместителем начальника отдела[154].

Леман бы в курсе всей переписки отдела, распределял дела между сотрудниками, докладывал начальству о результатах их деятельности, проводил еженедельные совещания с младшими чиновниками, лично вел особо важные расследования; он присутствовал на дипломатических приемах с участием иностранных военных атташе, выезжал с ними на маневры и сопровождал их в поездках по Германии, осуществлял негласное наблюдение за контактами этих иностранцев с германскими гражданами. Фактически Леман был тем человеком, через которого проходили важнейшие нити оперативного руководства прусской полицейской контрразведкой. Хотя ответственные решения принимали руководители более высокого ранга, Леман был посвящен в них, так как во многих случаях организовывал их исполнение[155].

К сотрудничеству с советской разведкой Леман был привлечен немецким осведомителем НКВД, имевшим кодовое обозначение «A/70». Под этим шифром скрывался бывший сотрудник контрразведывательного отдела Управления полиции Берлина криминал-обер-вахмистр Эрнст Кур, уволенный из полиции в 1927 г. за совершение дисциплинарного проступка. Кур, начиная с марта 1929 г., продавал секретную информацию берлинской резидентуре НКВД. Так как доступ Кура к служебным секретам был ограничен, он привлек к сотрудничеству с советской разведкой своего коллегу криманал-ассистента Лемана. С лета 1929 г. Леман начал поставлять информацию советской разведке, в документах которой он стал обозначаться шифром «A/201»[156].

Вскоре московский разведцентр понял, что из обоих агентов именно Леман поставляет наиболее ценный материал: «Ваш новый A/201 нас очень заинтересовал. Единственное наше опасение в том, что вы забрались в одно из самых опасных мест, где при малейшей неосторожности со стороны A/201 или A/70 может прийти много бед. Считаем необходимым проработать вопрос о специальном способе связи с A/201»[157].

Резидентура ответила: «Опасность, которая может угрожать в случае провала, нами вполне учитывается, и получение материалов от источника обставляется максимумом предосторожностей»[158]377. С этого момента Кур стал лишь контактным лицом, передававшим собранный Леманом материал берлинскому резиденту разведки НКВД Б. М. Гордону.

В 1934 г. в целях обеспечения безопасности «A/201», рассматриваемого советской разведкой в качестве важнейшего источника, руководство Иностранного отдела НКВД (ИНО) приказало прекратить его связь с Москвой через «A/70». Начальник ИНО А. Х. Артузов назначил «оператором» Лемана офицера НКВД В. М. Зарубина, получившего свой первый разведывательный опыт на Дальнем Востоке и в дальнейшем под маской чешского инженера создавшего разведывательную сеть ИНО в Швейцарии, Франции и Италии. Зарубин, свободно говоривший по-английски, по-французски и по-чешски, был человеком в высшей степени интеллигентным и способным интегрироваться в любое общество. После того, как в 1934 г. Зарубин со своей женой Елизаветой, которая говорила по-немецки, был переведен в Берлин в качестве нелегального (работавшего без дипломатического прикрытия) резидента НКВД, супруги Зарубины сразу же установили прямую связь с Леманом. В целях усиления конспирации Леману было дано новое условное имя: источник «A/201» превратился в агента «Брайтенбах». Советская сторона ежемесячно выплачивала ему материальное вознаграждение в 580 рейхсмарок. Тем самым за относительно небольшие деньги разведка НКВД в Германии получила доступ к секретнейшей информации, о которой ранее она могла лишь мечтать[159].

Но не следует считать, что Леман работал только за деньги. Советский разведчик Б. Н. Журавлев, лично знавший Лемана, утверждал, что «Брайтенбах» сотрудничал с СССР из-за антифашистских убеждений. «Я и сегодня ни минуты не сомневаюсь, что «Брайтенбах» работал исключительно на идейной основе. Хоть и кадровый полицейский, он был антинацистом. Возможно, даже именно поэтому. Тем более что, очутившись в гестапо, видел изнутри, насколько преступен гитлеровский режим, какие несчастья он несет немецкому народу», – сказал Журавлев в интервью Т. К. Гладкову. «Да, я иногда передавал ему деньги, поверьте, то были очень скромные суммы, на которые не разгуляешься. Их надо считать не платой за информацию, а лишь своеобразным пособием для приличного существования. К слову сказать, он куда больше радовался продовольственным карточкам, которыми я его снабжал… Когда вы встречаетесь с человеком, разговариваете с ним, и не только о делах, вы начинаете ощущать, чем он дышит… Я никогда не забуду отчаяния в его глазах при нашей последней встрече за три дня до начала войны. Это были страдающие глаза моего собрата и соратника по борьбе с нацизмом, а не глаза платного информатора. Я и обратился к нему не по псевдониму, а «геноссе» – товарищ», – вспоминал Журавлев[160].

Об антинацистских взглядах Лемана свидетельствует такое его высказывание: когда в мае 1941 г. «заместитель фюрера по партии и его полновластный представитель» Р. Гесс перелетел в Англию и был в Германии официально объявлен сумасшедшим, Леман сказал: «Ну вот, теперь ясно, кто стоит у власти. Все над нами смеются»[161].

Однако сотрудничество Лемана с Москвой началось еще до прихода нацистов к власти, во времена демократической Веймарской республики. Особенной удачей для советской разведки было то обстоятельство, что с весны 1930 г. Леман в Управлении полиции Берлина отвечал за контрразведывательное обеспечение полпредства СССР. Таким образом, через Лемана НКВД получил доступ к многочисленным ценным документам. Агент «Брайтенбах» поставлял Зарубину такие секретные материалы, как: «Вопросы русского шпионажа», «Разведшкола в Минске», «КПГ и государственная измена», «Советское посольство в Германии». Зарубин сразу же передавал полученные от Лемана сведения в Москву[162].

Начиная с 1932 г. наряду с текущими данными берлинской полиции по контрразведке советская внешняя разведка стала получать от «Брайтенбаха» многочисленные сведения о польских шпионских организациях: в этом году Леман был назначен руководителем польского направления контрразведки. В ноябре 1932 г. «Брайтенбаху» удалось передать советским «кураторам» весь комплект польских дел, которыми располагала германская контрразведка.

Когда в апреле 1933 г. была создана тайная государственная полиция, отдел контрразведки вошел в эту структуру. Леман, получивший чин криминал-секретаря, возглавил в гестапо группу «Борьбы с коммунистическим шпионажем». В марте 1933 г. Леман посетил берлинскую тюрьму Моабит, где содержался вождь немецких коммунистов Эрнст Тельман и сообщил советской стороне об условиях его содержания[163]. «Брайтенбах» также передал советской разведке список лиц, подлежавших аресту гестапо или высылке, что помогло спасти некоторых из них.

В своем отделе «Брайтенбаху» удалось похитить компрометирующий Москву материал о разведывательных операциях СССР в Германии и их поддержке немецкими коммунистическими группами[164]. Провалом мероприятий абвера и гестапо, направленных против советской разведки в «третьем рейхе», НКВД было обязано Леману.

Даже с помощью перевербованных агентов Коминтерна германским контрразведчикам не удалось достичь заметных результатов в борьбе с советским шпионажем. Среди арестованных в Германии с 1930 по 1941 гг. советских разведчиков были почти исключительно агенты Коминтерна. Ликвидация этой густой, но мало эффективной разведывательной сети не привела гестапо и абвер к победе над советской разведкой: сеть Коминтерна в основном служила лишь для поддержки и прикрытия более ценной агентуры – ИНО и Разведупра Красной армии[165].

На основе информации «Брайтенбаха» в 1934 г. удалось, например, предотвратить готовившийся гестапо арест нелегала ИНО Арнольда Дойча (псевдоним Стефан Ланг). Дойч, который благодаря «Брайтенбаху» остался нераскрытым и выехал в Великобританию, создал там одну из самых успешных советских разведгрупп – «кембриджскую пятерку», куда входили Ким Филби, Энтони Блант, Гай Берджесс, Джон Кернкросс и Дональд Маклин[166].

Среди переданных Леманом советской разведке материалов были многочисленные документы о структуре и характере работы гестапо и абвера, а также обширные досье на руководителей этих шпионских организаций. Ценнейшие данные содержали добытые «Брайтенбахом» шифротелеграммы: советским специалистам по дешифровке удалось взломать германские секретные коды и прочитать их.

В гестапо Леман был вне подозрений: 20 апреля 1934 г., в день рождения Гитлера, он был принят в СС и даже вступил добровольцем в 44-й берлинский штурмовой отряд СС. Летом 1934 г. «Брайтенбах» сообщил НКВД подробности «путча Рема». На основе этой информации нарком внутренних дел Г. Г. Ягода разработал для Сталина подробный доклад о «ночи длинных ножей»[167]. 30 июня 1934 г. в канун «ночи длинных ножей» министр внутренних дел и глава полиции Пруссии Г. Геринг пригласил Лемана среди других полицейских чинов на открытие своей загородной виллы, откуда Геринг и руководил действиями эсесовцев в Берлине[168]. В 1934 г. Леман был переведен в отдел «III-F» управления гестапо Берлина.

Под руководством Гюнтера Патшовского Леман в ранге окружного криминал-секретаря отвечал за обеспечение защиты военных предприятий от иностранного шпионажа. Таким образом, в распоряжение советской разведки попали обширные материалы по германской военной промышленности.

В 1935 г. «Брайтенбах» в силу своего служебного положения получил доступ к информации о сверхсекретной германской программе ракетостроения, которой руководил Вернер фон Браун. В конце 1935 г. Леман принимал участие испытаниях 1,5-тонного жидкостного двигателя для ракеты «A-3» на полигоне Куммерсдорф в 40 км юго-западнее Берлина. В докладе объемом в шесть страниц Леман, в частности, писал: «В лесу, в отдаленном месте стрельбища, устроены постоянные стенды для испытания ракет, действующих при помощи жидкости. От этих новшеств имеется немало жертв. На днях погибли трое»[169]. Доклад «Брайтенбаха» об этом испытании Зарубин немедленно передал в Москву начальнику ИНО А. А. Слуцкому.

17 декабря 1935 г. доклад Лемана был направлен генсеку И. В. Сталину и наркому обороны К. Е. Ворошилову, а 26 января 1936 г. – замнаркома обороны М. Н. Тухачевскому. Начальник Разведупра Красной армии С. П. Урицкий, которому эти сведения были посланы строго для личного ознакомления, возвращая документ, приложил к нему вопросник на 3 листах. В пункте первом вопросника говорилось:

«Ракеты и реактивные снаряды, а) Где работает инженер Браун? Над чем он работает? Нет ли возможностей проникнуть к нему в лабораторию? б) Нет ли возможностей связаться с другими работниками в этой области?»[170].

На эти вопросы «Брайтенбах» дал ответы. В мае 1936 г. он сообщил дислокацию пяти секретных полигонов для испытания новых видов оружия, в том числе особо охраняемого в лагере Дебериц близ Берлина. В июне 1936 г. от «Брайтенбаха» поступило подробное описание системы мощных укреплений, сооружаемой вдоль польско-германской границы и включавшей обширную зону затопления[171].

В том же году руководству СССР были направлены новые сообщения «Брайтенбаха», который докладывал о создании фирмой «Хорх» бронетранспортера; о новом цельнометаллическом бомбардировщике фирмы «Хейнкель»; о новом цельнометаллическом истребителе; о специальной броне, предохраняющей самолет от пуль и осколков снарядов; об огнеметном танке, о зажигательной жидкости. Леман также информировал советскую разведку о том, что на 18 судоверфях Германии начато строительство подводных лодок, предназначенных для операций на Балтике и на Северном море[172].

Даже когда 1 января 1936 г. новым начальником административно-правового управления СД стал Вернер Бест[173], Леман, который перешел в отдел «III-D» – «Контрразведывательные операции и прочие вопросы контрразведывательного характера в отношении противника: Советский Союз», возглавляемый криминальным комиссаром Артуром Феннером[174], продолжал свою разведывательную работу в пользу НКВД.

Поток поступавшей от «Брайтенбаха» информации застопорился лишь в 1936 г., когда в гестапо поступил донос, согласно которому Леман якобы на рубеже 20-х – 30-х годов придерживался антифашистских убеждений. Было проведено служебное расследование, ознакомившись с результатами которого Мюллер вынес вердикт: прекратить дело «за недоказанностью вины». Однако через несколько недель произошел трагикомический случай. Арестованная гестапо некая фрау Дильтей заявила, что советское торгпредство имеет в гестапо своего человека и его фамилия Леман. За «дядюшкой Вилли» в одну из суббот велось наружное наблюдение, о чем ему доверительно сообщил сослуживец – участник операции. Как рассказал впоследствии Леману Феннер, Дильтей сожительствовала с сотрудником гестапо – однофамильцем Лемана. Но тот изменил своей любовнице, которая из чувства мести и сделала ложный донос в полицию[175]. Подозрения с «дядюшки Вилли» были сняты.

В центральном аппарате гестапо работали, по меньшей мере, семь человек с фамилией Леман, из них трое – по имени Вилли. Один из них был в 1941 г. начальником группы отдела «IV-A» в ранге оберштурмбанфюрера СС (подполковника), другой в звании гауптштурмфюрера СС (капитана) служил в отделе «IV-B2». С последним в исторической литературе часто путают Вилли Лемана – «Брайтенбаха»[176], который имел лишь эсесовский чин унтерштурмфюрера, что соответствует общевоинскому званию лейтенанта[177].

Чтобы окончательно рассеять все подозрения, «дядюшка Вилли» 1 мая 1937 г. вступил в НСДАП, получив членский номер 5 920 162[178].

После этого «Брайтенбах» продолжил свою разведывательную работу в пользу СССР. Особую ценность для Москвы имели секретные материалы о новых вооружениях вермахта: танках, боевых самолетах, подводных лодках и даже о химическом оружии.

Леман сообщил об особых мерах режима секретности, введенных гестапо для охраны государственной тайны в области разработки и производства новых видов вооружений. Однако эти меры не помешали ему продолжать добывать секретную информацию о военном потенциале Германии. От Лемана советская разведка узнала, что в Наундорфе (Силезия) на заводе фирмы «Браваг» под личным наблюдением Геринга проводятся секретные опыты по изготовлению бензина из бурого угля. Эта информация указывала на то, что, готовясь к войне, Германия искала заменитель нефти, которой ей остро не хватало. В ноябре 1936 г. Леман сообщил о каналах переброски немецкого вооружения в Испанию для Франко. В феврале 1937 г. он передал информацию о строительстве нового секретного завода по производству боевых отравляющих веществ[179].

Эти и другие сообщения «Брайтенбаха» о германских вооруженных силах, их структуре, личном составе, оснащении и вооружении разведка НКВД получала с начала 1935 г. в рамках операции «Шлем». Леман снял копию с секретной инструкции, в которой перечислялись 14 видов новейшего вооружения, разрабатываемого для вермахта[180]. В 1937 г. Леман даже передал Зарубину экземпляр доклада «Об организации национальной обороны Германии», имевшего гриф «Особой важности, только для высшего руководства»[181].

Сталинские «чистки» негативно сказались на деятельности Лемана. Зарубин, единственный кадровый советский разведчик в Берлине, который лично знал «Брайтенбаха», был в начале 1937 г. отозван в Москву, где был обвинен в сотрудничестве с гестапо и едва избежал расстрела. В итоге Зарубин был разжалован и назначен на незначительную должность в центральном аппарате разведки. Связь с Леманом теперь поддерживала «Клеменс». Под этим псевдонимом скрывалась некая американка, имя которой до сих пор не известно историкам. По профессии она была фотограф. В ее квартире производилась пересъемка разведывательного материала, добытого Леманом. Затем пленку забирал шеф легальной резидентуры НКВД в Германии Александр Агаянц, который и переправлял ее в Москву. Но, так как ни «Клеменс», ни Агаянц не владели немецким языком в той мере, которая была необходима для квалифицированной постановки перед Леманом разведывательных задач, качество поставляемой «Брайтенбахом» информации заметно снизилось.

После того, как в декабре 1938 г. Агаянц скоропостижно скончался в берлинский клинике Шарите во время хирургической операции, контакт советских спецслужб с «Брайтенбахом» полностью прекратился. Леман, крайне обеспокоенный создавшейся ситуацией, писал: «Как раз когда я мог бы заключать хорошие сделки, тамошняя фирма совершенно непонятным для меня образом перестала интересоваться деловой связью со мной»[182]. К этому времени материалы «Брайтенбаха» и переданные им советской разведке секретные документы составляли, по меньшей мере, 14 томов[183].

А. И. Агаянц

Советской внешней разведке, серьезно ослабленной сталинскими репрессиями (из 450 сотрудников ИНО, включая и загранаппарат, в 1937–1938 гг. были репрессированы 275)[184], в 1939 г. не удалось восстановить связь с «Брайтенбахом». В конце июня 1940 г. Леман был вынужден совершить крайне рискованный шаг. Он опустил в почтовый ящик советского полпредства в Берлине адресованное военному атташе письмо, в котором просил возобновить с ним контакт. «В ином случае продолжение моей работы в гестапо становится бессмысленным», – писал он[185].

Таким образом, Леман восстановил разорванную связь, «прекрасно сознавая, что в случае разоблачения ему грозит не увольнение со службы, не тюрьма, а мучительные пытки в подвалах своего ведомства и неминуемая казнь. Такой судьбой никого ни за какие деньги не соблазнишь. К тому же Леман был человеком в годах, без юношеской экзальтации и романтизма, он все прекрасно понимал и шел на смертельный риск совершенно осознанно»[186].

НКВД незамедлительно направил в Берлин опытного разведчика Александра Короткова, действовавшего под именем 3-го секретаря советского посольства Александра Эрдберга. Коротков не только восстановил с прерванный контакт с Леманом, но и стал «оператором» берлинской группы «Красной капеллы», возглавляемой Харро Шульце-Бойзеном и Арвидом Харнаком.

9 сентября 1940 г. нарком внутренних дел СССР Л. П. Берия лично направил Короткову указания о направлениях работы с Леманом: «Никаких специальных заданий Брайтенбаху давать не следует, а нужно брать пока все, что находится в непосредственных его возможностях и, кроме того, то, что будет знать о работе разных разведок против СССР, в виде документов, не подлежащих возврату, и личных докладов источника»[187].

Сначала «Брайтенбах» поставлял материал о созданном в 1939 г. РСХА. Как сотрудник регистратуры отдела «IV-E1», занимавшегося общими вопросами контрразведки, Леман обеспечивал советские спецслужбы внутренней информацией, исходившей из аппарата органов безопасности рейха. Например, 10 июня 1941 г. на стол Берии лег добытый Леманом доклад «О советской подрывной деятельности против Германии», который несколькими днями ранее шеф СД Гейдрих представил Гитлеру. Из этого документа следовало, что германская контрразведка не имела подробного представления о советских разведывательных операциях в рейхе[188].

То, что германская контрразведка на самом деле мало знала о деятельности советской разведки, свидетельствовал тот факт, что «дядюшка Вилли» не только оставался вне подозрений, но и был на хорошем счету у начальства. Когда четырем офицерам РСХА, которые были признаны лучшими сотрудниками этого учреждения, были вручены портреты фюрера с его автографом и почетные грамоты, среди награжденных был Вилли Леман[189].

Леман регулярно снабжал Короткова, а с начала 1941 г. своего нового «оператора» Журавлева, материалами о предстоящем нападении Германии на СССР. Аналогичные сообщения поступали в Москву и из других источников, в частности от «Красной капеллы»[190]. 15 марта 1941 г. берлинской резидентуре НКГБ было поручено проверить через «Брайтенбаха» информацию «Корсиканца» о подготовке германского нападения на СССР[191]. Информация подтвердилась.

«Брайтенбах» передал, что в абвере в срочном порядке укрепляют подразделение для работы против России, а в госаппарате проводятся мобилизационные мероприятия. Но Москва придавала мало значения этим сообщениям.

В конце концов, 19 июня 1941 г. «Брайтенбах» вопреки всем правилам конспирации позвонил по телефону прямо в советское полпредство и потребовал немедленной встречи с Журавлевым. Вечером 19 июня на окраине Берлина состоялась встреча Журавлева Леманом, ставшая последней. Леман сообщил, что германское нападение на СССР начнется 22 июня 1941 г. в 3 часа утра[192]. В тот же вечер эта важнейшая информация телеграфом через полпреда В. Г. Деканозова, что обеспечивало ее срочное прохождение, была передана в Москву[193].

Но предупреждение «Брайтенбаха», как и другие аналогичные сигналы, не произвело впечатления на Сталина, считавшего, что летом 1941 г. Германия на СССР не нападет, а информация о подготовке этого нападения является возможной провокацией[194].

Утром 22 июня 1941 г. войска охранного батальона СС оцепили здание советского полпредства на улице Унтер-ден-Линден в Берлине. Контакты советской разведки с «Брайтенбахом» прекратилась окончательно. Все попытки восстановить с ним связь потерпели неудачу и, в конце концов, привели аресту Лемана[195].

В ночь с 4 на 5 августа 1942 г. под Брянском в районе действий партизан с борта советского дальнего бомбардировщика совершили прыжки с парашютами немецкие антифашисты – бывшие солдаты вермахта, перешедшие на сторону Красной армии, «Франц» (Альберт Хёсслер) и «Бек» (Роберт Барт)[196], оснащенные радиопередатчиками дальнего радиуса действия, батареями, шифровальными блокнотами. Они должны были под видом немецких солдат-отпускников через Белоруссию и Польшу проникнуть в Германию и выполнить ответственное спецзадание[197]. Барт направлялся на связь с «Брайтенбахом»; план-задание для «Бека» было утверждено лично Берией[198].

В десятых числах августа 1942 г. Барт и Хёсслер благополучно прибыли в Берлин. Но вскоре последовал провал: они были выслежены гестапо. Тайная полиция брала на учет всех пропавших без вести солдат и дезертиров, контролировала места их возможного появления в Германии. К тому же, «немцы уже держали под наблюдением группу, на связь с которой они были посланы»[199]. Группой, на связь с которой направлялся Хёсслер, была «Красная капелла». В конце сентября 1942 г. Хёсслер был арестован.

9 октября 1942 г., после того, как он передал в Москву три радиограммы подряд, в руки гестапо попал Барт. Он был арестован у постели больной жены, предусмотрительно помещенной в частную клинику, сотрудники которой были осведомителями гестапо[200].

Если Хёсслер отверг любое сотрудничество с германской контрразведкой, то Барта ей удалось «перевербовать». Эксперт РСХА Томас Амплетцер использовал Барта в радиоиграх против Москвы. Однако Барт 14 октября 1942 г. передал в Центр условный знак, означавший, что он работает под контролем противника. Согласно российской версии, «Центр по техническим причинам не смог его принять, и работа с агентом велась так, как если бы «Бек» находится на свободе»[201].

В конце октября 1942 г. руководство советской внешней разведки обратилось в центр радиосвязи за разъяснениями. Радиоцентр ответил, что «радиосвязь с корреспондентом 4–24 («Бек») проходила чрезвычайно напряженно по причине слабой его слышимости и плохой работе на ключе, вследствие чего прием каждой группы цифр радиограммы производился по нескольку раз. Установить точно, давал ли корреспондент повторения групп в смысле его работы под диктовку или же по причине плохого радиоприема невозможно»[202].

Анализ этого случая, проведенный в начале 1943 г., показал, что Барт 14 октября 1942 г. «работал в эфире неуверенно, не объявлял группы зашифрованного текста при их повторении и давал другие группы знаков. Можно предположить, что он таким образом предупреждал Центр, как было условлено, о том, что работал на рации под контролем германской контрразведки»[203]. Однако сотрудники радиоцентра не обратили внимания на сигнал Барта. На запрос внешней разведки они дали ответ, что, по их мнению, сигнал тревоги, поданный корреспондентом, «неудачен», особенно в виду слабой его слышимости. Вместе с тем «неизвестно, предупредила ли внешняя разведка радиоцентр о том, чтобы он фиксировал случаи поступления радиограмм с какими-либо отклонениями от принятых параметров»[204].

В итоге оплошность и бюрократическая неразбериха в Центре стоила жизни и Леману и Барту. Центр, полагая, что операция идет по плану, 4 декабря 1942 г. радировал «Беку» пароль для встречи с «Брайтенбахом», а также его адрес и номер телефона.

11 декабря 1942 г. в Москве получили радиограмму «Бека» о том, что он якобы разговаривал с «Брайтенбахом» по телефону, обменялся с ним паролями, но на следующий день тот на встречу не явился. При повторном звонке к телефону подошла жена, сказавшая, что мужа нет дома[205].

После окончания войны «Бек» был арестован англичанами, передан Советскому Союзу и доставлен в Москву. В ноябре 1945 г. Особое совещание приговорило его к расстрелу[206]. В справке для Особого совещания из его личного дела сказано, что он «по заданию гестапо с 14.10.42 г. по 12.04.44 г. поддерживал связь с Москвой по радио, передавая сообщения под диктовку сотрудников гестапо, в результате чего в декабре 1942 года был арестован и расстрелян агент органов НКГБ 201-й, т. е. «Брайтенбах»»[207].

Утром 11 декабря 1942 г. квартирный телефон Лемана № 44–36-42 зазвонил. Леман снял трубку. Неизвестный ему голос на другом конце провода назвал пароль и назначил встречу. Когда через несколько минут Леман вышел из своей квартиры по Пренцлауэр-аллее 137, он был арестован[208]. После допросов, которыми руководил лично шеф гестапо Мюллер, «Брайтенбах» в конце декабря 1942 г. был расстрелян.

В октябре 1969 г. Президиум Верховного Совета СССР за вклад в борьбу против фашизма наградил военными орденами группу участников немецкого Сопротивления[209]. На состоявшейся в декабре 1969 г. в столице ГДР церемонии вручения «высоких советских боевых наград родственникам погибших в гитлеровских застенках героев-антифашистов» присутствовала и вдова Лемана. «Имена благородных и храбрых борцов немецкого антифашистского Сопротивления навечно останутся в памяти не только немецкого народа, но и народов Советского Союза и всего свободолюбивого человечества», – торжественно произнес советский посол в ГДР П. А. Абрасимов[210].

Но советского боевого ордена Вилли Леман не удостоился. Марте Леман был вручен ценный подарок – золотые часы с надписью: «На память от советских друзей»[211]. До декабря 1969 г. Марта Леман ничего не знала о том, что ее муж был советским разведчиком.

Борис Хавкин

Жизнь и бессмертие Альты

Немка Ильзе Штёбе, постоянно рискуя жизнью, работала на советскую военную разведку с 1931 года вплоть до своего ареста гестапо в 1942 году. Нацисты казнили её на гильотине – обычно эту варварскую казнь приберегали для личных врагов Гитлера или особо опасных противников Третьего рейха. Когда она взошла на эшафот, ей исполнился всего 31 год.

Ильзе Штёбе

Кто же была эта красивая и талантливая женщина, любившая нашу страну как свою вторую родину? О ней написаны сотни статей и книг, но всё равно в её жизни есть множество неисследованных моментов. Эти пробелы мы попытаемся восполнить.

Особенно важно сделать это сейчас, в канун предстоящего юбилея Победы, чтобы воздать дань памяти человеку, отдавшему жизнь ради великой цели.

Ильзе Фрида Гертруд Штёбе родилась в Берлине 17 мая 1911 года. У её матери (урождённой Фриды Шуман) это был второй брак. Однако Фриде и со вторым мужем не повезло: он ушёл из семьи, а Ильзе и её сводный брат Курт остались с матерью. Оба они – сестра и брат, проживая в «красном» районе немецкой столицы Лихтенберге, с юношеских лет придерживались левых взглядов. Курт стал членом Компартии Германии (КПГ) в 1930 году. Есть предположение, что Ильзе в 1929 году также вступила в партию, однако партийного билета на её имя до сих пор не обнаружено. Экономический кризис 1929 года больно ударил по семье Штёбе. Ильзе не на что было учиться в гимназии, какое-то время она посещала городской «Лицей Цецилии», однако вскоре пришлось оставить и его. Единственное, на что можно было рассчитывать, – это бесплатная так называемая народная школа, после окончания которой девушка поступила на курсы машинисток- стенографисток. Получив специальность, Ильзе в 1929 году смогла устроиться в престижный в то время издательский дом Рудольфа Мосса[212]. Его газеты придерживались либеральных взглядов, их ненавидели поднимавшие голову нацисты, которых к тому же не устраивало и то, что Мосс был евреем. Сначала девушка работала в рекламном отделе, затем секретарём главного редактора популярной газеты «Берлинер Тагеблатт» – весьма известного в Германии писателя и журналиста Теодора Вольфа[213], ярого противника германского милитаризма, одного из основателей Немецкой демократической партии, главной буржуазной либеральной партии, поддерживавшей Веймарскую республику[214].

После поджога нацистами рейхстага в феврале 1933 года и запрета КПГ Вольф бежал в Швейцарию, затем перебрался во Францию.

О том, что Вольф с большой симпатией относился к своей молодой сотруднице, быстро делавшей под его патронатом журналистскую карьеру, говорит хотя бы тот факт, что именно ей он посвятил свой последний роман «Пловчиха» (1937 г.)[215].

Вот её словесный портрет: «Она обладала хорошей фигурой, светло-каштановыми спадающими волнами волосами и тёмными глазами. И вела она себя, если не становилась на минуту весёлой школьницей или не впадала в моменты безудержной радости, не знавшей границ, как настоящая дама, имевшая прирождённую склонность к хорошим манерам»[216]. Автор хотел экранизировать роман, но не успел. После разгрома Франции в 1940 году он был арестован в Ницце итальянскими оккупационными властями и выдан немцам. 23 сентября 1943 года Вольф умер в концлагере Заксенхаузен. Однако Ильзе успела повидаться с Вольфом ещё в Париже, где он подарил ей «её» книгу.

В газете Ильзе познакомилась с талантливым журналистом Рудольфом Херрнштадтом (Геррнштадт), выходцем из зажиточной еврейской семьи, мечтавшим стать писателем. Симпатизировавший, как и Ильзе, коммунистам, Рудольф в 1930 году вступил в КПГ, где числился в нелегальной структуре под именем Фридриха Брокмана. С того же времени он стал добровольно работать на советскую военную разведку, получив псевдоним Арбин. Контакт с Центром – Разведывательным управлением (РУ) Генерального штаба РККА был установлен через руководителя тайного аппарата КПГ Вилли Мюнценберга. В Праге, куда Рудольф отправился в качестве корреспондента «Берлинер Тагеблатт», на него «вышел» чешский коммунист Людвиг Фрейка (Людвиг Фройнд), познакомивший Арбина с советским «товарищем Альбертом» из РУ. Тот переадресовал Херрнштадта сначала в резидентуру в Вене, видимо для проверки, а уж оттуда Рудольфа передали на связь резиденту РУ в Берлине О. А. Стигге.

Рудольф Херрнштадт

Именно Херрнштадт, с которым, по словам Курта, Ильзе была помолвлена, привлёк её в 1930 году к работе на советскую военную разведку. В Москве Штёбе сначала дали мужской псевдоним Арним. И Рудольф, и Ильзе работали на СССР по идейным мотивам. Они прекрасно понимали, что по-настоящему непримиримым противником нацистов являлся лишь Советский Союз. Отсюда следовал логичный вывод – помощь СССР приведёт к разгрому нацизма. Заметим, что исходя из точно таких же соображений, в 1930-е годы стал сотрудничать с советской разведкой и потомственный британский аристократ Ким Филби, а также десятки людей из «высшего общества» по всему миру.

В июне – ноябре 1930 года Рудольф находился в командировке в Праге, и Ильзе пришлось напрямую контактировать с резидентом Центра в Берлине Яковом Брониным, имевшим псевдоним Абрам[217]. Херрнштадт представил Бронина своей невесте как «доктора Боша». Свои первые впечатления от встречи с Ильзе Бронин описал следующим образом: «Когда я её впервые встретил, ей шёл двадцать первый год. Стройная, выше среднего роста, с правильными чертами продолговатого лица и живыми серыми глазами, она была, бесспорно, красивой женщиной. На неё обращали внимание, потому что у неё были заметные черты сходства с популярной тогда в Германии киноактрисой Бригиттой Хелм».

Характеризуя позднее нового сотрудника, Бронин сообщал в Москву: «Беспартийная. Симпатизирует коммунистической партии. Работает с нами по убеждению. По профессии секретарь-машинистка главного редактора “Берлинер Тагеблатт” Теодора Вольфа. Связи ограничены составом редакционных работников. Главная связь – хорошие отношения с Вольфом, который ей доверяет и многое рассказывает»[218].

В Центре сначала полагали, что задача Ильзе будет заключаться лишь в помощи Рудольфу, но, по достоинству оценив острый ум и аналитические способности девушки, стали думать о её самостоятельной роли. В 1932 году представился случай внедрить Ильзе в немецкую военную разведку, но в конце концов решили не рисковать: уж очень серьёзную проверку проходили кандидаты на службу в абвере.

После эмиграции Вольфа Ильзе лишилась своего главного источника информации. Что касается Херрнштадта, то он в это время находился в качестве корреспондента в Москве, где кураторы из РУ рекомендовали ему писать побольше статей антисоветского содержания, чтобы заслужить доверие новых берлинских властей. Кстати, этому способствовала и «высылка» Херрнштадта из Москвы в качестве адекватного ответа на недопущение журналистов «Правды» и «Известий» на процесс в Лейпциге, где судили лидера болгарских коммунистов Георгия Димитрова. Херрнштадт вернулся в Варшаву: там он работал корреспондентом нескольких немецких газет.

Между тем в самой Германии нацисты начали с удвоенной силой преследовать инакомыслящих, прежде всего коммунистов. Попал в эту мясорубку и сводный брат Ильзе Курт: штурмовики из СА арестовали его и зверски избили, сломав челюсть. Три месяца Курт пролежал в больнице. Гестапо подбиралось и к Ильзе, но компромата на неё не находилось. После бегства Вольфа Штёбе переехала в Бреслау и устроилась на работу в газету «Бреслауэр Нойесте Нахрихтен». Чтобы «понравиться» нацистам, Ильзе начинает писать статьи о «бесправном» положении немцев в странах Восточной Европы. Она пытается устроиться корреспондентом немецких газет в Бухаресте, но безуспешно – её не берут без журналистского образования.

В это время Штёбе по заданию Стигги, несмотря на плохое состояние здоровья, посещает в качестве курьера различные европейские страны – Австрию, Швейцарию, Францию, Италию, Польшу, Румынию, Чехословакию[219]. Одна из командировок в Прагу заканчивается международным скандалом, который, как ни странно, идёт разведчице на пользу. Дело в том, что газета «Лидове листы» заподозрила Ильзе Штёбе в сотрудничестве с фашистами, о чём и опубликовала заметку «Красивая дама из Берлина – сообщница гестаповского агента Бертольда». Правда, 9 ноября 1935 года газета извинились перед Штёбе, скандал замяли, но Центр решил командировки в Чехословакию прекратить. Для девушки это был удар: во время посещения Чехословакии она иногда встречалась с Херрнштадтом.

В июле 1936 года во время летних Олимпийских игр в Берлине Ильзе познакомилась с богатым швейцарцем, главным редактором газеты «Тургауэр Цайтунг» Рудольфом Хубером, который был старше её на 12 лет. Они начали встречаться. Хубер, очарованный умной и красивой девушкой, предложил ей руку и сердце. Ильзе могла принять предложение и уехать в спокойную, сытую, нейтральную Швейцарию, но она решила продолжить борьбу. В 1938 году Хубер серьёзно заболел, и Ильзе навещала его в Швейцарии. 7 января 1940 года он скончался у неё на руках. Позднее Ильзе вспоминала, что последние мысли и слова Хубера адресовались ей. Впрочем, не только слова.

Хубер оставил Ильзе практически всё своё имущество. Он писал в завещании, что с радостью назвал бы Ильзе своей женой[220]. Родственники Хубера всеми силами старались не допустить, чтобы наследство уплыло в чужие руки, и написали на Ильзе анонимку в полицию, обвинив её в шпионаже в пользу Польши. Чтобы не раздувать скандал, Ильзе вернула издательский дом семье Хубера, однако загородный особняк, судя по кадастровым записям, остался за ней. Впрочем, жить ей в нём не довелось.

В ноябре 1935 года Центр направил разведчицу в Варшаву на помощь, а в случае необходимости, и на замену Херрнштадту, который вот-вот мог лишиться работы. Дело в том, что министерство пропаганды Геббельса потребовало увольнения всех журналистов евреев, но посол Германии в Польше фон Мольтке, как многие немецкие аристократы недолюбливавший «выскочек-нацистов», ценил Херрнштадта и не спешил выполнять геббельсовские указы. Однако в марте 1936 года «Берлинер Тагеблатт» все же вынуждена была Рудольфа уволить.

Над Ильзе также нависли неприятности. Кроме швейцарских, она хотела работать и на германские газеты, что значительно улучшило бы их с Рудольфом материальное положение, но то же ведомство Геббельса, несмотря на ходатайство пресс-атташе германского посольства в Варшаве, не только отказало в этой просьбе, но и предписало установить наблюдение за Штёбе, писавшей для запрещённых в рейхе швейцарских газет.

Тем не менее журналистка не сдаётся. В феврале 1938 года она обращается к известному нацисту Э. Кульшевски, представителю Германского союза прессы[221] в Варшаве, с просьбой помочь ей по материальным соображениям перейти на работу в немецкую газету. Как ни странно, Кульшевски помог. Когда немецкая газета «Франкфуртер Генеральанцайгер» стала подыскивать корреспондента в Варшаве, посольство и местная организация НСДАП рекомендовали Штёбе. Причём парторганизация нацистов даже похвалила её за работу на швейцарские «немецкоговорящие газеты»: она, мол, распространяет через них нужную Германии точку зрения на положение в Польше.

Такая симпатия местной организации НСДАП во многом объяснялась тем, что Ильзе в начале 1939 года «согласилась» занять в ней пост референта по культурным вопросам. Её задача заключалась обычно в том, чтобы помогать выступавшим на партийных собраниях секретаршам и жёнам сотрудников посольства Германии грамотно и в нужном направлении излагать свои мысли. «Общественная работа» себя оправдала, и в марте 1939 года Ильзе стала корреспондентом сразу трёх немецких газет. А уже 19 мая «Франкфуртер Генеральанцайгер» поместила на первой полосе материал своей варшавской корреспондентки «Польша нервничает» за подписью «И. Шт.».

Между тем Херрнштадт не сидел сложа руки. За несколько месяцев он смог создать в Варшаве сильную советскую нелегальную резидентуру, куда входили советник германского посольства в Варшаве Рудольф фон Шелиа (Шелия)[222], дипломат Герхард Кегель под грифом «ХВЦ», журналист Курт Велькиш (Велкиш) («АВС»), его жена Маргарита Велькиш («ЛЦЛ»). Конечно, сюда входила и Ильзе Штёбе, которой теперь дали псевдоним Альта.

Ильзе готовила для Центра аналитические материалы на базе сведений, собранных резидентурой, в том числе и ею самой. Около 30 её материалов получили в Москве очень высокую оценку. Например, 7 мая 1939 года она сообщила о планах Германии по отношению к Украине в случае начала германо-польской войны: Гитлер опасается России и поэтому намерен заверить её в том, что не допустит создания на бывших польских землях самостоятельного украинского государства[223].