Чекисты, оккультисты и Шамбала

О первом своем допросе у следователя Вырубова ничего не рассказывает. Однако ей запомнился допрос, на который ее вызвали 11 ноября, когда она вновь оказалась на Гороховой.

«Допрашивали двое, один из них еврей; назвался он Владимировым. Около часу кричали они на меня с ужасной злобой, уверяя, что я состою в немецкой организации, что у меня какие-то замыслы против чека, что я опасная контрреволюционерка и что меня непременно расстреляют, как и всех „буржуев“, так как политика большевиков — „уничтожение“ интеллигенции и т. д. Я старалась не терять самообладания, видя, что предо мною душевнобольные. Но вдруг после того, как они в течение часа вдоволь накричались, они стали мягче и начали допрос о царе, Распутине и т. д. Я заявила им, что настолько измучена, что не в состоянии больше говорить. Тут они стали извиняться, что „долго держали“. Вернувшись, я упала на грязную кровать; допрос продолжался три часа»[125].

А затем — всего через час — произошло чудо. В камеру зашел солдат и крикнул: «Танеева! С вещами на свободу!» Подобная счастливая развязка наводит на мысль, что рвение следователей было показным, как неотъемлемая часть обязательного чекистского ритуала, призванного устрашить врагов революции, показать им всесилие новой власти.

Мы знаем и еще об одном уголовном деле, которое вел Владимиров в 1918–1919 гг. Это дело о двух английских офицерах, Гарольде Рейнере и Джефри Гарри Тернере, обвинявшихся «в заговоре и в покушении» на М.С. Урицкого — председателя ПЧК между мартом и августом 1918-го. Эти офицеры, как «враги РСФСР», были приговорены к расстрелу 26 января 1919-го. Впрочем, Тернеру удалось избежать большевистского возмездия — в начале марта он умер от тифа в тюремной больнице[126].

Много лет спустя (в 1927 г.) Владимиров будет утверждать на допросе, что дело английских шпионов попало к нему в руки «совершенно случайно». Большевики арестовали Тернера и Рейнера при попытке перейти через советско-финскую границу и доставили на Гороховую. «[Я] вел это дело примерно недели две и настаивал на применении к перебежчикам ВМН. Закончить это дело мне не удалось. Я уволился из ЧК, и дело было передано в Президиум»[127]. Однако затем произошло невероятное — «дело Тернера — Рейнера» неожиданно пропало из ЧК, что, по мнению следователя, допрашивавшего Владимирова, косвенно уличало его в причастности к пропаже. И для таких подозрений действительно имелись некоторые основания. Незадолго до того, как Владимиров уволился (или был уволен) из «органов», в начале 1919 г., к нему на Гороховую пришла супруга Тернера, эстонка Фрида Лесман, чтобы узнать о судьбе мужа. Позднее они опять — «случайно» — встретились на улице, разговорились и, как кажется, понравились друг другу. Владимиров стал бывать у Лесман на ее квартире на Миллионной, где часто собиралась артистическая публика. Роман бывшего чекиста с женой английского «шпиона» продолжался несколько месяцев, пока в апреле 1919 г. Фрида Лесман не сбежала в Финляндию. Знакомство с Лесман, однако, не прошло для Владимирова бесследно — в 1927 г., в период обострения советско-английских отношений, он сам по иронии судьбы оказался на скамье подсудимых с клеймом английского «шпиона», пособника Тернера и Лесман!

Подводя итоги недолгой службы Владимирова на Гороховой, следует сказать, что он все-таки не был типичным чекистом эпохи красного террора. Очевидное отсутствие классового чутья и интеллигентность не позволили ему прижиться в этом учреждении, стоявшем на страже завоеваний пролетариата. В архиве Владимирова сохранилось несколько писем этого периода, авторы которых обращаются к нему с просьбами о помощи. Так, член правления Толстовского общества и помощник хранителя музея Л.Н. Толстого в Москве В.Ф. Булгаков просит «доброго» Константина Константиновича посодействовать в освобождении Г.Ф. Флеера, арестованного ЧК[128]. А Василий Иванович Немирович-Данченко, писатель и масон (брат знаменитого основателя МХАТа Владимира Ивановича Немировича-Данченко), обращается с просьбой о выдаче охранной грамоты для своей коллекции оружия на случай возможного обыска[129]. Вполне возможно, что Владимирову при его природном добросердечии за время работы в ПЧК и доводилось помогать людям и даже спасать кого-то от смерти, но тот же Владимиров, как мы уже знаем, легко мог подвести человека под расстрельную статью.

Есть, однако, одно загадочное обстоятельство, связанное с Владимировым, которое нуждается в объяснении. Каким образом в его личный архив попали многочисленные материалы, относящиеся к деятельности РТО, — автографы (!) рукописей А.А. Каменской («Альбы»), С.В. Герье и других теософов? Известно, что Каменская вместе с членами Совета РГО Ц.Л. Гельмбольдт и В.Н. Пушкиной бежала в Финляндию летом 1921 г. — наиболее простой способ эмиграции в то время. Можно предположить, что накануне побега председательница теософического общества передала какую-то часть своего архива на хранение Владимирову. Но можно предположить и другое — архив Каменской был конфискован чекистами при обыске ее квартиры, отправлен на Гороховую и там благополучно перекочевал в руки Владимирова, который, возможно, даже вел дело «Альбы». Таким образом к Владимирову и попали черновики статей, конспекты лекций и записные книжки главной российской теософки. Подобное объяснение кажется более вероятным, тем более что Владимиров не принадлежал к ближайшему окружению Каменской и едва ли мог рассчитывать на столь большое доверие с ее стороны.

Итак, пути Владимирова и Барченко пересеклись в 18-м. Константин Константинович начал захаживать на квартиру к своему новому знакомому, один или с кем-нибудь из своих многочисленных друзей. Тем для бесед, представлявших взаимный интерес, у Владимирова и Барченко было предостаточно, и потому их отношения вскоре становятся вполне дружескими и доверительными. Владимиров, вероятно, даже помогал Барченко в подборе материалов по «древнему естествознанию» — одалживал ему книги из своей прекрасной библиотеки.

Довольно неожиданно — по-видимому, уже после знакомства с Владимировым — Барченко вызвали в ЧК: кто-то донес о его «контрреволюционных высказываниях». На Гороховой Александра Васильевича допрашивали два следователя, которые вели себя как-то странно, совсем не по-чекистски: говорили, что не верят доносу, чрезвычайно интересовались его работой и даже просили разрешения бывать у него. Это были эстонцы Эдуард Морицевич Отто и Александр Юрьевич Рикс, товарищи Владимирова по службе. Для справки: Э.М. Отто (р. 1884), член РКП(б) с 1906 г.; работал в ПЧК с февраля 1918-го по декабрь 1922 г. А.Ю. Рикс (р. 1889), член РКП(б) с 1905 г.; в ПЧК — с июня 1918-го по февраль 1923 г. Известно, что оба следователя вели поначалу дело поэта-террориста Леонида Каннегисера, убийцы М.С. Урицкого, но были отстранены от расследования Н.К. Антиповым за «антисемитские настроения» и уволены из ЧК: оба считали, что убийство Урицкого — дело рук сионистов и бундовцев. В 1919, однако, Отто и Рикса снова приняли на службу в ЧК[130]. Кроме того, Отто, наряду с Викманом и Владимировым, упоминались Вырубовой в числе следователей, допрашивавших ее на Гороховой осенью 18-го.[131]

Войдя в доверие к Барченко, чекисты Отто и Рикс, как и Владимиров, станут часто навещать его и оказывать ему — в силу своих возможностей — некоторые услуги, что позволит А.В. Барченко говорить о них как о своих покровителях.

3. С красными моряками в Шамбалу

В 1918 г. судьба свела Барченко еще с одним интересным человеком, который вскоре стал его верным помощником и другом. Это ученый-астроном Александр Александрович Кондиайн (Кондиайни). Родился он в Петербурге в 1889 г. Окончил классическую гимназию и затем физико-математический факультет университета (приблизительно в 1911 г.). В дальнейшем более 10 лет активно сотрудничал с Русским Обществом Любителей Мироведения (РОЛМ), членом которого стал еще в студенческую пору.

Общество с таким названием возникло в 1909 г. с целью объединения любителей естественных и физико-математических наук, оказания им содействия, а также распространения естественно-научных знаний в широких слоях населения. Возглавил его знаменитый народоволец и социокосмист Н.А. Морозов (1854–1946), автор популярных книг «История возникновения Апокалипсиса» (1907) и «В поисках философского камня» (1909). С самого начала деятельности Общество уделяло преимущественное внимание астрономическим исследованиям, и потому его костяк составляли в основном астрономы — профессионалы и любители. Уже в 1910 г. после передачи обществу «Мироведения» университетом большого 175-мм телескопа-рефрактора Мерца А.А. Кондиайн активно помогал М.Я. Мошонкину в его установке в обсерватории Тенишевского училища (Моховая, д. 35), а затем в качестве астронома-наблюдателя вместе с Мошонкиным и С.Г. Натансоном начал проводить регулярные наблюдения и фотографировать небесные объекты. Здесь надо сказать, что фотография увлекала молодого ученого в не меньшей степени, чем астрономия, особенно цветная фотография (хроматография), которая в то время делала первые шаги. Известно, что для фотографирования светил Кондиайн и заведующий обсерваторией Мошонкин изготовили серию цветных светофильтров, охватывающих полный спектр.

Первые серьезные работы в обсерватории начались осенью 1911 г. с наблюдения и фотографирования через светофильтры яркой кометы, только что открытой американцем В. Бруксом. Полученные снимки в количестве 22 штук были обработаны Кондиайном, а результаты работ доложены на общем собрании мироведов 15 ноября. Сообщение ученого вызвало большой интерес, о чем свидетельствует публикация его доклада в журнале Общества[132]. В начале 1912 г. Кондиайна утвердили в должности астронома-наблюдателя сроком еще на два года. Отметим, кстати, что работа астрономической секции мироведов проходила под непосредственным руководством известного ученого, сотрудника Пулковской обсерватории Г.А. Тихова. Тогда же Александр Александрович был избран членом совета РОЛМ и введен в состав редакционной коллегии для издания журнала Общества («Известия РОЛМ»), а также назначен секретарем только что созданной фотографической секции.

В годы мировой войны Кондиайну пришлось прервать свои исследования по причине переноса большого телескопа и других инструментов в здание Петроградской биологической лаборатории (Английский пр., 32), где началось строительство новой обсерватории общества. Насколько можно судить по публикациям в «Известиях РОЛМ», в 1915–1918 гг. Александр Александрович занимался в основном наблюдениями атмосферных явлений (солнечные «гало», зодиакальный свет и т. д.) и местных признаков погоды в Петербурге и его северных окрестностях, а также в Финляндии. В тот же период ученый работал некоторое время на метеорологической станции в Севастополе и, вероятно, где-то еще. В 1915 г. он опубликовал несколько популярных статей в журнале «Природа и люди» (в этом же журнале в 1910-е гг., как мы помним, печатался и Барченко). В целом остается неясным вопрос, чем Кондиайн зарабатывал себе на жизнь после окончания университета, поскольку общество «Мироведения» являлось сугубо общественной организацией. После революции основанная П.Ф. Лесгафтом Биологическая лаборатория была преобразована в Естественнонаучный институт его имени, который возглавил все тот же Н.А. Морозов, и тогда же (в 1918 г.) РОЛМ объединилось с астрономическим отделением института. Новая обсерватория общества открылась лишь в 1921 г., но о возобновлении Кондиайном работы нам ничего не известно. В то же время мы знаем, что в начале 1920-х он некоторое время работал в институте им. Лесгафта и одновременно в недавно созданном Оптическом институте[133].

Дополнительным штрихом к портрету Кондиайна могут служить сведения о его незаурядных лингвистических способностях и феноменальной памяти. По рассказу сына ученого О.А. Кондиайна, Александр Александрович владел многими языками, в том числе и таким экзотическим, как санскрит. Значит ли это, что ученый-астроном занимался изучением индийской философии — штудировал книги Макса Мюллера, Вивекананды и Рамачараки, модных в то время в России и на Западе авторов, и, быть может, даже мечтал подобно Владимирову совершить путешествие в Индию?

Интересно, что в 1914 г. на одном из общих заседаний мироведов выступил некто Б.Ф. Эйсурович — участник и руководитель научной экспедиции студентов бехтеревского Психоневрологического института в Индию и Цейлон. Докладчик рассказал, как с 400 рублями в кармане, но с огромным запасом молодой энергии и страстной жаждой знаний экскурсии удалось в течение 6 месяцев осмотреть почти весь Восток![134]. Не менее любопытен и тот факт, что общество «Мироведения», очевидно, под влиянием Н.А. Морозова, принадлежавшего к масонскому ордену «Великий Восток Франции» (ложа «Полярная звезда» в Петербурге), проявляло большой интерес к мифам и литературным памятникам древности, в которых сохранились ценные астрономические «указания», в частности, к священным книгам, таким, как Библия и Талмуд. Вот названия некоторых докладов, прочитанных в обществе на тему палеоастрономии: «Когда возникла Каббала» (Л. Филиппов, 1913), «Астральная основа христианского эзотеризма первых веков» (Д.О. Святский, 1914), «Зеленый луч в Древнем Египте» (А.А. Чикин, 1918), «Созвездия в Ветхом Завете» (Г.А. Тихов, 1918), «Зодиак в Ветхом и Новом Завете» (Д.О. Святский, 1918), «Астрономия и мифология» (Н.А. Морозов, 1920). Еще одна тема, живо интересовавшая мироведов, — это телепатическая передача мыслей. Таким образом, можно с уверенностью говорить, что годы, проведенные в тесном общении с мироведами, не только способствовали становлению Кондиайна как ученого, но и сыграли важную роль в его духовном формировании. Возможно, именно в эту пору зародился его интерес к эзотерическим знаниям древних цивилизаций.

После революции Кондиайн наряду с другими членами РОЛМ часто выступал с научно-популярными лекциями в помещении Тенишевского училища в Соляном городке и других местах Петрограда. Именно в Соляном городке в 1918 г. (или в начале 1919 г.) он и познакомился с Барченко. Тогда же на одной из лекций, прочитанных в обществе «Новый Человек» (особняк М.К. Покотиловой, Каменноостровский пр., 48), Александр Александрович Кондиайн встретился и со своей будущей женой, студенткой Вхутемаса Элеонорой Максимилиановной Месмахер, дочерью знаменитого петербургского архитектора М.Е. Месмахера. Она впоследствии вспоминала, что лекция Кондиайна называлась «Земля, как живой организм» и что в тот же день она познакомилась и с Барченко, который выступал с рассказом о «Древней науке». Целью общества «Новый Человек», возникшего еще до революции, было распространение идей, направленных на «преобразование духовной и физической природы человека», в соответствии с новыми течениями философской и научной мысли. Кроме устройства публичных лекций, общество занималось также издательской деятельностью — печатало книги западных и русских авторов на такие темы, как космическое сознание, четвертое измерение, индийская йога, реформа системы питания человека и т. п.

Горячо пропагандируемая Барченко теория о существовании в древнейшую эпоху цивилизации, обладавшей высочайшим уровнем научных знаний, необычайно увлекла Кондиайна. На почве общего интереса к таинственной «Древней науке» между ними завязались теплые дружеские отношения, а затем и научное сотрудничество, о котором мы расскажем подробнее в одной из последующих глав. Позднее Барченко даст своему другу шутливое прозвище Тамиил — так древние евреи называли падшего ангела, научившего людей астрономии, — которое станет его вторым — эзотерическим именем. Кондиайн ввел Барченко в круг мироведов, познакомил со своими коллегами — Н.А. Морозовым и др. 17 января 1920 г. Барченко прочитал в Обществе научный доклад об Атлантиде. Гипотеза о затонувшем в Атлантическом океане в доисторические времена огромном острове или даже континенте уже давно и широко дискутировалась в России не только теософами и оккультистами, но и весьма серьезными учеными. Достаточно сказать, что в 1924 г. в том же обществе «Мироведения» некто Г.Н. Фредерикс выступил с еще одним докладом на эту тему, который назывался «Атлантида и Ноев потоп». Что касается выступления Барченко, то «Журнал РОЛМ» отозвался на него следующими словами:

«В этом докладе, иллюстрированном многочисленными диапозитивами, диаграммами и рисунками, докладчик осветил вопрос о древнем мифе об Атлантиде с объективных точек зрения, географической, геологической, антропологической, этнографической. Из приводимых докладчиком доказательств, отчасти косвенных, могущих быть подвергнутыми критике, отчасти же более обоснованных с точки зрения науки, он приходил к заключению, что этот миф, указания на который имеются и в памятниках древней письменности, в священном писании, у авторов греческих, римских и др., имеет под собой более или менее твердую почву достоверности»[135].

Лекция Барченко затянулась допоздна, и потому собравшиеся пригласили докладчика «пожаловать в день следующего собрания, когда могли бы состояться прения по докладу». А несколько месяцев спустя (17 апреля) Барченко выступил перед мироведами с новым докладом «Антропогения мистических теорий», в котором «осветил вопрос об этих теориях, мифах, структуре религий, происхождении их с точки зрения древней и современной науки»[136]. Это выступление Барченко, по отзыву известий РОЛМ, тоже затянулось до полуночи, «вызвав напряженное внимание аудитории». И опять — демонстрация многочисленных диапозитивов, изготовителем которых, как и в первом случае, очевидно, был А.А. Кондиайн.

Приблизительно в это же время — еще до окончания Педагогической академии — Барченко неожиданно загорелся идеей отправиться в путешествие на Восток — в Монголию и Тибет. Толчком послужила только что прочитанная книга об Агарте Сент-Ива д'Альвейдра, которую он, очевидно, позаимствовал у Владимирова.

«В период 1920–1923 гг. в Петрограде я добыл книгу Сент-Ива де Альвейдера, о которой мне рассказывал Кривцов. В этой книге Сент-Ив де Альвейдер писал о существовании центра древней науки, называемого Агартой, и указывал его местоположение на стыке границ Индии, Тибета и Афганистана»[137].

Напомню читателю, что д'альвейдровский трактат-откровение «Миссия Индии в Европе», опубликованный в 1886 г. и тут же уничтоженный автором за исключением одного экземпляра, был переиздан в Париже в 1910 г. — вскоре после смерти французского оккультиста — обществом «Друзей Сент-Ива» во главе с Папюсом. В предисловии к этой книге издатели сочли необходимым отметить, что создание «Миссии Индии» является результатом исследований их наставника «сперва интеллектуальных, а затем астральных» (считается, что Сент-Ив лично побывал в Агарте в астральном теле, благодаря практике «раздвоения»). В русском переводе интригующее «свидетельство» об Агарте появилось в 1915 г. по инициативе питерских почитателей французского эзотерика. Книга была опубликована крошечным тиражом в издательстве «Новый человек» А.А. Суворина и вскоре стала раритетом.

О местонахождении Агарты в книге Сент-Ива, между прочим, говорилось весьма туманно — только то, что подземная страна находится «в некоторых областях Гималаев». Барченко же в отличие от д'Альвейдра называл два совершенно конкретных центра «доисторической культуры» в пределах Тибетского нагорья. Это, во-первых, расположенная в северо-западном углу горной страны Шамбала, которую он, очевидно, отождествлял с Агартой, и, во-вторых, «область Саджа»[138]. Последний топоним является искаженной формой «Сакья» — так называется древний монастырь одноименной школы монахов-«красношапочников», находящийся на юге Тибета, во владениях Панчен-ламы. В записках Э.М. Кондиайн говорится, между прочим, что именно ее муж А.А. Кондиайн — Тамиил — и определил географические координаты Шамбалы, равно как и других центров древнейшей цивилизации, путем расчерчивания поверхности глобуса по некой «Универсальной схеме» (более подробно о ней мы расскажем в отдельной главе).

Следы экспедиционного проекта Барченко — наметки путешествия в Монголию и Тибет — удалось обнаружить в архиве МИДа (АВПРФ), в документах чичеринского Наркоминдела, относящихся к середине 1920 г. Примечательно, что экспедиция именуется в них «научно-пропагандистской» с целью «исследования Центральной Азии и установления связи с населяющими ее племенами»[139]. Состав участников экспедиции намечался таким: два основных члена и шесть человек «прислуги» или конвоя. Среди тех, кто изъявил желание принять участие в путешествии, называются моряки-балтийцы, большевики И.Я. Гринев и С.С. Белаш, чему, впрочем, не следует удивляться. Известно, что в послеоктябрьский период Барченко выступал со своими лекциями на кораблях Балтфлота — рассказывал красным морякам о первобытном коммунистическом обществе и о золотом веке на земле, о Шамбале, где сохраняются по сю пору необыкновенные знания древних. Погибшую доисторическую культуру он характеризовал как некую «Великую Всемирную Федерацию Народов», что, разумеется, не могло не импонировать слушателям, имевшим весьма смутные представления о древней истории человечества. (Любопытная параллель — в 1917 г., почти сразу после Октябрьского переворота, перед балтийскими моряками, а также красноармейцами и чекистами, с похожими лекциями выступал известный писатель-мистик Иероним Ясинский, который, между прочим, был коротко знаком с Владимировым. Ясинский говорил в основном о грядущем коммунизме. При этом, по его собственным словам, он рассматривал большевизм «в свете ницшеанской философии».)[140]. Результатом лекций Барченко, очевидно, и стало обращение в Наркоминдел в 1920 г. моряков Гринева и Белаша. А.В. Барченко едва ли возражал против таких спутников, поскольку был искренне убежден, что отыскать «пути в Шамбалу» могут лишь «люди, свободные от привязанности к вещам, собственности, личного обогащения, свободные от эгоизма, т. е. достигшие высокого нравственного совершенства»[141]. Красные моряки вполне отвечали этому критерию, если только считать непривязанность к собственности — ввиду ее полного отсутствия — показателем высокой морали. Кроме них в документах упоминается также некто Г.Б. Борисов, возможно, сотрудник Наркоминдела.

Присутствие в экспедиционном отряде представителя НКИДа было обусловлено тем, что советское правительство уже давно подумывало о восстановлении отношений с Тибетом, прерванных незадолго до начала мировой войны. В 1918 и 1919 гг. в НКИДе дважды рассматривались проекты экспедиций в Тибет — научной, под руководством востоковедов Ф.И. Щербатского и Б.В. Владимирцова, и военно-политической, предложенной калмыцкими революционерами А.Ч. Чапчаевым и А.М. Амур-Сананом. От обоих проектов пришлось отказаться, главным образом по причине гражданской войны, отрезавшей Центр от Восточной Сибири и Забайкалья, откуда обычно начинался путь в глубь азиатского континента[142].

Как и в случае с экспедицией Щербатского — Владимирцова, Барченко намечал два основных маршрута — короткий: Кяхта — Урга — Юм-бейсэ — Анси — Цайдам — Нагчу — Лхаса и длинный: Кяхта — Урга — Алашань — Синин — оз. Кукунор — Тибетское нагорье — Нагчу — Лхаса[143]. Оба они представляли собой хорошо известные бурятским и монгольским паломникам и торговцам караванные пути, связывавшие Россию (Забайкалье), Монголию и Тибет. Примечательно, что конечным пунктом в проекте Барченко являлась столица Страны снегов — священная Лхаса, где находилась резиденция Далай-ламы, а не монастырь Ташилумпо в Южном Тибете, обитель Панчен-ламы. Затраты на путешествие оценивались по смете в 79 тысяч рублей (неясно, золотых или серебряных). В случае следования кратчайшим маршрутом Барченко, согласно проекту, должен был добраться до Лхасы за 30–35 дней — срок совершенно нереальный; в лучшем случае расстояние между Ургой и Лхасой можно было преодолеть за три месяца. (Доржиев однажды совершил такое путешествие за 72 дня — абсолютно рекордный для своего времени срок!)

Барченко не смог отправиться в Тибет в 1920 г. Что помешало ему — отсутствие ли средств у НКИДа, гражданская война (вторжение «белого» барона Унгерна на территорию Монголии осенью 1920) или другие причины? Если первые два предположения вполне могли бы удовлетворить нас, то о «других причинах» необходимо сказать особо. Дело в том, что летом 1920 г. руководство НКИДа вернулось к проекту Тибетской экспедиции Щербатского. Примечательно, что эта экспедиция, поначалу замышлявшаяся как чисто научная, постепенно трансформировалась в научно-политическо-пропагандистскую. Так, Щербатской после одной из бесед с заместителем Чичерина Л.М. Караханом сообщал в Петроград ученому коллеге академику С.Ф. Ольденбургу: «Что касается Тибета, то они (намек на руководителей НКИДа Г.В. Чичерина и Л.М. Карахана. — А.А.) больше всего желали бы устроить в Лхасе радиостанцию, и он просил моего совета»[144]. Идея большевиков состояла в том, что экспедиция доставит Далай-ламе небольшую радиостанцию в качестве подарка советского правительства, что помогло бы наладить радиосвязь между Москвой и Лхасой через Кабул (куда в качестве подарка афганскому эмиру Аманулле большевиками также была отправлена радиостанция). Щербатской, довольно тесно сотрудничавший с НКИДом в ту пору, однако, отговорился от участия в такой необычной экспедиции и в конце 1920-го отправился с научно-дипломатической миссией в противоположную сторону — в Западную Европу. В результате Наркоминдел взял организацию Тибетской экспедиции в свои руки, заручившись активным содействием Дальневосточного Секретариата Коминтерна, наспех созданной Монгольской народно-революционной партии и уже знакомого нам Агвана Доржиева.

В этом контексте проект Барченко, по-видимому, перестал представлять интерес для Москвы, и Чичерин и Карахан, в чьих руках в то время находились все нити тибетской интриги, спокойно положили его под сукно. Впрочем, формально Барченко не получил отказа — более того, складывается впечатление, что в НКИДе ему обещали положительно решить вопрос об экспедиции в недалеком будущем — по окончании гражданской войны. Так, в декабре 1920 г. он совершил поездку в Москву (это произошло уже после обсуждения в Наркоминделе проекта Щербатского при участии монгольских революционеров и Доржиева), а три недели спустя сообщил в письме акад. В.М. Бехтереву следующее: «Россию я… покину, лишь только представится к тому легальная возможность. Я имею основания надеяться, что такая возможность представится мне не позднее середины лета. В Россию я ранее 10 лет возвратиться возможности не получу». И далее в том же письме еще более конкретно: «В июле я надеюсь получить легальную возможность ехать из России на Восток. Около двух лет я располагаю провести в некотором пункте, находящемся всего в 460 верстах от русской границы, откуда почта ходит вполне регулярно. Таким образом, я буду иметь возможность поддерживать с Вами живую и регулярную связь еще два года…»[145]. После чего Барченко собирался «уйти дальше», в места, не связанные с цивилизованным миром — очевидный намек на путешествие вглубь Тибетского нагорья, в заповедную Шамбалу. В каком «пункте» он намеревался провести два года (по-видимому, изучая тибетский язык и готовясь к основному путешествию), трудно сказать, но речь, скорее всего, идет о Монголии, поскольку именно там должно было начаться его путешествие.

Однако летом 1921 г. Барченко не получил санкции НКИДа (в это время готовилась к отправке в Тибет «секретно-рекогносцировочная экспедиция» красного командира В.А. Хомутникова). Полтора года спустя — уже после возвращения Хомутникова из Тибета в Москву — Барченко вновь пишет Бехтереву о своем предполагаемом путешествии, давая понять, что «формальности по исхлопотанию выезда» должны окончиться в апреле — мае 1923 г.[146]. И вновь неудача. Но в конце 1923 — новый лучик надежды: Главнаука и группа московских ученых, независимо друг от друга, «предпринимают конкретные шаги для связи меня (т. е. Барченко) с Чичериным… для обеспечения средств и разрешения на нашу поездку в Среднюю Азию нынешним же летом» (т. е. летом 1924 г.)[147].

Итак, в течение четырех лет Барченко настойчиво добивался от НКИДа принятия своего проекта. Помочь ему в этом пытались многие люди, в том числе и К.К. Владимиров. В конце мая 1920 г., когда Барченко впервые заговорил о путешествии в Тибет, Владимиров, в то время политуполномоченный ПЧК, зачем-то неожиданно выехал в Москву. Об этой поездке мы узнаем из письма его знакомой Софьи Зарх: «Как съездил в Москву? Получил ли новое назначение?»[148]. Не означает ли это, что Владимиров намеревался принять участие в экспедиции Барченко и пытался привлечь к ее снаряжению руководство ВЧК? Такое предположение не лишено оснований, как мы увидим в дальнейшем.

А тем временем, ожидая решения Москвы, только что окончивший Педагогическую академию Барченко решил оставить Петроград и уехать — по крайней мере до лета 1921 г. — в Мурманск, на берег Баренцева моря. К такому шагу его подтолкнуло, по-видимому, несколько причин. Во-первых, необычайно тяжелые условия жизни в Петрограде, где царили разруха, голод и холод. Вот, например, как рассказывает об этом времени историк и философ Н.И. Кареев: «Вспоминаются холод, тьма, недоедание, безденежье и невозможность многое достать и за деньги. ‹…› Электричества или совсем не было, или пользоваться им можно было только в очень короткие часы, да и керосину тоже не всегда можно было достать. С питанием дело также обстояло очень плохо. Хлеб выдавался только по карточкам в небольшом количестве, доходившем иногда до одной четверти или даже восьмушки фунта в сутки, а не то вместо хлеба отпускался овес, который приходилось парить и дважды пропускать через мясорубку, чтобы делать из него нечто вроде каши. По целым неделям мы не ели никаких жиров, хотя бы растительных, не говоря уже о каком-нибудь мясе, если не считать плохой, жесткой и сухой конины. Чай и кофей заменялись всякими суррогатами и пились, конечно, без сливок, даже без молока, без сахара, вместо которого не всегда можно было достать и сахарин. Белые булки были только предметом воспоминаний»[149].

Другая причина — желание заняться самостоятельной работой, научной и педагогической. Интерес к русскому Северу у Барченко появился довольно давно. В романе «Из мрака», увидевшем свет накануне войны, он пересказывает древнее предание о племени чудь, ушедшем под землю, когда чухонцы завладели его территорией. С тех пор чудь подземная «живет невидимо», а перед бедой или несчастьем выходит на землю и появляется в пещерах — «печорах» — на границе Олонецкой губернии и Финляндии[150]. В то же время расчеты А.А. Кондиайна по «Универсальной схеме» (о чем говорилось выше) показали, что в центре Кольского полуострова в древности находился один из очагов погибшей доисторической культуры — пещерная северная Агарта. Поэтому наряду с путешествием в далекий Тибет Барченко замышляет еще одну экспедицию — в Центральную Лапландию, на поиски следов этой культуры. Осуществить ее было гораздо легче, поскольку советское правительство, приступив в 1920 г. к изучению и освоению огромных природных богатств Севера, всячески содействовало снаряжению экспедиций в этот практически неисследованный регион, суливший в недалеком будущем стать русским Эльдорадо. (Напомним, что постройка Мурманской железной дороги, связавшей Петроград с северным побережьем Кольского полуострова, была закончена перед самой революцией, в 1917 г.) Осенью 1920 г. на Кольский полуостров для геологического обследования Хибинского горного массива отправилась экспедиция акад. А.Е. Ферсмана, за которым последовали десятки других ученых. В том же году уже знакомый нам Н.М. Книпович строит планы ихтиологических исследований на Мурмане в рамках организуемой научно-техническим отделом ВСНХ Северной научно-промысловой экспедиции. Книпович, который в прошлом (в 1898–1901 гг.) уже руководил подобной экспедицией, в 1920 г. был избран в состав ученого совета СНПЭ. Вполне возможно, что именно он подсказал Барченко идею отправиться на Кольский Север.

Собираясь на Мурман, Барченко, однако, не собирался отрываться на долгое время от Питера, где у него в том же 1920-м завязались дружеские отношения с акад. В.М. Бехтеревым и рядом других ведущих сотрудников Института мозга. Но об этом в следующей главе.

Глава 3. В поисках утерянного знания

1. Сотрудничество с В.М. Бехтеревым

Когда и при каких обстоятельствах Барченко познакомился с Бехтеревым, мы не знаем. Возможно, это произошло еще в те годы, когда он ставил свои оригинальные эксперименты с «мозговыми лучами» и сотрудничал с «частными лабораториями». Любопытно, что его дипломная работа в Педагогической академии, по сведениям Э.М. Кондиайн, называлась «Сон, спячка, угнетение», т. е. была посвящена психологическим проблемам. Однако по-настоящему со знаменитым ученым Барченко сблизился лишь в 1920-м. Достоверно известно, что в этот период он несколько раз посещал Бехтерева у него на квартире. Так, однажды он привел к нему на консультацию свою пациентку, некую Веру Князькову. (Подробно о ней и ее странной болезни Барченко рассказывает в своем первом письме к Бехтереву, см. Приложения.) Осенью того же года, узнав о планах Барченко — о том, что тот собирается совершить поездку в Мурманск для подыскания себе работы, а затем в Москву по делам своей тибетской экспедиции, Бехтерев просит его о ряде услуг — привезти для института с Севера образцы океанской фауны, а также достать ему в Москве экземпляр романа «Доктор Черный» (!). Кроме этого договорились, что по возвращении с Мурмана Барченко выступит в ученой конференции института мозга с сообщением о своих многолетних изысканиях в области древнего естествознания, и даже назначили дату — 10 ноября.

Барченко, однако, не смог вернуться в Петроград к этому сроку. Его выступление перед сотрудниками института состоялось два месяца спустя, 10 января 1921 г. Доклад Барченко, составленный в форме тезисов («положений») и озаглавленный «Дух древних учений в поле современного естествознания», был задуман по сути как своего рода научная защита теории «Древней науки». «В заседании 10-го я прочту сначала „положения“ в полном объеме, а за сим, с листа же, буду предлагать на обсуждение каждый пункт отдельно, — писал Барченко Бехтереву накануне выступления. ‹…› — Если „защита“ мною своих „положений“ от возражений произведет на Вас впечатление серьезности, Вы, быть может, не откажете установить между мною и Институтом определенную конкретную связь, предложив Конференции мое сотрудничество в качестве ассистента по кафедре, какую сочтете для такой работы подходящей».

Установление такой связи с бехтеревским институтом Барченко считал необходимым, во-первых, в чисто научных целях — чтобы «иметь возможность вести систематическую работу в конкретных рамках, в контакте с людьми, коим я в полном объеме доверяю». И, во-вторых, чтобы «аргументировать» перед своим мурманским начальством необходимость поездок в Петроград и по Кольскому полуострову. («Если мои отношения к Институту не будут легализованы в фиксированной форме, я не получу досуга для работы по интересующему Вас вопросу и рискую застревать в Мурманске в моменты, наиболее удобные для контакта с работающими в Петрограде».) В этом же письме Барченко сообщает о своем намерении пригласить «из лопарских становищ» в Мурманск и Петроград «интересных для нашей работы перцепиентов», для участия в экспериментальных исследованиях Бехтерева[151]. Речь идет, скорее, всего о людях, обладающих паранормальными, или, как в то время говорили, «метапсихическими», способностями — о шаманах и лицах, пораженных особой болезнью, которую Александр Васильевич называет «лопарским испугом». При этом Барченко подчеркивает свою полную незаинтересованность в каких-либо материальных выгодах: «Ни жалованья, ни пайка по сей должности мне не нужно».

Прочитанный Барченко доклад вызвал большой интерес у собравшихся и положил начало его сотрудничеству с Институтом мозга, которое продолжалось, по крайней мере, до середины 1924 г. Идя навстречу пожеланиям Барченко, ученая конференция в заседании 30 января избрала его — по предложению Бехтерева — своим представителем («членом») на Мурмане и официально командировала в этом качестве «на побережье Ледовитого океана и в Лапландию для обследования явления, известного под именем „мерячение“»[152].

«Мерячение» (эмиряченье) — это психическое заболевание, нечто среднее между припадком истерии и шаманским трансом. Особенно часто оно наблюдалось в ту пору среди коренного населения Крайнего Севера и Сибири (якутов, юкагиров, ламутов, айнов, забайкальских бурят), а также у малайцев, называющих его «прыгучкой» (юмпинг, джампинг), что позволило Н.А. Виташевскому говорить о мерячении как о «первобытном психоневрозе». Вот как описывает типичный припадок («мэнэрик») у женщины-якутки один из исследователей С.И. Мицкевич: «Сознание делается спутанным, появляются устрашающие галлюцинации: больная видит черта, страшного человека или что-нибудь подобное; начинает кричать, петь, ритмично биться головой об стену или мотать ею из стороны в сторону, рвать на себе волосы»[153]. Мэнэрик может продолжаться от одного-двух часов до целого дня или ночи и повторяться в течение нескольких дней. Якуты обычно объясняют припадки порчей или вселением в тело злого духа («мэнэрика») и потому говорят в таких случаях: «бес мучает». По сообщению Мицкевича, «про „мэнэриков“ ходят среди населения разные рассказы, например, что они могут себя прокалывать насквозь ножами и это не оставляет следов, могут плавать, не умея держаться на воде в обычном состоянии, петь на незнакомом языке, предсказывать будущее» и т. д.[154]. Одержимый «духом» во многом подобен шаману и обладает силой и способностями шамана, что, по мнению ученых, роднит мерячение и шаманство. Различие между ними состоит лишь в том, что «мэнэрик» вселяется в больного против его воли, а шаман вызывает «духа» по своей воле и может повелевать им. Интересно, что среди русских крестьян, особенно среди мистических сектантов, встречалось похожее заболевание, которое в народе обычно называли кликушеством. Русские ученые, в том числе В.М. Бехтерев, обратили на него внимание и стали исследовать еще в конце XIX века[155].

Кроме В.М. Бехтерева у Барченко завязались отношения еще с несколькими ведущими сотрудниками Института мозга — В.П. Кашкадамовым, А.К. Борсуком и несколько позднее с Л.Л. Васильевым. Почвой для сближения с этими учеными наряду с парапсихологией (метапсихизмом) была также и восточная (индийская и тибетская) медицина, особенно привлекавшая к себе в те годы западных исследователей.

Василий Павлович Кашкадамов (1863–1941), известный врач-гигиенист, заведующий лабораторией школьной и умственной гигиены и позднее созданной им гигиенической лабораторией; в 1898–1900 гг. находился в командировке в Индии, где изучал чуму и способы борьбы с ней, перенимал опыт туземных врачей. По возвращении в Россию прочитал доклад «Об индусской фармации» и опубликовал «Краткий очерк индусской медицины» (СПб., 1902). Кашкадамов был убежденным сторонником профилактической медицины и, как и Барченко, ратовал за применение природных методов — воздушных и солнечных ванн — в оздоровительных целях. Особенно настоятельно он пропагандировал в 1920-е гг. чрезвычайно популярную до революции систему датского врача И.П. Мюллера, представлявшую собой комбинированное воздействие на организм человека воды, воздуха, массажа и дыхательных упражнений[156].

Леонид Леонидович Васильев (1891–1965), физиолог-рефлексолог и парапсихолог, увлекался в молодости теософией, выписывал издания Теософского общества в Лондоне, что, по-видимому, и подтолкнуло его к изучению таинственных «психических феноменов». Не меньший интерес Леонида Леонидовича вызывала и тибетская медицина, получившая распространение в Петербурге в начале 1900-х гг. благодаря успешной практике тибетского врача П.А. Бадмаева. Рассказывают, что незадолго до революции Васильев вместе со своим камердинером совершил путешествие в Тибет, присоединившись к каравану буддийских паломников[157]. Впоследствии он вспоминал об одной довольно необычной водной процедуре, которую ему однажды довелось наблюдать в этой стране, — тибетские монахи ходят или стоят неподвижно в проточной воде горного ручья, одновременно вращая установленные там же молитвенные барабаны. (Процедура эта, как кажется, носила скорее профилактический, чем лечебный характер.) Какое-то время пытливый путешественник провел в уединении в пещере, занимаясь созерцательной практикой, что поразительным образом напоминает некоторые страницы «Доктора Черного». Ученый продолжил изучение тибетской медицины в 1920–1930 гг. под руководством Н.Н. Бадмаева, племянника П.А. Бадмаева. В Институте мозга в начале 1920-х Л.Л. Васильев работал ассистентом рефлексологической лаборатории Бехтерева, а затем возглавил физиологическую лабораторию с отделом внутренней секреции. О новой науке парапсихологии и проводившихся Бехтеревым исследованиях в этой области он увлекательно рассказал в двух научно-популярных книгах: «Тайные явления человеческой психики» (М., 1959) и «Внушение на расстоянии» (М., 1962).

Алексей Константинович Борсук (1882 —?) изучал проблемы психологии, психотехники, методики основных трудовых процессов и педологии; наряду с работой в бехтеревском институте он заведовал кафедрой психологии в Государственном институте физкультуры[158].

Бехтерев, Кашкадамов и Борсук явно симпатизировали Барченко, и именно этих троих людей незадолго до отъезда на Мурман он посвятил на квартире у Бехтерева в свою тайну — тайну «Древней науки». В письме Барченко Бехтереву в начале 1921 г. мы читаем: «До 16 января я просил бы Вас, в случае если Вы принципиально согласны с предложенным мною планом, собрать у себя группу привлекаемых к работе лиц (предпочтительно не более двух человек, кроме Вас), коим Вы безусловно доверяете. Этой группе я постараюсь с возможной полнотой осветить окраску того течения, коему я служу, мое отношение к этому течению и мотивы, заставляющие это течение входить в контакт с Вами. Это необходимо уже потому, что Вы меня изволили посвятить в Ваше представление о „посвящении“ в лице добрейшего д-ра Рябинина[159]». (См. Приложения.) В дальнейшем, во время одного из приездов в Питер, А.В. Барченко намеревался представить объединенной вокруг Бехтерева группе ученых проект «органа», который следовало создать в структуре института, в виде отдельной «секции» при «комиссии» Бехтерева, для осуществления задуманной им серии опытов.

Но о чем, собственно говоря, Барченко ведет речь?

Институт по изучению мозга и психической деятельности был учрежден по инициативе В.М. Бехтерева весной 1918 г. с целью «всестороннего изучения человеческой личности и условий правильного её развития»[160]. Через полтора года — в середине ноября 1919 г. — Бехтерев выступил на одном из заседаний ученой конференции (объединявшей всех сотрудников института и аффилированных с ним учреждений) с докладом: «Воздействие на поведение животных путем непосредственного (бессловесного) внушения», в котором представил результаты своих экспериментов в Москве по передаче мысленного внушения дрессированным собакам В.Л. Дурова. Тогда же УК приняла решение об образовании особой «Комиссии по мысленному внушению», поставив перед ней задачу — «всесторонне изучить описанные докладчиком факты и произвести дальнейшие аналитические опыты над животными»[161]. (По-видимому, эту комиссию и имеет в виду Барченко.)

Суть этих опытов, впоследствии получивших большую известность в России и на Западе, состояла в выполнении собаками знаменитого дрессировщика задуманного людьми действия — побежать туда-то, сделать то-то и т. д.[162]. (Поначалу они ставились на квартире В.Л. Дурова, а затем в зоопсихологической лаборатории А.Л. Чижевского, устроенной в дуровском зверинце — «Уголке» — на Божедомке.) О том, в каких невероятных, почти фантастических условиях В.Л. Дурову приходилось жить и работать в те годы, свидетельствует следующий отрывок из письма Бехтереву:

«На Арбате у меня на квартире, где Вы в прошлом году изволили быть, охотно согласились работать со мной в качестве сотрудников проф. Г.А. Кожевников, проф. Ф.Е. Рыбаков и неоднократно описывавший моих животных И.А. Лев. Мы все с интересом занимаемся до поздней ночи в единственной отапливаемой комнате, где помещается вся моя семья (я, больная жена, дочь и внук), а на кровати, под кроватью мои шесть собак, кошки, попугай, крыса; из соседней же комнаты постоянно доносятся крики петуха, уток, китайских гусей, свист морских свинок. Вот приблизительно в какой обстановке приходится работать…

Жизнь идет странно. Утром торопливо пишу свои записки, днем плетусь пешком или еду на своем верблюде по Москве из учреждения в учреждение, шмыгаю от стола к столу и ожидаю на лестнице нужных людей. Укажу как на курьез, что ношу в своем кармане чернила с пером: Анатолий Васильевич [Луначарский] на ходу подписывает мои бумаги на кремлевской стене (его положительно рвут на части). Но я, несмотря на ужасную новомодную волокиту и бюрократизм, упрямо ломаю препятствия и иду к намеченной цели. Подчас и мое прославленное терпение подходит к концу…

Да, если бы, дорогой Владимир Михайлович, возможно было бы мне с семьей бросить все и отдохнуть хотя бы месяц в санатории, покончить с пресловутой славой, бурно кочующей артистической жизнью и отдаться всецело науке в удобной лабораторной обстановке да еще под Вашим наблюдением, тогда, профессор, многое можно бы сделать! Не только в области внушения, я смог бы вложить свой кирпичик [и] в здание общечеловеческой культуры, но это одни мечты, а действительность — я только одна из щепок, когда лес рубят…»[163].

В 1920 г. Бехтерев сделал еще несколько докладов по теме своего исследования. К началу 1922 г. в состав «Комиссии по мысленному внушению» входило 8 человек: сам Бехтерев, А.К. Борсук, Л.Л. Васильев, В.Н. Мясищев, А.Г. Иванов-Смоленский, И.П. Казначенко-Триродов, И.А. Попов, В.И. Рабинович. Вскоре — 9 марта 1922 г. — комиссия решила расширить сферу деятельности путем включения в число изучаемых явлений «явления гипноза у человека и животных, внушения словесного и мысленного, автоматизма, экстериоризации, ясновидения (и яснослышания) и физического действия магнита». А месяц спустя в комиссию дополнительно ввели еще шесть человек, «ближе знакомых с психическими феноменами», — специалистов по оккультным наукам.

Отметим попутно, что опыты по изучению ясновидения (и яснослышания) велись в институте, начиная с 1920 г. В качестве испытуемых в них участвовало несколько человек, в их числе некто В.К. Пригоровская, для обследования которой была даже создана специальная комиссия во главе с докторами Г.В. Рейтцем и А.В. Дубровским. В личном архиве В.М. Бехтерева сохранились записи, сделанные Пригоровской в 1920–1924 гг. Приведем два небольших отрывка из них:

Четвёртое измерение

Четвертое измерение может быть постигнуто при условии отречения от обыденных форм материальной жизни, отречения от своих пяти чувств и проникновения с помощью интуиции в область беспредельности и безмерности пространств. Это чувство живет в нас, нами руководит, но в сознание наше не укладывается. Почему? Потому что нет полной возможности отрешиться от своего «я» физического. Тот, кто может, проникается [этим чувством], как, например, йоги — люди, наделенные способностью глубокого самогипноза и медитации.

Четвертое измерение как бы составляет баланс наших трех, по наличности пяти чувств, и их влияние на нас затемняет возможность отрешиться от своей физической стороны. Постепенно четвертое измерение будет входить и проясняться в жизни. Ряд художников, поэтов, философов, ученых и всех людей, поднятых от земли в момент творчества, переходят в четвертое измерение. Обыденным натурам пока это неуловимо. Тут человек всегда находится при своих пяти чувствах, а во время творчества бывает глубокая отрешенность от мира настоящего и проникновение в иные переживания, мало соответствующие данной минуте.

Четвертое измерение — это область подсознания, это интуитивное проникновение в область будущего, это полет вселенной, уловимый лишь теми, кто может отречься от действительности и отдаться мировому движению без напряжения и личной воли.

О яснослышании

«Яснослышание — дар, способствующий тебе общаться с потусторонним миром, получать от него все то, что ты можешь усвоить и опять-таки с помощью интуиции и прежде всего с помощью подсознания и сознания. Интуицию собственно можно назвать сверх-сознанием…»[164].

К декабрю 1922 г., когда Барченко вернулся с Мурмана, «Комиссия по мысленному внушению» приобрела окончательную структуру, включавшую в себя семь основных секций, по изучению: 1) психических феноменов личности, 2) явлений телепатии и ясновидения, 3) гипнотизма и магнетизма, 4) экстериоризации и излучений, 5) автоматизма и раздвоения личности, 6) медиумических явлений, а также 7) секцию литературно-редакционную. Руководил комиссией выборный президиум в составе: председатель (акад. В.М. Бехтерев), товарищи председателя (А.К. Борсук и Л.Л. Васильев), ученый секретарь (В.А. Подерни) и члены (В.П. Кашкадамов и А.М. Нилус).

9 мая 1923 г. комиссия отметила торжественным заседанием первый год своей деятельности, а 22 мая получила название «Комиссии психических исследований» (далее КПИ). В этом новом статусе КПИ обратилась с ходатайством в Наркомпрос РСФСР о регистрации ее «в качестве постоянного научно-исследовательского и научно-контрольного органа Русского национального комитета психических исследований».

Новый расширенный состав комиссии был весьма представительным и включал в себя два с половиной десятка самых разных специалистов:

1. председатель: акад. В.М. Бехтерев

2. зам. председателя: проф. А.К. Борсук

члены:

3. проф. В.П. Кашкадамов (гигиенист)

4. проф. А.А. Петровский (физик)

5. проф. А.В. Сапожников (химик)

6. проф. П.Г. Бельский (дефектолог)

7. проф. А.П. Петров (доктор медицины)

8. доц. Н.Н. Пэрма (физиолог)

9. доц. Л.Л. Васильев (физиолог)

10. П.К. Тимофеевский (невропатолог)

11. В.И. Рабинович (невропатолог)

12. Н.Б. Закс (терапевт)

13. Н.А. Панов (невропатолог)

14. В.Н. Финне (невропатолог)

15. Э.В. Яблонский (невропатолог)

16. В.М. Карасик (психиатр)

17. В.М. Погорельский (невропатолог)

18. ассистент Н.Д. Никитин (психолог)

сотрудники:

19. Н.И. Лихов (эксперт судебной фотографии)

20. В.А. Подерни (физик)

21. А.М. Нилус (техник)

22. Г.О. Лобода (фототехник)

23. А.М. Антоновский (статистик)

24. В.Ф. Дудкин (механик)

25. Н.А. Энгельгардт (литератор)[165]‹Сноска ›.

О конкретных исследованиях, проводившихся в названных выше 7 секциях КПИ, позволяет судить следующий отрывок из отчета института за период с 1 октября 1922 по 1 июля 1923:

«Деятельность комиссии состоит из научно-исследовательской работы ее секций и периодических закрытых научных заседаний комиссии, на которых рассматриваются текущие организационные и технические вопросы и делаются научные доклады, рефераты и сообщения по интересующим комиссию вопросам.

Секции ведут оригинальные исследования, проверяют работы других авторов и изучают литературу вопроса.

Секция по изучению психических феноменов личности, руководимая проф. В.П. Кашкадамовым, ведет анкетное и экспериментальное исследование сенситивов и лиц, обладающих медиумическими способностями. В настоящее время ею составлена анкета, программа изучения психических феноменов личности и приступлено к исследованию ряда сенситивов и обработке анкетного материала.

Секция по изучению гипнотизма и магнетизма, руководимая проф. физиологом Л.Л. Васильевым, ведет исследование гипноза, транспозиции внушенных состояний, действия магнетических пассов, психофизиологического действия магнита и др. родственных им явлений (орг. работы Л.Л.Васильева, Б.Н. Финне, П.Т. Бельского и Н.А. Панова).

Секция по изучению явлений телепатии и ясновидения, руководимая В.А. Подерни, ведет исследования условий синхронной и асинхронной интерцеребральной телепатической индукции по зрительно-перцепторному методу (метод В.А. Подерни).

В настоящее время секцией заканчивается большая работа по изучению условий непосредственной передачи мысленных и зрительных репродукций одного человека другому, содержащая в себе весьма значительный фактический материал.

В числе достижений секции можно отметить получение рисунков, передаваемых при помощи телепатической индукции, установление закономерности в возникновении индуцированных репродукций, установление факта асинхронной телепатической индукции и разработку метода ее исследования.

Оригинальные работы в этой области также ведут проф. А.К. Борсук и проф. Л.Л. Васильев.