Не моргай!

– По вторникам я остаюсь помогать мисс Сазерленд мыть губки для доски, – объяснила она.

Я не знал, что сказать дальше, поэтому мы оба просто секунду стояли, глядя друг на друга. У меня, казалось, распух язык, и я вроде даже начал немного потеть. Я тяжело сглотнул, а затем сказал это. Эти два идиотских слова.

– Ладушки-оладушки.

Естественно, Каролина как-то странно на меня посмотрела. И правда, как ещё можно было на меня посмотреть? Мы оба простояли так, как мне показалось, ещё целый час, а потом она сказала немного грустно: «Пока, Мэтт». Она повернулась и пошла к классной доске, где начала собирать губки.

Ладушки-оладушки?

Идиот.

Вот сейчас, пиная камушки по тротуару на Магнолия-авеню, я знаю, что должен был сказать вместо этого. Когда Каролина Спенсер ответила, что останется после школы, чтобы мыть губки, я должен был сказать:

«Вау, ты помогаешь мисс Сазерленд? Это круто. Я тебя подожду. Тогда тебе не придётся идти домой одной».

Я киваю. Ага. Вот что нужно было сказать. Идиот.

Я нахожу ещё один камешек и пинком отправляю его по тротуару в кусты.

Или, понимаю я, я должен был сказать:

«Я тоже останусь и помогу тебе».

Да. Вот что нужно было сказать. Это было бы идеально. Я должен был предложить ей помощь. Быть великодушным, заботливым, благородным. Да, это то самое слово. Вот каким я должен был быть.

Благородным.

Но нет.

– Ладушки-оладушки, – бормочу я вслух и легонько качаю головой. Откуда вообще взялись эти слова?

Я натыкаюсь на большой камешек. Он размером с четвертак, и я пинаю его изо всех сил.

Он отскакивает от тротуара и падает в канаву. Там он со звоном ударяется о что-то металлическое, что-то, что издает гулкий глухой звук. Я присматриваюсь, и мой взгляд притягивает золотой отблеск в водостоке. Я подхожу ближе, и – вы можете в это поверить – это лампа, лежит прямо там, в канаве.

Но это не такая лампа, которая есть в каждом доме. Это такая лампа, которую нужно потереть, чтобы из неё вылетел джинн. Она вся поцарапанная, медного цвета и размером с футбольный мяч.

«Клёво», – говорю я вслух, не обращаясь ни к кому, и уж точно не к Каролине Спенсер, которая, я полагаю, всё ещё отмывает губки для доски и будет проходить здесь ещё только минут через десять.

«Бейсбол, думай о бейсболе», – убеждаю я себя.

Затем я поднимаю лампу.

Я беру её за маленькую ручку. Она тёплая, а вокруг её основания выгравирована длинная змея. Я начинаю тереть её одной рукой, потому что это и нужно делать с такими лампами, так ведь? Я хочу сказать, кто бы не попробовал? Конечно, я знаю, что ничего не произойдёт. Эта лампа – просто хлам, который кто-то выбросил в сточную канаву. Но вокруг никого нет, и это довольно заманчиво, так что я бормочу себе под нос, потирая лампу, – просто ради забавы.

– О, великий джинн из лампы, – бормочу я. – Я призываю тебя.

И тут – представьте себе – лампа начинает дымиться. На полном серьёзе.

Будто из неё вырывается пар, как из закипевшего чайника с узким носиком. Я вздрагиваю и роняю лампу, и она со звоном летит обратно в канаву.

А потом – Ш-ш-ш! Бум! Пуф! – в воздухе парит джинн. Вот так запросто. Настоящий джинн. У него фиолетовая повязка на голове, жилетка в тон и козлиная бородка.

– Кто вызвал меня из моего сна? – вопрошает он. У него низкий голос, который эхом разносится по всей Магнолия-авеню. На соседней улице бродят несколько ребятишек, но они не оборачиваются на меня, и я понимаю, что они не могут видеть или слышать джинна. Наверное, могу только я.

С ума сойти, правда?

У меня отвисает челюсть, и я корчу то, что моя мама называет «рожа быть-не-может». Я изо всех сил моргаю, но всё это абсолютно реально. Передо мной самый настоящий джинн, парит прямо над пожарным гидрантом посреди Магнолия-авеню.

Джинн пристально смотрит на меня. Его нижняя часть туловища уходит в лампу, так что я не могу определить, есть у него ноги или нет.

Я выхожу из своего лёгкого транса и понимаю, что джинн задал мне вопрос. Я отвечаю: «О, кажется, это я, э-э, вызвал тебя».

Он оглядывает меня снизу вверх, переводя взгляд с ботинок на колени, на грудь и, наконец, мне в глаза. Он облизывает губы.

– Я Мэтт, – неловко представляюсь я. Я поднимаю одну руку и легонько ею машу.

И тут же об этом жалею.

Джинн как бы дрейфует в воздухе, как воздушный шарик на верёвочке.

– Одно желание, – произносит он, и его глаза начинают сужаться.

Он поднимает один палец вверх. На всех его пальцах, даже на больших – кольца.

– Я исполню одно твоё желание. Не больше. Затем я вернусь в свой сон.

Я думал, у меня три желания, а не одно. Разве обычно не такой расклад? Но я слишком поражён, чтобы что-то возразить, поэтому я встряхиваюсь и пытаюсь сосредоточиться на том, что происходит.

– Открой мне своё сокровенное желание. – Джинн раскрывает руки, словно для объятия. – Произнеси его вслух, Мэтт, и твои мечты сбудутся.

«Твоё сокровенное желание. Твои мечты сбудутся». Эти слова эхом звучат у меня в голове, и я думаю о – вот уж удивительно – о Каролине Спенсер.

Но затем я даю себе внутреннюю пощёчину.

Видите, я, может, и идиот, но я не дурак.

Я читал книги. Я видел фильмы. Я знаю, как это работает.

Желания никогда не исполняются так, как вы их задумываете. Никогда. Вот о чём я говорю.

Предположим, я попрошу у этого джинна миллиард долларов. Вероятно, произойдёт следующее: я загадаю своё желание и протяну руки, чтобы ловить деньги, падающие с небес. А потом, пока я буду там стоять и пялиться вверх, подойдёт какой-нибудь человек с папкой в руках и очень официальным именем – вроде Монтгомери Макалистер – скажет мне, что мои родители только что трагически погибли в автокатастрофе. Он скажет, что мои родители были застрахованы на кругленькую сумму и теперь я богат.

Вуаля! Мое желание исполнено! И я проведу остаток жизни одиноким сиротой.

Или, скажем, я пожелаю стать лучшим в мире бейсболистом. В следующее мгновение я буду делать хоум-раны на финальных подачах, и все будут выпрашивать у меня автограф. У меня будет свой личный помощник, агент и представитель прессы, а потом однажды я проснусь в какой-нибудь роскошной постели и пойму, что я всего лишь обманщик. В глубине души я буду знать, что любой другой бейсболист на Земле заработал свой успех тренировками и упорным трудом. Но не я. Я этого просто пожелал.

Я проведу остаток жизни, чувствуя себя ленивым обманщиком. Не думаю, что мне бы это понравилось. Точно нет.

Так работают желания. Это называется ирония. Или комическая справедливость. Или что-то вроде того.

Нет уж, спасибо!

Так что да, есть этот джинн – настоящий джинн, который парит передо мной в своих штанах из облаков пара – и, конечно, в глубине (ладно, на поверхности) моего сознания есть Каролина Спенсер – зеленоглазая, заправляющая волосы за уши Каролина Спенсер – я на минуту задумываюсь и смотрю на джинна. У него дьявольская ухмылка, которую я раньше не замечал. А ещё у него голодные глаза. Он скользит по воздуху и облизывает губы в ожидании, и тогда я говорю ему: «Нет, спасибо. Мне не нужно никаких желаний».

Джинн скрещивает руки на груди и хмурится.

– Можешь вернуться в свой, ммм, сон, – говорю я. – Извини, что побеспокоил тебя.

Брови джинна опускаются, сливаясь в одну большую бровь, тянущуюся через весь лоб. Он выглядит недовольным.

– Ты вызвал меня, – возмущается он.

– Да, – я отвечаю. – Я сожалею об этом. Я правда не знал, что ты там. – Я указываю на лампу. – Я просто баловался.

Поднялся ветерок, и джинн заколебался в воздухе.

– Ты загадаешь желание, – заявляет он.

Я понимаю, что это не просьба. Я думаю, что никто никогда прежде не отказывал этому джинну, и очевидно, ему это не нравится. Он снова облизывает губы – его тонкий язык быстро выстреливает и прячется обратно. Он подлетает ближе, паря почти надо мной, и его глаза вспыхивают огнём.

Теперь я знаю точно.

От этого джинна добра не жди. Этот джинн – беда.

Я ни за что не буду загадывать желание. В моей груди образуется комок, и я делаю несколько шагов назад.

– Ты желаешь богатства? – спрашивает джинн. Он произносит это тихо и как-то угрожающе.

Я ничего не отвечаю.

– Ты желаешь славы? – снова спрашивает он.

Он хочет меня уничтожить. Я это вижу. Он был в своей лампе бог знает сколько, и он умирает от нетерпения вернуться к своим прежним делам и губить людей, используя их желания. Это очевидно. Но он может добраться до меня, только если я чего-нибудь пожелаю, поэтому я держу рот на замке.

– Или ты желаешь быть с кем-то особенным? – лукаво спрашивает он.

Я молчу, но мое лицо, должно быть, меня выдаёт, потому что джинн довольно произносит: «А-а-а-а! Тебе стоит только произнести её имя, и она будет твоей!»

В моём воображении сияют зелёные глаза Каролины, но правда в том, что я не испытываю ни капельки искушения. Конечно, я наверняка всё испортил этим «ладушки-оладушки». Но я знаю, что это желание погубит меня. Хуже того, оно погубит и её. Потому что джинн предлагает не любовь. Он предлагает рабство – рабство для Каролины Спенсер.

Ну то есть, предположим, что я действительно желаю её, что я произношу это вслух, «я желаю Каролину Спенсер!».

Тогда что? Она моя, вот так просто? Я владею ею? Она должна делать всё, что я скажу?

Нет. Это не то, чего я хочу. Это не… благородно. Поэтому я снова говорю: «Мне не нужно желаний», – и собираюсь уйти.

Джинн следует за мной. Его лампа остаётся в канаве.

– Пожелай её, – уговаривает он, плывя рядом со мной. У него низкий и тёмный голос.

– Я ничего не хочу, – отмахиваюсь я и сворачиваю за угол.

– Пожелай её, – снова звучит его тихий повелевающий голос через несколько минут.

– Оставь меня в покое, – не сдаюсь я.

Мы проходим мимо площадки, где ребята играют в бейсбол, – Эли Тёрнер и остальные. Кто-то меня окликает, и я машу рукой, зная, что они не видят джинна. Я поднимаюсь по ступенькам и толкаю входную дверь. Джинн останавливается и хмуро смотрит на дверной косяк, и я понимаю, что он не может войти, пока я его не приглашу. Я понимаю, что если войду внутрь и закрою дверь, то наконец буду свободен. Ему придётся вернуться к своей лампе, и всё будет кончено.

– Пожелай её, – приказывает он в последний раз, и его голодные глаза сужаются.

– Никогда, – отрезаю я; ему пора поискать кого-нибудь более доверчивого, потому что я на это не попадусь.

Я собираюсь закрыть дверь, и джинн произносит: «Посмотрим». Но вот дверь защёлкивается, и всё позади.

Я выдыхаю. Я считаю до десяти. Я смотрю в глазок, и, действительно, его нет. Честно говоря, я очень горжусь собой. Не каждый смог бы устоять. На кухне я беру банан и сажусь за стол. На минуту я задумываюсь, что я мог бы получить – деньги, вечную жизнь, мой собственный остров, который я мог бы разделить с Каролиной Спенсер.

Интересно, правильно ли я поступил. Может быть, был какой-то другой выход – какое-нибудь безопасное желание, которое я мог бы загадать, чтобы оказаться с Каролиной. Может, я мог просто пожелать стереть из её памяти свои «ладушки-оладушки». Но нет. Я должен всё сделать сам.

И никого – вообще никого – нельзя принуждать к любви. Никогда.

Я уже почти доедаю банан, но тут происходит что-то странное.

Внезапно мир словно растворяется в облаке пара – пуф, и я уже не у себя на кухне. Я снова на Магнолия-авеню.

И джинн снова здесь, парит над пожарным гидрантом.

Я так напуган, что роняю банан на асфальт.

– Эй, – я выдавливаю из себя. – Я же сказал тебе, что мне ничего не нужно. Я сказал тебе оставить меня в покое.

Джинн лишь парит и улыбается своей дьявольской улыбкой. Его густые брови опускаются и сливаются в одну большую бровь, и он смеётся громким глубоким утробным смехом.

– О Мэтт, тебя пожелали, – отвечает он, ухмыляясь, и указывает пальцем.

Это она. Каролина Спенсер. Она держит лампу. Она смотрит на меня, и у неё на лице эта её застенчивая улыбка. Она закончила мыть губки в классе мисс Сазерленд и, должно быть, по дороге домой увидела лампу в канаве и подняла её.

– Привет, Мэтт, – тихо произносит она и прячет лампу за спиной. Её зелёные глаза вспыхивают, и я внезапно цепенею. Что-то щёлкает у меня в голове, будто выключается свет, и я забываю о «Ред Сокс», хот-догах в Фенуэй-парке и бейсбольной перчатке, которую мне подарили на день рождения, – навсегда. Я чувствую, как мои глаза стекленеют.

Я забываю обо всём раз и навсегда, потому что разве что-то ещё может иметь значение? Что-то кроме Каролины Спенсер, её зелёных глаз и того, как она заправляет волосы за уши, когда отвечает на уроке истории?

Ведь она здесь, и я здесь. И до конца жизни я буду делать всё, что она захочет. Я пойду туда, куда она мне скажет. Я дам ей всё, о чём она попросит. Всегда.